Жажда

      Джон уснул очень крепко. Нереальность захватила его несколько больше, чем обычного смертного.       Я знал, что ближайшие пару дней он не проснется. Следующие после второго приема крови перемены слишком серьезны, чтобы допускать до них существо в сознании. Поэтому тело милостиво позволяет разуму погрузиться в царство сна. Этот покой должен быть нерушим, во избежание неприятностей. Метаморфозам необходимо продолжить свою работу строго в таком состоянии.       Это время было решено посвятить делам. А дальше всех нас ждали необходимые в случившихся обстоятельствах перемены.       Итан и «его дети» поспешно собирали вещи. Девочкам было очень грустно уезжать, не попрощавшись с Джоном. Я пообещал передать ему все, что они захотят сказать. И не стал врать по поводу их дальнейшей встречи. Не знаю, состоится ли та когда-нибудь.       Также не стал втягивать старого друга в грядущие дела, и надеюсь, что это останется без его ведома. Зная его нрав, я думаю, тот бы обязательно сунул нос в эту ситуацию. Доктор никогда не был равнодушен к вопросам, касающихся нашего рода, и не желал оставаться безучастным. Порой это граничило с безрассудством. Поэтому я и не сообщил ему последние новости.       Не сказал, что мне доложили о третьей книге и та действительно существует.       Хуже было лишь то, что эта вещь представляла реальную угрозу, а я очень сомневался, что артефакт попал в «нужные» руки. Иначе Льюис не стал бы рисковать столь многим, сообщая о ее существовании.       Впервые за много лет новость наводила страх. Чувство небезопасности и ощущение слежки нарастало каждый раз, стоило отвернуться. Навязчивая мысль о том, что за мной наблюдают, наблюдают за всем особняком, не оставляла ни на миг.       Чувствовать себя чьей-то жертвой было неправильно, раздражающе и жутко нервировало саму суть моей природы.       Решение, которое я принял после сообщения о книге и ее свойствах, было незамедлительным.

* * *

      Мы собирались быстро и тихо, наученные многовековым опытом переезда.       Слуги упаковали последние вещи спустя сутки. Я же лично разобрал свой кабинет и уложил в коробки все необходимые бумаги, подписав что и где находится. Такую работу можно доверить только себе, если хочется, чтобы та была выполнена хорошо.       В этом городе оставаться небезопасно. Еще несколько лет, и начнутся неудобные вопросы. И не заметишь, как пролетит время. О его потоке очень легко забыть, когда не являешься смертным. К тому же и они наверняка знали, где я обитаю. Это нервировало больше всего.       Когда подоспело время последней охоты на этой территории, стало грустно. Вернее сказать, это чувство можно было перевести в подобное слово. Я здесь уже без малого два десятка лет. Не считая того времени, что я провел в этих окраинах в далеком прошлом. А приехав снова, выдал свою личность за «потомка». Довольно известная и удобная практика среди вампиров.       Свой последний визит к людям города нельзя было отметить полным утолением жажды. Я знал, что та будет мучить меня, сжимать кольцами нутро подобно большой змее, пока я не дам то, что она просит. Укуси я десяток людей, наполни свой желудок кровью так, что она начнет подступать к горлу — этого все равно будет недостаточно. Ей требуется больше.       Этой славной ночью мой визит будет быстрым и скромным. Я знал, к кому направить стопы. Милая, невинная девушка, к которой я приходил не так давно, должно быть, уже успела восстановиться.       Боюсь, ее телу придется побыть слабым еще какое-то время после нашей встречи. Естественно, она не заподозрит, что та состоялась.

