Предводитель одиннадцатого подразделения

В тот же вечер Коромыслов собрал чемодан и засунул его в багажник. Впрочем, «собрал» — сильно сказано. С самого въезда в дом на Пречистенке, чемодан так и лежал не разобранным. От этого неприятно засаднило на солнечном сплетении. Но вскоре внимание Коромыслова переключилось на другое. Ящики с бумагами. Их было слишком много. Так много, что они даже не умещались в одной комнате. Все эти опостылевшие документы, доносы и незаполненные отчёты в сущности не представляли большой беды, но в совокупности могли наделать дел. Андриан Константинович не хотел подставлять и без того настрадавшегося Зорина. По хорошему всю эту макулатуру следовало уничтожить. Да только как сделать это без шума? Андриан Константинович не был уверен, что за ним не наблюдали. Отчего-то, когда знаешь какую-то тайну, непременно кажется, что её знают и остальные. И поэтому Андриан Константинович решил оставить несколько пар ботинок в прихожей и чашку с недопитым кофе на кухне. А тридцатого числа встал в семь утра и, как ни в чём не бывало, отправился на работу. К вечеру Коромыслова начал колотить озноб. При этом Андриан Константинович совсем не чувствовал беспокойства. Беспокойство давало знать о себе физически. Единственный раз что-то внутри предводителя дрогнуло, когда он вдруг почувствовал солоноватый привкус во рту. Рука сама скользнула вдоль горла. Коромыслов вздохнул свободно — крови не было. Как не было и рубца на шее. Вернее, от него оставалась лишь тоненькая едва осязаемая нить. И то хорошо. В этот раз Коромыслов не взял машины. Он шёл по улице, и яркие огни гирлянд, — зелёные, жёлтые, красные, — бликами скользили по рукавам его черного пальто. Вокруг туда-сюда мельтешили люди. Где-то вдалеке слышались залпы фейерверков, а следом лопающиеся брызги цветного огня озаряли задымленное небо. Проходя мимо одной из слабо подсвеченных витрин, Коромыслов вдруг подумал, что никогда по-человечески не праздновал новый год. Никогда не забегал в магазин перед самым закрытием, не стоял в очереди с полной тележкой шампанского, готовых салатов, фруктов и прочего, никогда не слушал бой курантов… Если бы завтра не предстояло то, что предстояло, Коромыслов, наверное, всё-таки зашёл бы в магазин и взял пару бутылок. Но Коромыслов не взял даже пиво. Какой-то мужчина задел Андриана Константиновича пакетом, скомкано извинился и, поправив перекинутую через плечо ёлку, поспешил дальше. Это вывело Коромыслова из забытья. Он поднял ворот пальто и тоже прибавил шагу. Под его дорогими лаковыми ботинками чвакала пороша стаявшего смешавшегося с грязью снега. Мелкие снежинки били по лицу. Коромыслов снова подумал о камне. Он так и не решил, что будет делать, если ничего не выйдет, и это было удивительно — Коромыслов всегда всё знал наверняка. Он всегда всё знал наверняка, и ему безумно хотелось заменить «если ничего не выйдет», на «когда ничего не выйдет». Перешагнув через порог квартиры, предводитель кивнул вылезшему его встречать Прокофьеву: — Хочешь, прогуляемся на твою старую жилплощадь? *** Там было холодно, очень холодно. И когда от рук предводителя разлетелись золотистые брызги, ветер засквозил в замочную скважину. — Что это? — Слегка подбираясь, Прокофьев вытянул шею. Андриан Константинович хмыкнул: — Мёртвый фантом. Такие часто в брошенных домах встречаются. Ща... Выждав мгновение, Коромыслов тихонечко повернул потемневшую ручку. Чуть слышно щёлкнул скрытый внутри механизм, заскрипели дверные петли. Но не хрипло или простужено, а знакомо и даже приветствующе. От этого звука Прокофьева передёрнуло. Он посмотрел в проём расстилающейся перед ним тьмы, а затем снова