Предводитель одиннадцатого подразделения

— Аль, ну не дёргайся! Вздохнув, Прокофьев попытался поудобнее устроиться на диване. К одной из его штанин была приколота средних размеров булавка, а от неё, в свою очередь, цветными лучами расходилось семь, то и дело натягивающихся нитей. Маша ловко переплетала их между собой. — А можно я за пивом быстро сбегаю? — Нельзя! Что ж, он хотя бы попытался. Алистер вымученно прикрыл глаза. В комнате, где их оставил ждать Коромыслов, не было ни окон, ни часов, но Прокофьев точно знал, что уже темно. За время отсутствия предводителя, они с Машей успели три раза спуститься в буфет и доплести одну фенечку. Алистер даже задремал на полтора часа. Сейчас он тоже пытался уснуть, но сон отчего-то не приходил. В голову Алистера одна за другой лезли навязчивые мысли. Прокофьев очень боялся, что Коромыслов всё-таки решит пойти за камнем без него. Сам не зная отчего, Алистер был абсолютно уверен, что, если Андриан Константинович решится идти один, его обязательно схватят. — Ма-аш, — Алистер лениво наклонил голову и потёр правый глаз, — а у тебя случаем мобильник не с собой? Время бы посмотреть. — Он в комнате, где я пока живу остался. Но я за ним не пойду пока не доплету. А у тебя, что, своего нет? — Разрядился, — Прокофьев махнул рукой. — Слушай, а давай эту фенечку, когда ты её доделаешь, Коромыслову подарим? — А ему разве понравится? — Понравится, куда он денется. А то у нас с тобой чуть ли не по локоть, а у него ни одной нет. — Хорошо, только я ему сама подарю. — Ну, это само собой. — А что он так долго не приходит? — Подвинувшись чуть ближе, Маша расправила спутавшиеся нити и снова принялась переплетать их. — Мы тут с тобой уже целый день сидим, а его всё нет и нет. — Не знаю. Коромыслов говорил, что там какую-то бумажку должен найти. Вот, наверное, ищет. Просто, понимаешь, то самое дело, про которое я смогу тебе рассказать только, когда оно будет сделано, без этой бумажки никак не выйдет. — Да? Интересно как. Но ты же мне потом обязательно всё расскажешь? Прокофьев тихо засмеялся: — Расскажу, конечно. А если и не расскажу, то ты по любому сама всё из меня всё вытянешь. Я тебя знаю. Вот, как вернусь… Алистер осёкся. А ведь он мог вообще не вернуться. — Маш, если я вдруг задержусь слишком сильно, ты меня не жди, хорошо? Я тебя потом сам найду. — А почему ты задержаться должен? — Соболева оставила феничку, и подняла на Алистера до сих пор перепачканные в туши глаза, — с тобой, что, что-то случиться может? — Да нет, это я так. На всякий случай. — Не надо никаких «на всякий случай». Возвращайся, как сказал. Маша снова помрачнела. Насупившись и совсем по-детски поджав губы, она Снова взялась за фенечку. Цветные нитки очень быстро замелькали у Соболевой в руках. Всё-таки не стоило ей ни о чём говорить. — Ты, кстати, мне так и не сказала, чего в коридоре вся расплаканная была? Зорин опять что-нибудь ляпнул? — Да нет — Маша махнула ладонью, — Анна. Она утром очень злая была из-за того, что там у них какой-то дух проказничает. Боялась, что твой Коромыслов опять орать на всех начнёт. — Так вот почему его так долго нет! — Прокофьев заулыбался и хлопнул себя по лбу. — А я то думаю, где он! Духов ловит, чертяга! — Ну, так мне Анна сказала, — Соболева дёрнула плечами, — а потом накричала на меня, потому что я у нее под ногами вертелась. Но ты не думай, так Анна очень хорошая. И умная очень, столько знает! Мне в жизни столько дат не запомнить. А ещё у неё есть брат, Станислав. Он тоже очень умный, но Анна всё