* * *

      Длинные улицы погрузились в тишину, словно отдыхая от людей. Если притихнуть самому на несколько мгновений, то можно услышать, как ритмично и тихо бьется сердце этого славного, маленького городишки. Удары складываются из шума машин, обрывков фраз, едва различимых даже для моего слуха, тихих шагов случайных путников.       Когда под занавес золотой осени подкрадывается именуемый ноябрем, объятия воздуха становятся холодными, жгучими, колкими, и до боли очевиден приход зимы. Ее бесцветье утомительно, а нам нужно быть осторожнее. Но я почти не знаю, что может быть прекраснее, чем пара случайных капель красного, оставленного на снегу. Древние инстинкты заставляют сердце замирать в восторге при виде подобного. Хочется немедленно «взять след».       Зима заставляет нас вспоминать намного чаще о том, кто мы есть и кем пытаемся притворяться.       Я долго наблюдал за ее первым, еще робким прикосновением. Первый снег ложился на провода и почти не долетал до земли.       Вспомнился мой смертный и давно покойный брат, что очень любил это время года.       Забавно, что… мой господин должен был выбрать его, а не меня. И как непредсказуемо все сложилось в итоге.       Очень далекое прошлое коснулось памяти прежде, чем я захотел это прекратить.       Шел 1852 год. Благодаря богатствам, что уготовила земля Калифорнии, США выходит на первое место в мире по добыче золота, обгоняя Российскую Империю. Незадолго до этого строится первая железная дорога. Я был свидетелем невероятного шага в сторону прогресса и даже не мог предположить, насколько сильно поменяется жизнь. Моя семья, желающая разбогатеть еще больше, поддалась влечению золотой лихорадки и переехала в Калифорнию из Северной Каролины, дабы попытать удачу. Отцу сообщили, что «Каролина не так богата» и что, хоть здесь и найдено золото, его будет немного. Я до сих пор помню отметку на карте главы нашего семейства и то, как жадно тот впился в нее взглядом, стоило статному незнакомцу небрежным движением нанести ее на бумагу. *       Мы не бедствовали никогда, насколько можно было отследить деятельность рода. Но «основной принцип сохранения богатства — его приумножение», как любил поговаривать отец. Испокон веков мою семью словно кто-то извне брал за руку и приводил к самым выгодным местам. Или указывал на род деятельности, доход от которого будет огромен. Ходили разные слухи, и в детстве я не предавал им большого значения. У всех было на слуху: «Моррисам помогает сам Дьявол». Дальше сплетен такие разговоры, обычно, не заходили.       Мы всегда были прилежными христианами, всей семьей посещающими церковь каждое воскресенье. Пожертвования были щедрыми, однажды отец полностью оплатил ремонт старинного витража после того, как принесенная ураганом ветка попыталась оставить изящный узор из стекла лишь в памяти прихожан. Каждый вечер перед сном мы читали молитвы, и я знал около полсотни еще до того, как научился сносно писать и читать. При всем этом я никогда не замечал отца за таким занятием как пост, да и упоминать Бога всуе он любил больше кого-либо на моей памяти. Равно как и браниться. На людях, конечно, этого никогда не происходило.       В нашей семье было четверо детей. Двое от первого брака: мой брат Роберт и я, носивший иное имя. Не уверен, что оно сохранилось даже в старых архивах. И наши младшие сестры: Элизабет и Грета, от новой пассии отца. Девочки были прекрасны, совершенно бесхитростны, и мы с братом очень любили их.       Наш «старик» не был хорошим мужем или отцом, насколько могу судить. Но был отличным бизнесменом своего времени и «дьявольским везунчиком». Отбоя от женщин у папаши не было, с его ангельской внешностью поклонницы легко верили красавчику-богачу. Когда-то именно из-за этого от него ушла наша с братом мать, уставшая терпеть измены и холод в свой адрес. Мы поддерживали с ней контакт до тех пор, пока она не решила порвать связи с нашей семьей и уйти в женский монастырь, «замаливать грехи нашего рода перед Господом». Только позже я осознал, чем был вызван ее поступок. Рассказать детям о столь незавидной участи она не решилась.       