Предводитель одиннадцатого подразделения

Он весь извёлся, пока ждал Коромыслова. То и дело поправляя лямки соскальзующего рюкзака, крутя головой и покусывая губы, Алистер всё пытался разглядеть в толпе мельтешащих прохожих предводителя. Его толкали и задевали плечами. На него кидали косые взгляды и называли идиотом. Прокофьев рассеянно извинялся, но вновь вытягивался на мысках. Алистер злился. Он так толком и не вразумил, что произошло, но догадался, что случилось что-то очень и очень плохое. Возможно, то, чего они боялись больше всего. А если это всё-таки случилось, то значит всё зря. Значит, Коромыслов не придёт, и некого больше дожидаться. «И что тогда делать?» — Само собой возникало в голове Алистера. А делать, собственно, было нечего. Уйти он не мог, ибо не был точно уверен, что предводителя поймали. А оставаться… Прошло почти два часа. От холода у воздушного купца стучали зубы. Ждать же в театре было небезопасно. И всё-таки Алистер был готов простоять на морозе ещё два часа, если бы только точно знал, что Коромыслов вернётся. — Ну что, не заледенел тут ещё? — Тяжёлая ладонь опустилась Алистеру на плечо. От счастья Прокофьев едва не подпрыгнул. Андриан Константинович живой и невредимый стоял, зажав сигарету в зубах и слабо улыбаясь. — Андриан, ну славу Богу! И Алистер обнял его. Наклонившись вперёд и крепко, по-братски, обхватив сутулую спину Адриана Константиновича. — А я думал, ты из театра выйдешь, — затараторил он, всё так же стискивая предводителя, — с той стороны, где лестница. Думал, не дождусь уже. Ты как вообще на улице оказался? — Да через окно вылез. — Андриан Константинович чихнул и выкинул сигарету. — Представь, как малолетка совсем… Сколько сейчас время? — Восемь. Я пока тебя ждал, два раза спросил. — Хорошо, успеваем. Коромыслов развернулся быстро и зашагал в сторону Моховой. — Ты же, так понимаю, со мной? Прокофьеву этот вопрос показался возмутительным. — Ну конечно с тобой! Куда мне ещё? И только, через пару секунд до Алистера дошло, что именно имел в виду Коромыслов. — Да ты что! Решил, что я брошу тебя теперь? Хорошего же ты обо мне мнения. — А как же Маша? — Маша одна полетит. Обещал ей, что догоним её потом. Расплакалась, но согласилась. Кстати, а чего мы пешком идём и куда вообще? — Пешком — потому, что я лететь не могу. — Андриан Константинович подавил вздох и снова полез за сигаретами. — А идём мы к моей машине, и именно этой же причине. — А чего ты лететь не можешь? — Слишком много вопросов. — Коромыслов зажал в зубах фильтр. Теперь он искал зажигалку. — Сейчас главное уехать подальше, а потом, как ты говоришь, куда ветер подует. — Понял. Прокофьев тоже прибавил шагу. Его уже промокшие насквозь кеды шлёпали по лужам. А в лужах, между тем, отражались небо и Москва. Мельком глядя на расходящиеся рябью блики фонарей, Прокофьев подумал о том, каким, должно быть, красивым был центр поздней весной. Сам он бывал в Москве только осенью и в конце лета. Но в памяти — пускай в полустёртой, пускай в выцветшей, — уже разворачивались залитые солнцем площади, узкие улочки и подсвеченные рыжеватыми фонарями бульвары. Пахло черёмухой и сиренью. Пахло пылью, скошенной травой и солнцем. Пахло бензином. Алистер улыбался. В этом городе его на каждом шагу подстерегали воспоминания. Воздушному купцу вспомнился вкус разбавленной сиропом газированной воды. Газированная вода из автомата наряду с ленинградским мороженым каким-то необъяснимым образом стала символом того времени. Хотя, почему необъяснимым? Счастье, — это можно спросить у любого ребёнка, — на вкус, как раз, как сладкая газировка и мороженое. А когда