равно умнее. Хотя, Станислав никогда на меня ни кричал. Даже комплименты делал. Я сначала испугалась, что он ко мне приставать начнёт, но он не приставал. Он вообще всем всегда комплименты делает. Это от того, что Станислав очень воспитанный. А Анна, ты представляешь, знает наизусть имена всех королей Франции. Это так здорово. Ей нравятся эклеры, Серж Лютенс, Моцарт и Мария-Антуанетта. Анна очень красиво красит глаза, я тоже пыталась так научиться, но у меня пока не выходит. Только когда просто подводкой. Анна всегда ещё наносит фиолетовые или чёрные тени. Чёрный и фиолетовый — её любимые цвета. Ну, ещё красный и светло-голубой. Светло-голубой — это любимый цвет Марии-Антуанетты. У Анны есть бусы такого цвета. Анна вообще очень украшения любит. А ты знаешь, как много она читает! У неё любимая книга «Наоборот». Она говорит, что главный герой отражает её суть. Но когда я сказала, что я не читала эту книгу, Анна очень долго смеялась надо мной. Но я не обиделась. Просто у Анны характер такой… — Ага, — Алистер вдруг понял, что если бы здесь было окно, то он давно бы выкинулся в него. Надо было как-то переводить тему, и, ещё раз потерев глаза, Прокофьев спросил: — Ну как там твоя фенечка? Доплела? — Почти, там чуть-чуть осталось. Сработало. В отличие от Маши, Прокофьев плести браслеты так и не научился. А вот Соболева относилась к этому делу весьма серьёзно. Она даже как-то пробовала учить Алистера. Алистер тщетно пытался, но видит Бог — работа, требующая систематичных действий была ему противопоказанна. Отцепив от джинсов воздушного купца булавку, Соболёва плюхнулась на диван. До этого Маша сидела на полу. — Ну, слава Богу. Пади, простудилась уже. — Да что ты всё за меня волнуешься? Ведь пять раз сказала: мне не холодно. — Ну конечно. Вон, нос какой холодный! Давай чаю поставлю? Алистер набрал в чайник воды. Помимо всего прочего, в комнате была маленькая раковина и две розетки. Маша лишь завела глаза. — Ничего-ничего! Отогреешься — подобреешь! Не хватало только простуду схватить, вон… — Ну как, не заснули тут без меня? — В незаметно распахнувшейся двери возник предводитель. Всё-таки у Коромыслова был талант появляться внезапно. Кивнув застывшему с чайником Алистеру, он улыбнулся: — Ну и мастаки вы курить! Пачка пустая почти. Прокофьев тоже заулыбался: — А я уже и не надеялся, что ты придёшь. Думал, сбежишь по тихому… — Куда же я от тебя теперь денусь? Ну что, пошли? — Подождите! Маша вскочила так резко, что чуть не опрокинула стоящую рядом тумбу. Отстранив Алистера, она цепко схватила руку Коромыслова и повязала на смуглое запястье разноцветную ленту. Видя, как округлились глаза предводителя, Прокофьев расхохотался. — Это ещё что? — Предводитель высвободил руку и осторожно, точно до чего-то очень ядовитого, дотронулся до фенечки. — А это вам подарок, — Маша заулыбалась и покраснела, — от нас с Алистером. — Он что, ещё и плести умеет? — Нет, он подставкой был. — Узнаю его. Ну, спасибо вам. Буду беречь. То, что последнее было сказано с сарказмом, но Собалева не поняла. Привстав на цыпочки, она разом обхватила и Прокофьева, и Коромыслова. — Возвращайтесь, пожалуйста, быстрее. И вообще возвращайтесь. Прокофьев обнял Соболеву в ответ. Коромыслов так и остался стоять столбом. Уже спускаясь по лестнице, он кивнул: — Странная девочка. Давно её знаешь? — Года два где-то. И она не то что странная… просто веселая. — Ясно. — Андриан Константинович покрутил фенечку и спрятал руку в карман. — А можно мне у тебя спросить кое-что? Так, ради