Спустя несколько лет мать перестала отвечать на письма, и мы потеряли ее контакты. Возможно, на это как-то повлиял отец, не желавший, чтобы мы узнали о семейной тайне раньше времени. Все, что я помню об этой женщине, это мягкие прикосновения и нежный голос, сулящий покой и защиту. Даже ее лицо выветрилось из памяти. Попытки отыскать ее самостоятельно всегда кончались ничем.       В конечном итоге пришлось смириться с тем, что этот человек исчез из нашей с братом жизни и придется привыкать к этому. На нем потеря сильнее: с первенцами женщины особенно нежны и заботливы.       Каждый из нас становился старше, и в жизнь неумолимо входили разного рода обязательства.       Меня очень сильно удивляло то, что отец тратит много времени, обучая меня искусству золотодобычи, а позже и ведения бизнеса. С ранних лет, пока другие дети радовались подаренным игрушкам, я просиживал штаны за скучными уроками и был не единожды наказан за то, что «считаю ворон». Я был мальчишкой, и мне хотелось проводить время среди таких же. Такая возможность предоставлялась до обидного редко, и я могу пересчитать по пальцам те редкие дни, когда был целиком предоставлен себе и играм. Брат, душа дворовой компании, пытался втянуть меня в свою «банду», но этого не удалось сделать до конца: я появлялся слишком редко, а это было зыбко и ненадежно для грандиозных детских планов, строящихся на бесконечном «завтра». «Завтра» меня почти всегда ждали книги и какая-нибудь хитрая наука. Друзей при таких обстоятельствах было завести практически невозможно.       В это же время я начал осознавать свое разительное различие, мало допустимое для выходца из столь успешной семьи. Это подбрасывало дров в костер, и первые несколько лет принятия себя мне часто снились сны об адском пламени и чертях, тыкающих вилами со всех сторон. Кошмары про ад стали «любимыми» для сознания. С тех пор я возненавидел эти треклятые картинки, которые приходится смотреть каждую ночь.       Легче стало лишь в тот день, когда я решился рассказать Святому Отцу правду на исповеди, не в силах терпеть такую муку в одиночестве. Прекрасно помню происходящее: когда я закончил свою речь, повисла пауза, и я думал, что провалюсь в чистилище прямо отсюда, из этой тесной кабинки. А там уже ждет разогретый до жара котел. Но вместо этого мудрый старик уверил заблудившегося в собственной голове мальчишку, что раз Бог сделал меня таким, значит, так нужно, и в этом нет ничего плохого или страшного. По крайней мере он не упоминал, что в библии говорилось что-то про столь суровое наказание за такой «грех».       Когда исповедь закончилась, осталось невероятное ощущение легкости и простоты всего сущего. Омрачало только одно — вряд ли отец примет подобную новость так же просто. Поэтому я решил не раскрываться перед ним, пока не «прижмут к стене» в силу каких-нибудь особенно угнетающих обстоятельств.       Когда мы стали старше, сложившаяся ситуация по поводу моего активного обучения начала вызывать подозрения. Логично, если бы особое внимание уделяли нам обоим или Роберту, так как он был старше и первый на очереди наследования семейного дела. Вместо этого на него практически буквально не обращали внимания. Брат не был сильно против. Я думаю, он полагал, что на моей шее будет очень комфортно сидеть всю жизнь, растрачивая деньги на выпивку и азартные игры, не прилагая при этом никаких усилий для поддержания семьи. Не исключено, что на эти «подвиги» его толкало банальное безделье и неумение занять себя полезным делом.       Когда я спросил у отца прямо, чем вызвано такое отношение к старшему брату, ответа не последовало. Больше мы эту тему не затрагивали. Глава семьи всем своим видом четко дал понять, что никаких объяснений не будет.       