за спиной нависают тени дымящихся развалин, когда война ещё не забыта, да и едва ли будет, нет ничего нужнее, чем счастье. Раздумывая об этом, Алистер любовался Москвой-рекой. Стёршаяся за полвека память вновь оживала. Но оживала она неестественно яркими резкими пятнами и была схожа с рисунками на почтовых открытках. Прокофьев вспомнил как выходил курить на крыльцо и как щурил глаза солнце. На дне карманов его белого вечно неглаженного халата было всегда полно спичек, а мысы коричневых ботинок украшала сетка мелких трещинок. Боже, как это было давно. — Давай поживее там. — Поднимаясь к мосту, Андриан Константинович оглянулся. Он шёл, зябко ёжа плечи и пряча ладони в карманы. Алистер семенил следом. — Слушай, а у тебя хоть примерный план действий есть? Куда мы сейчас едем? — План был, и ты сам видишь, как всё закончилось. Теперь будем смотреть строго по ситуации. Кстати, — Коромыслов вынул изо рта сигарету, — ты, надеюсь, водить умеешь? — Ну… чуть-чуть. — Хоть что-то. Это я к тому, что долго не продержусь за рулём. Если что, сменишь меня. Прокофьев кивнул. На самом деле водить он не умел совсем, но решил, что сейчас не самое лучшее время признаться в этом. Понемногу происходящее всё меньше и меньше начинало нравиться Алистеру. Особенно, с учётом, что не нравилось оно ему с самого начала. План, существования которого Коромыслов отрицал, всё-таки был, и заключался он в том, чтобы сесть в машину, и ехать куда глаза глядят, пока к Андриану Константиновичу не вернуться силы. Прокофьеву даже стало интересно, как быстро их нагонят верховники. — Андриан, а может лучше на метро? — Не лучше. Коротко и ясно. Спорить с человеком, дошедшим до отчаяния, пустая затея, и уж тем более пустая, если этот человек Коромыслов. Алистер снова посмотрел на воду. Развернувшаяся внизу Москва-Река казалась густой и чёрной. Она ещё не успела замёрзнуть, впрочем, она так никогда до конца и не замерзала. Но Прокофьев не помнил об этом. Алистер чувствовал лёгкую слабость. Его покачивало с той самой минуты, как они спустились с башни. Должно быть, это из-за колдовства. Сам Алистер обычно старался держаться подальше от старых зданий, и особенно, если не знал, чем они служили ранее. Он никогда не разговаривал с домами. Теперь же во рту чувствовался привкус меди. — А вот и инквизиция подоспела. Алистер не сразу сообразил к кому обращается Коромыслов. Но едва подняв голову, он увидел нагло облокотившегося на бортик моста мужчину в коротком светлом пальто. То, что это Долгоруков, было понятно без слов. Стоило лишь взглянуть, как сжались кулаки предводителя, и как налилось кровью его лицо. — Конспиративно, однако. И что, долго ты меня тут дожидаешься? — Пять минут. И не думай, пожалуйста, что мы тебе специально отпустили, чтобы было потом за что брать. Ох, и наделал же ты дел, Андриаша. — Долгоруков усмехнулся и покачал головой — двести лет уж, а ума до сих пор не нажил. — Да ты бы лучше про свои мозги волновался, — Коромыслов стоял на месте, напоказ дожидаясь, пока Елизар подойдёт к нему сам, — гонора — во! А толку — ноль. За что ты мне обвинение предъявишь? — А ты так уверен, что мне это нужно? — Ну я-то, в отличие от тебя, законы хорошо знаю. — Да ну! Елизар улыбнулся, и от его елейной улыбки Алистеру сделалось не по себе. Долгоруков нарочито не замечал его. Прокофьева это одновременно и злило, и в какой-то степени радовало — Елизар походил на ядовитое пресмыкающиеся. Наконец дойдя до середины моста, и приблизившись к Коромыслову так, что мысы их ботинок почти соприкоснулись, Долгоруков снова скривился в улыбке: — Увидишь сейчас, как законы работают.