интереса. Эта Маша, ты с ней… — Коромыслов, ты дурак? — Алистер едва не подавился слюной, — Маша — ребенок. Для меня, по крайней мере. — Странно, а ведь говорил, что со всеми спишь. — Я другое имел ввиду. А Маша… Маша мне, как дочь, понимаешь? И вообще ей, на минуточку, девятнадцать лет только! — Да ладно-ладно, чего развизжался-то? Толкнув ногой дверь, Коромыслов повязал шарф. Алистер накинул выданное предводителем пальто. — А нефиг фигню всякую спрашивать. Или ты меня ревнуешь? — Горю от ревности. — Кстати, — Алистер поправил предводителю воротник, — ты нашёл это… ну, то, что искал? — Нашёл, — Андриан Константинович сухо усмехнулся, и Прокофьев понял, что что-то всё-таки не так. Миновав вестибюль, они с Андрианом Константиновичем вышли на улицу. Холодный ветер неприятно дунул в лицо. Прокофьев поёжился и получше запахнул пальто. Коромыслов достал ключи: — Садись в машину. Да не назад! Разговор есть. — О чём? — Прокофьев влез на переднее сидение и потянул себя за шарф. Коромыслов подавил вздох: — Как понимаю, если я сейчас попрошу тебя уйти, ты, откажешься да ещё и разорёшься, но прежде выслушай вот что: верховники уже всё знают. И знают, вероятно, давно. Поэтому есть только два варианта развития событий: либо они следят за нами сейчас, и берут непосредственно после того, как я нахожу камень, либо устраивают засаду на вокзале и в аэропорту. В первом случае — считай, всё пропало. Но я думаю, верховники не станут рисковать, и сразу поедут в аэропорт. Это чтобы я потом не ответелся, мол, им камень нёс. А поэтому сразу после того, как я найду камень, мы возвращаемся в театр. — А почему в театр? Таи ведь как раз удобнее всего тебя будет поймать? — Ты не понимаешь. Театр — это моя территория. Меня там хоть и терпеть не могут, но если что горой встанут. Это я точно знаю. Поэтому, да, едем сразу в театр. Ты, к слову, тоже меня не ждёшь, улетаешь со своей Машей. А я посижу часов до двенадцати и тоже полечу. Там как раз ваши купцы подоспели. Авось затеряюсь. Прокофьев кивнул. Спорить откровенно не хотелось. — Слушай, а давай покурим? — Коромыслов достал новую пачку — У тебя зажигалка есть — колдовать неохота? — Спички. — Ну, давай свои спички. Закурили. Предводитель молча глядел вдаль теряющейся в пелене снега улицы. Чеканный профиль Андриана Константиновича напоминал профиль цезаря. Или ворона. Коромыслов вообще очень походил на эту птицу. Сутулые плечи, длинный нос, а вот взгляд… Нет, взгляд у Андриана Константиновича был, как у самого обыкновенного человека. Измученного, усталого и, конечно, совсем не злого. — Алистер? Прокофьев встрепенулся и повернул голову. — Мы сейчас машину у моста оставим, а дальшесвоим ходом. Так надо. — Хорошо. А куда, мы, собственно, направляемся? — Сейчас узнаешь. *** Коромыслов выбросил сигарету. Всё-таки, если день не заладился с самого утра, это ещё ничего не значило. Времени, славу Богу, хватало, дверь открыли без лишних проволочек, да и камень, считай, был в кармане. Срулив в сторону Каменного Моста, Коромыслов прибавил газу. А вон, собственно, и Каменный мост. Возвышается впереди чёрной громадой, только вода в Москве-Реке, тоже чёрная, ловит отблески фонарей. Красиво, ничего не скажешь. — Выходи, дальше пешком пойдём, — припарковав машину, Коромыслов звчкнул ключами. Алистер вылез на улицу и тут же чуть не подскользнулся на неровной гололедице. — Так куда идти всё-таки? Предводитель вздохнул: — К Спасской. Твой Полевский, Алечка, не был оригинален. Видимо не нашёл книжку Брюса, и решил, чтобы