Мне было 19, Роберту только стукнуло 22. На следующее утро после его дня рождения, тело молодого Морриса нашли в канаве. Это был настоящий удар для отца: он не приходил в себя добрую неделю, разгневанный позором, который доставил ему старший отпрыск. В его состоянии было что-то еще, что было сложно понять на тот момент. Стоило ему немного оправиться после этого позора — он даже не пришел на похороны сына — как он начал слишком усердно настаивать на том, что мне необходима жена и наследники. Его главным аргументом было: «Ты же видишь, на этот чертов мир совсем нельзя положиться!»       Мое терпение кончилось, когда отец созвал выгодных для супружества дам со всей округи под предлогом увеселительного мероприятия и приказал выбирать. В тот вечер он впервые поднял на меня руку и бил до тех пор, пока не начал задыхаться. От злости на обстоятельства, которые не в силах был изменить. Ответить ему ударом на удар я не осмелился. Другие времена и воспитание, вернее сказать, страх перед старшим попросту не позволили этого сделать.       В тот вечер мне пришлось сознаться, что я не собираюсь связывать себя с какой-либо женщиной любым видом уз кроме дружбы. И не хочу идти против природы, ведь «Бог сделал меня таким». Это повлекло в мою сторону много грязной брани, причиняющей боль ничуть не хуже тумаков. Отец пригрозил пристрелить меня, если не выберу себе женщину и не поселю в ее тело новую жизнь. Я не хотел проверять серьезность его намерений, но и о том, что делать дальше, не имел и малейшего представления. Чтобы подумать насчет избранницы, дали ровно одну ночь.       Я слишком хорошо помню, как изменился его голос, когда он ответил мне на жалкую попытку воспротивиться женитьбе. Отвесив звонкую и унизительную пощечину, отец заставил смотреть себе в глаза и тихо и четко прошептал: «Нет никакого Бога, идиот. Существует лишь Дьявол. И такие, как ты, отправляются к нему вне очереди.»       После он натянул привычную улыбку, до ужаса быстро изменившись в лице, и оставил меня, направившись к гостям. В полной уверенности, что проблема с отпрыском решена.       Мерзкое ощущение, словно на твоем горле застегивают ошейник с шипами внутри, запомнилось до дрожи в пальцах. Я опустил глаза ниже и увидел, что моя белая рубашка испачкана кровью. Та щедро лилась из носа и оставила неуверенную тропинку на полу дома, когда я двигался в сторону ванных комнат. Возвращаться на торжество в планы не входило. Меня трясло от обиды и злости, словно тело переживало высокую температуру и лихорадку.       Щека горела, напоминая о том, что я всего лишь инструмент в руках хозяина дома. До конца не понимающего, что из него делают и для добычи чего он предназначен.       Я не спал почти до самого рассвета, стоя на коленях (как унизительно вспоминать это сейчас) перед распахнутым окном и молился Господу, чтобы он сделал что-то и помог мне выбраться из этой ситуации. Спустя час мои слова переросли в требования. Потом снова в молитвы. Сказанные слова, буквально, разрушили мой мир. Нас с ранних лет учили бояться строгого небесного надзирателя и никогда не сомневаться в его существовании. Гневаясь, устав от повторения святых слов всех мастей, которые подкидывала память, я разозлился по настоящему и обратился за помощью к Дьяволу, сетуя на несправедливость судьбы и вопрошая: «Может, хотя бы ты меня услышишь?»       И тот услышал.       Он явился за мной за несколько часов до того, как взошло солнце, и я больше не видел ни отца, ни сестер. Спустя много лет я приду на их могилы и принесу белые лилии двум из них, поддавшись призраку воспоминаний о семье, которая у меня была. Один из детей Элизабет будет очень похож на нашего отца.       