обернулся к предводителю. Коромыслов, и тем временем, зажигал новый клубок пламени. Клубок этот тотчас забрызгал искрами. Внутри пылающего шара задрожала жёлтая, похожая на расплавленное масло, сердцевина. — Сейчас, подожди, — прикрыв огонёк ладонями, предводитель зашептал что-то на латыни. Шар застыл, стал янтарным и больше не сыпал огнём. Алистер первый перешагнул через порог. Внутри оказалось даже холоднее, чем ему почудилось сначала. На Прокофьева пахнуло чем-то пресным. Но уже через мгновение и запах, и сквозняк развеялись. В бывшей квартире Алистера было пусто. О пожаре напоминали лишь закоптившийся потолок и почерневшая оконная рама. — Интересно, почему тут никого больше не селили? — Алистер провёл ладонью по стеклу и вдохнул стылый воздух. — Не знаю. Наверное, верховники позаботились. Боялись, что ты камень где-нибудь тут спрятал. Кстати, это было бы очень неплохо. — Думаешь, я бы тебе не сказал? — Ну мало ли что ты мне не говоришь. — Коромыслов зажал в зубах сигарету. Он хотел было полезть за зажигалкой, но вспомнил, что сам держит в руках пламя. — Ты же не сказал мне, что и без моего ведома из дома улетал. — Я не улетал. — Улетал. У тебя вся одежда в звёздной пыли. Откуда, спрашивается? Прокофьев инстинктивно провёл ладонями по рукавам. Эта сцена вдруг напомнила ему момент из одного фильма. — Подумаешь, слегка покружил. Вернулся ведь. — А почему, кстати, вернулся? Ты ведь с самого начала знал, что я барьеры на окна не ставил. — А ты почему барьеры не поставил? В воздухе повис короткий смешок. Коромыслов зажёг ещё одну сигарету и протянул её Прокофьеву. — Так странно, — Алистер пртсел на подоконник. Из-под окон нещадно дуло. Прокофьев вспомнил, что постоянно заклеивал их на зиму, — когда мы только вошли сюда, мне эта квартира чужой показалась, а сейчас — нет. Вспоминать начинаю. — Ну, так, естественно, — Коромыслов чихнул, — оживает. Тут же, кроме тебя, никто больше не жил. Вот она и вспомнила так быстро. Широкая ладонь Андриана Константиновича скользнула по пыльной плитке. — Подумать только, пятьдесят лет закрытой стояла. У тебя тут, небось, раньше всё в цветочных горшках было? — И в окурках. Вот здесь, — Алистер шагнул вперёд, — стоял такой круглый стол, — тут — холодильник с плитой, там — мойка. Плитка какая-то, колонка под потолок. Ну и, по классике жанра, бельевые верёвки через всю кухню. Хорошо тут всё-таки было… — Иначе бы ты сюда не возвращался. Не страшно было улетать, когда… ты камень взял? — Не очень. Я просто встал на подоконник и как-то всё само собой получилось. А вот куда я в тогда полетел, уже не помню. Наверное, куда ветер дул. Алистер опять подошёл к окну. Когда подошвы его стареньких ботинок оторвались от подоконника, ему показалось, что он сам стал воздухом. Или чем-то таким же лёгким как воздух. Небо, бездонное, по-майски синее, наполненное густым благоуханием черёмухи, поглотило его. Зазвенели ранние звёзды. А город становился всё меньше и меньше. Его припудренные пеной белых цветов скверы и парки, аккуратные дома с темными крышами, витиеватые и одновременные ровные, точно прочерченными по линейке улицы можно было обхватить руками. В те короткие мгновения парения над землёй Прокофьев был по-настоящему свободен. Он был счастлив. — В шестидесятых летал по Америкие Потом была Англия и Германия. Потом — Тибет. А потом, — Алистер улыбнулся и пригладил рукой спутанную шевелюру, — потом были семидесятые, и я отрастил волосы. А как ты жил в то время? — Я? — Алистеру показалось, что по глазам Андриана Константиновича скользнула тень.