следующее поколение не разочаровывать, спрятать в стене камень… Чёрт побери, народу столько. Точно в подтверждение словам Коромыслова, небо раскрасили сразу два залпа фейерверков. Проходящие мимо люди завертели головами, кто-то закричал: «с новым годом». Тут же вдалеке послышались ещё два таких же возгласа. Андриан Константинович прибавил шагу. Спешить, собственно говоря, было некуда, но уж очень хотелось побыстрее со всем разделаться. И вот уже кончился мост. Ступени, талый снег, чвакающий под ногами, шоссе… Всё тот же извечно жёлтый растворяющейся в тёмно-синей дымки свет фонарей. Судорожно втянув носом воздух, Коромыслов провёл рукой по волосам. Они с Прокофьевым уже миновали Боровицкую, и шли вдоль стены Кремля. Предводитель одиннадцатого управления вновь ускорил шаг. От рассыпанной по дороге соли, мысы его дорогих лаковых ботинок покрылись белым налётом. Что ж, он хотя бы не промочил ноги, а вот кеды Прокофьева, наверное, были насквозь сырыми. — Ты бы хоть лужи перешагивал, что ли. Дуралей. Алистер улыбнулся и махнул рукой. — Ну да, мозгов не ма — считай калека. А знаешь, я тут догадался, кого ты мне напоминаешь. Тиля Уленшпигеля. Такой же бестолковый и лезешь постоянно, куда не надо. — А ты мне напоминаешь Ричарда III. Здесь нынче солнце Йорков злую зиму… — Ладно. — Коромыслов оставался и кивнул в сторону Спасской. — Давай. Тела сделались невидимыми сразу. Они просто шагнули в косую тень кремлёвской стены и, казалось, утонули в ней. Этого, конечно же, никто не заметил. Как и не заметили две цепи следов, сами по себе проступившие на снегу. Небо стало чуть ближе, а земля чуть дальше. И всё-таки Коромыслов точно знал — пока она не отпустит его. .Даже не якорь, тоненькая не успевшая оборваться нить привязывала предводителя к земной тверди. Она не была прочной, но она была и держала его. — Видишь те окна под курантами? — Показал Андриан Константинович, — полезем через них. — Узкие какие. А может, как-нибудь через стену попробуем? — Через стену не выйдет. Там камень древний, долго заклинания читать придётся. Да и сказать по правде, не горазд я на подобные фокусы. Ладони предводителя прижались к ледяному, чуть подрагивающему стеклу. Коромыслов прикрыл глаза. Сейчас ему надо было успокоиться. Попытаться забыть, что за стеной камень, а вокруг шум, крики и залпы фейерверков. Предводитель одиннадцатого подразделения сделал глубокий вдох. Прежде, чем башня впустит его в себя, он должен впустить в себя её. Руки сильнее вжались в стекло. Коромыслов знал, что у этого будут последствия. Знал, что снова откроется шрам, что будет плохо, но ему было всё равно. Он сбежит, улетит. И фиг верховники его тогда найдут. Просто надо немножечко потерпеть. Больно? Да. Но что эта боль по сравнению с тем, что он будет жить? По-настоящему, вольно, свободно. Это ведь только кажется, что жилы сейчас лопнут и вылезут вены. Он вытерпит. Пропустит через себя весь груз столетий, всю кровь, всю грязь которую только видела Спасская башня. Стиснет зубы и вытерпит. А между тем Коромыслова раздирало изнутри. Он уже не слышал ни шума, ни что-то тараторившего за спиной Алистера. До сих пор прижатые к стеклу ладони мелко дрожали, затылок пылал. А затем всё разом прекратилось. Предводитель медленно выдохнул. Стена впустила его, и теперь нужно было лишь отключить все датчики и камеры. С этим Андриан Константинович справился бы быстро, если бы не так устал. На секунду в голове предводителя даже мелькнула идиотская мысль, чтобы всё бросить. Но помутнение длилось