Но тогда мне было по-настоящему страшно. И это чувство смешалось с чистым восторгом от происходящего, что меня услышали. Юному разуму было все равно, кто именно. Сам факт того, что я получил отклик, хотя уже и поверил к тому моменту, что занимаюсь глупостью, доводил до безумия. Существо, что вошло в мою комнату через распахнутое окно, совершенно внезапно, показалось мне практически центром всего мира, и я проникся симпатией и благоговением к вошедшему. Конечно, тогда я никак не мог знать, как работает гипноз и насколько легко тому завладеть перевозбужденным, взывающим к чему-то разумом.        Он задал лишь один вопрос: хочу ли я, чтобы мой мир изменился? Без колебаний, ведомый азартом молодости, способной сделать сладким даже страх, я дал свое согласие. Мне казалось, что это единственный разумный подход, что никаких «нет» не может существовать. Было ли согласие моим, или коварный вечный настолько ловко и сильно пустил в мой разум корни за жалкие секунды, я не знаю. Потому что никогда не встречал никого сильнее и талантливее в определенных искусствах, что тогда, что сейчас. Я протянул руку существу, одним легким движением заставившего меня подняться с колен.       Позже я узнал, что мой ответ, в конечном итоге, не имел никакого значения и служил чистой формальностью. Пришедший все равно забрал бы меня с собой.       Мне было безумно интересно, что скрывается за порогом скучной жизни, к которой я так привык и от которой тошнило. Я был ребенком, лишенным детства, был молодым человеком, лишенным юности. Все, что я знал с ранних лет, — это бесконечные обязанности, ответственность и привитое чувство долга. Наконец, случилось что-то по настоящему интересное. Разумеется, в тот момент я не осознавал до конца, на что подписываюсь. Только знал, что жизнь изменится, а я ничего не желал так страстно в тот миг, как перемен, даже если они ведут очень далеко от дома. Тогда я мог мерить подобные вещи только в расстояниях, не подозревая, что есть такие вещи, как время. По таким тропам назад не возвращаются никогда.       Человек в черном протянул ладонь к моей щеке и улыбнулся. Этот жест я запомнил особенно хорошо, потому что именно после него понял, что последую за этим существом куда угодно, стоит тому поманить пальцем. Хоть на край земли, хоть в самое пекло.       Он носил святое имя Габриэля и был старше, чем можно было предположить. Я узнал в нем «незнакомца в черном», что изредка посещал наш дом по ночам и о котором никогда не говорил отец, пресекая любые упоминания на корню.       У него были белоснежные волосы, немолодое, но красивое лицо и темные, как врата, ведущие во тьму, глаза. Габриэль носил только черную и белую одежду, перстень с алым камнем и невероятный пафос, читающийся в каждом движении. Многие черты вскоре были переняты мной, но до такого уровня преподнесения себя мне было и остается невероятно далеко.       Он подхватил меня на руки и выскочил в окно, приземлившись легко, словно мы оба не весили ничего. Там ждала карета с белоснежными лошадьми, и открытая передо мной дверь была дверью в новый мир.       Путь к нему лежал через кровь, боль и мучения, память о которых навсегда будет вырезана уродливым шрамом в том месте, где его никто не сможет рассмотреть.       Тогда я не догадывался, что ждет впереди и какая жестокость может скрываться за черным омутом глаз, узревших в своей вечности, как создавались и разрушались империи.       Изредка в полнейшей тишине я все еще могу услышать призрак его усмешки. Я думал, что тот мальчик, что сворачивается в клубок, заслышав подобное, давно мертв. Но он все еще живет в уголке сознания, куда я стараюсь не забредать никогда.       Я настолько сильно погрузился в воспоминания, что почти не заметил, как приблизился к дому. Ни слух, ни зрение не могли меня заставить обратить внимание на едва заметную картину. Ведомый лишь инстинктом, я зачем-то обошел особняк и решил войти с черного входа. Меж деревьев мелькнула бесшумная тень, больше похожая на ошибку в виденье уставших глаз.       Затем раздался звон стекла и комната, в которую было заброшено нечто, вспыхнула неестественным, зеленым пламенем.