— Да так и жил как сейчас. Ничего особо не изменилось. Менялись только квартиры, а всё остальное… Он махнул рукой и затушил окурок. Отражая свет парящего над смуглой ладонью огонька, блёкло поблёскивали чёрные глаза Андриана Константиновича. Предводитель размышлял о чем-то, и Алистера невыносимо распирало задать вопрос, который мучил его уже второй день. Наконец, Коромыслов сам произнёс вслух то, о чём так долго думал Прокофьев: — Завтра, если ещё не передумал идти, слушаешься во всём меня. Что бы там ни случилось. Ясно? Это следовало понимать так: «Если меня поймают, к стенке я встану один». — Ясно. Прокофьев не спорил. Спорить не было толка. Поэтому Алистер не стал задавать второй вопрос, тоже не дававший ему покоя. «А как ты поступишь, если тебя поймают?» Больше всего Алистер опасался, что предводитель вообще не рассматривает подобного хода событий. Либо пан, либо пропал. Рассудительным Андриан Константинович казался только с виду. «Хорошо, если нас хотя бы не убьют». Забрав потихоньку гаснущий огонёк, Прокофьев прошёлся вместе с ним по коридору, в третий раз заглянул в гостиную и подошёл к тому самому окну, с которого когда-то спрыгнул. Пальцы коснулись оплывшей ручки. Алистер не сказал Коромыслову, но в ту минуту, когда подошвы оторвались карниза, едва ли он был уверен, что взлетит. Умолчал Прокофьев и ещё кое о чём. За неделю до пожара, у него в первый раз открылись раны. Кровь напомнила Прокофьеву, что он давно… не живой? Не это ли толкнуло его взять камень? Послышался негромкий залп. Алистер обернулся, и увидел, как по небу разлетаются цветные искры. Зазвенел смех. Двое детей что-то весело прокричали. Кажется, кто-то открыл шампанское. Уже после, стоя у плиты на кухне предводителя, и дожаривая остаток оставшихся макарон, Алистер на всякий случай кинул в бурлящую сковородку засушенный листик подорожника. У воздушных купцов бытовало поверье, что подорожник приносит удачу. — А знаешь, — взяв банку с томатной пастой, Прокофьев попытался крутануть крышку, но, не справившись, протянул Коромыслову, — хорошо всё-таки, что ты тоже отсюда уезжаешь. А то ещё скучал бы по мне… — По тебе? — Андриан Константинович открыл банку и вернул её Алистеру. — С чего бы? — Да вот, стал бы пол подметать, а там, в паркете, какие-нибудь чаинки застряли. Вспомнил бы меня, да расплакался бы ещё. — Ну конечно! Я уже заебался после тебя бисер из дома выгребать. — Так это, наверное, с хайратника сыпется. — С чего-чего? — Ну, с ленточки такой, которую я на голову повязываю. С висюльками. — Висюльки — это меняет дело. Коромыслов поднялся и, кряхтя, размял руки. — Спина что-то болит. Пойду, полежу. Алистер кивнул. Он знал, что у Коромыслова ничего не болит, но виду не подал . Его самого слегка потрясывало. Вернувшись к сковородке, Прокофьев завозился с заправкой. Томатная паста оказалась слишком густой и подгорала. — Вот ведь зараза… Алистер долил ещё чуть-чуть кипятка. Кулинар из него был неважный, но есть от этого хотелось не меньше. Подцепив пару макарон вилкой, Прокофьев понял, что воды надо было лить всё-таки больше, да и не мешало бы кинуть немного специй. — Андриан?— Алистер отложил вилку и выглянул в коридор, — ты как больше любишь — когда остро или когда не очень? — Делай, как знаешь, — донеслось с той стороны стены. — Тогда остро. От пряного запаха перца у Прокофьева защекотало в ноздрях. Он потёр нос и принялся дальше помешивать макароны. Когда Алистер жил в этом доме ещё на правах квартиросъемщика, он почти не включал плиты. Обедал на работе, завтракал двумя стаканами кефира, а ужин… на ужин вечно не хватало времени. Теперь же всё будто происходило через кривое зеркало. Алистер был счастлив, в эту минуту по крайней мере. Но было в этом что-то чертовски неправильное.