мгновение. Коромыслов снова закрыл глаза и снова прижал ладони к бойнице. Вот отключились первые три камеры, вот вторые… Стекло отделилось от рамы и само собой опустилось на пол. Всё. — Видал, как умею? И это ещё цветочки. Коромыслов первый пролез в окно. Темень, окутавшая его в первое мгновение, была почти ощутимой — видимой и колышущейся. Живой. Сначала она на несколько секунд ослепила Андриана Константиновича, но затем, испугавшись света с улицы или найдя Коромыслова не столь занимательным, отступила вглубь. Золотистый огонёк, засиявший в ту же минуту над ладонью предводителя, разбавил мрак и осветил половину кирпичной клади. — А ты, я надеюсь, хоть знаешь, на каком ярусе камень? — Алистер одёрнул полы пальто и почесал нос. — А то мы так за год с тобой не справимся. — Теперь знаю. Он ярусом выше. Вон лестница. — Ой, а тут куранты громче тикают, чем снаружи. Аж уши закладывает. — Ну, а ты как думал? Они даже не тикали, а щёлкали и стучали. С улицы этот звук казался куда тише, слышно было только как двигаются стрелки и ударяет скрытый за стеной механизм. Коромыслов не обращал никакого внимания на шум. Он молча шёл наверх, ибо уже точно знал, где спрятан камень. Он чувствовал его. Точно так же, как чувствовал каждую трещинку и каждую выбоину, каждый неровно положенный камень. Это не могло не сводить с ума. Янтарный свет скользил по сколотым ступеням и груди предводителя. Новый ярус почти ничем не отличался от предыдущего, не было только бойниц и шум стал громче. — А как ты стену вскроешь? Так же как окно? — Видимо. На самом деле он об этом ещё не думал. Изначально Коромыслов действительно собирался применить колдовство, но теперь сомневался, что у него вообще что-нибудь получится. Башня вымотала его. Слишком много она повидала за все минувшие столетия. И то, что в определённых кругах назвали энергетикой, оказалось непомерно сильным. — Подожди, пальто сниму. Холод резко шибанул по спине, и от этого стало как будто легче. Коромыслов передёрнул плечами. Его до сих пор подтрясывало. — Хочешь, увидеть настоящее колдовство? — А, что же, всё, что было до ненастоящие? — Прокофьев подошёл чуть ближе и коснулся стены. На одной его руке висело отданное Коромысловым пальто, вторая уперлась в неровную кладку. — Это другое. Вот смотри, как сейчас кирпич сам из стены выйдет. На этот раз предводитель не стал прижимать ладонь. Он просто поставил её напротив нужного кирпича, так, что она едва соприкасалась с ним. Другой рукой Коромыслов сжал подвеску. — Чес-слово, лучше бы инструменты взял. Как и с дверью, ничего не засветилось и не замигало. Несколько минут не было даже шума — кирпич прочно стоял на месте. А затем послышался скрип. Даже не скрип — лёгкое, едва различимое шуршание. Длилось оно минут десять — не меньше. И за всё это время не один из кирпичей не шелохнулся. На висках Коромыслова выступила липкая испарина. Вздувшиеся вены стали явственнее. Наконец между двумя примыкающими друг к другу кирпичами появилась трещина. Раздался негромкий треск. Кирпич выдвинулся примерно на треть, но дальше не пошёл. — Свершилось. Больше всего Коромыслову в эту минуту хотелось опуститься на пол и закрыть глаза. Просто сесть. Но нет — уже в следующую минуту рука сама выхватила кирпич. Сделать это оказалось на удивление легко. Кирпич поддался и просто выпал. Предводитель и Алистер переглянулись. От пыли, взлетевшей в воздух, стало трудно дышать. Коромыслов подождал с пару секунд, и только когда она окончательно рассеялась, осторожно просунул руку за камнем.