Жажда

      Здесь было сыро и, наверное, холодно.       Толстые стены из цельного камня давили со всех сторон, и казалось, что один из них лежит на груди. Окон не было, комната явно находилась под землей. Простая кровать с железной основой стояла в углу. Во время многих часов заточения я исследовал мельчайшие детали помещения и обнаружил, что она снабжена ремнями. Сделалось совсем не по себе. Все пространство на стенах, куда только могла дотянуться рука, было исцарапано перечеркнутыми палочками. Кажется, мой предшественник пытался считать дни, проведенные в заточении.       В какой-то момент пришла мысль, что надо пересчитать отметины на камне. Единственная цель, преследовавшая это занятие, — отвлечься от мрачных мыслей. Которые с каждым часом становились все сквернее.       Я насчитал двести тридцать пять дней — решил, что кто-то пытался отслеживать время — из ровных перечеркнутых линий. Они обрывались, и затем шло непонятное месиво из царапин. Очень хотелось не думать о том, что в какой-то момент узнику стало безумно больно и он впился в стену собственными ногтями, оставляя эти следы.       Память этого пространства была темной, густой и пугающей. Я сделал ровно одну попытку посмотреть нечеловеческими глазами на обстановку изнутри. Пришло ощущение легкой тошноты, постепенно усиливавшейся. За ней последовали крики на грани слышимости. Место было несчастным и жаждало утопить неосторожного путника в своей боли. Отсекая от себя черные руки памяти стен, я пришел к выводу, что больше не буду даже пытаться прочувствовать это помещение и тех, кого оно помнит.       Еще здесь стояли две табуретки, самые обыкновенные, смотревшиеся смехотворно, как совершенно неудачное заполнение пространства «интерьера». Небольшой столик рядом с кроватью, выкованный из черного металла и покрытый вмятинами. Две двери, одна из которых вела в уборную, а вторая не открывалась ни разу с тех пор, как я очутился в заточении. Только сквозь нижнее отверстие просовывали еду.       Если судить, что приносили ее шесть раз, я нахожусь тут уже два или три дня. Нехитрая каша из какого-то зерна и слишком крепкий чай свидетельствовали о том, что готовил пищу тот, кто плохо представлял, какой та должна быть на вкус.       То и дело приходили минуты, когда я отчаянно боролся с паникой. Проходящее казалось скверным и страшным, а тишина то и дело напоминала, что я совсем один в этой ситуации.       Когда мы с Габриэлем — на тот момент, конечно, не знал, кто он, — выбирали серебряную цепочку, я не смутился тем, что старик знает мое имя. Знакомый Шейна вполне мог располагать этой информацией. К тому же мне и в голову не пришло, что это вампир. Он ощущался как один из людей.       Мы выбрали нужное изделие, и Габриэль совершенно беспрепятственно взял его голой рукой, что только подтвердило — он человек. Ну или, по крайней мере, не имеет отношения к вечным. Я примерил цепочку и остался этим доволен. «Хозяин лавки» сказал, что сделает мне небольшую скидку, если помогу ему поднять тяжелый мешок, упавший на складе. «Мои кости все еще ноют из-за вчерашнего снегопада, и я буду благодарен, если молодой человек поможет справиться с этой задачей, " — сказал он тогда. Само собой, я согласился оказать такую услугу вежливому старику.       Мы вошли в комнату для персонала, там действительно был мешок, который меня попросили поднять и положить на верхнюю полку. Он показался достаточно тяжелым. Вернее сказать, я осознавал, что он имеет определенный вес. Но обновленное тело справилось с подобной задачей без труда. В нем было, судя по ощущениям, плотно набито что-то похожее на части мебели или на плотные подушки, которые выкладывают на витрины в подобных магазинах, чтобы разместить поверх товар.       Я почти уложил его в указанное место, и в тот момент, когда ткань мешка разорвалась, когда что-то из него выпало, меня охватило мгновенное, страшное оцепенение. Упала рука, тщательно замотанная в пищевую пленку. Крови практически не было. Медленно, отступая от страшной находки, я пятился к выходу спиной, не в силах отвести взгляд от части тела. И не в состоянии перебороть животный, ничем не замутненный ужас.       Я врезался спиной во что-то твердое. Руки старика легли мне на плечи. Тонкие, бледные пальцы походили на лапы экзотического паука, с которым не захочется встретиться лично.       Вечный даже не делал попыток удержать меня силой. Он знал, что отступать некуда. Я чувствовал холод его ладоней сквозь плотную одежду, и не мог угомонить бешено колотящееся сердце. — Ох… Этого не должно было произойти, — сказал он своим приятным голосом. — Надо было затянуть горловину потуже, но я боялся, что ткань не выдержит. Мешки сейчас не то, что были раньше.       Я стоял в полном оцепенении, не представляя, что делать. Взгляд скользнул по небольшому окну, защищенному решеткой, и я подумал, что даже если и смогу разломать прутья, на то потребуется время, и я все равно не пролезу в такое маленькое оконное пространство.       Пальцы мелодично гладили меня по плечам, и я ожидал дальше всего что угодно. Вспышки боли, потому что чудище вцепится в горло. Что эти тонкие кости, обтянутые кожей, вопьются мне в плечи и разорвут пополам. Что холодная, бледная смерть не заставит себя ждать долго. — Это всего лишь рука, мальчик. У тебя есть такая и у меня тоже. Разница в том, что она со своей парой делала действительно удивительные вещи из серебра. Такой талант, ах, такой талант…       Я вырвался из холодных ладоней, и собрал всю свою волю, чтобы взглянуть в лицо монстра. Он больше не прятался за человеческой сущностью, не огораживал себя от моего скромного таланта видеть. Это не было похоже на то, что я испытывал, касаясь Шейна или даже Рошше. Первый был спокоен, как лед на реке в середине зимы. Второй горел ярким, всепожирающим пламенем. А от этого вампира веяло могильным холодом и древним ужасом. Далекие предки, чьи имена стерло время, еще в своей колыбели плакали по ночам, завидев мелькнувшую тень, объяснить суть которой не было возможным. Позже они пытались придумать молитвы, чтобы отгородиться от подобного существа.       Если бы у Дьявола было лицо, то оно было бы похоже на лицо этого старика. Я отлично понял, что имел ввиду Шейн, говоря, что «Всегда существует большее зло».       Он смотрел с мягкой улыбкой, и его темные глаза — единственное, что выделялось на бледном лице, — ловили каждое мое движение не моргая. Вампир был неподвижен, но я ощущал всем естеством — ему ничего не будет стоить оборвать мою жизнь в одно короткое мгновение.       И он прекрасно знал о моих страхах. — Думаю, сгодишься, — заключил он для самого себя, убирая руки за спину и выпрямляясь, как струна. — Я хотел всего лишь взглянуть на тебя, но, раз так сложились обстоятельства, не буду затягивать с приглашением погостить.       Я рефлекторно пригнулся, пытаясь защитить свою жизнь и в полной мере осознавая, насколько это бессмысленная затея. Старик сделал шаг в сторону, освобождая дверной проход, слегка поклонился и отвел руку, приглашая меня на выход. — Не будешь ли ты так любезен последовать за мной?       На негнущихся ногах, не слушая доводов рассудка, я последовал в указанном направлении. Тело словно налилось свинцом и отказывалось слушаться того, кто обладал им всю жизнь.       Отметка на руке кольнула и разлилась оцепляющим теплом по всему телу. Тот, кому оно теперь принадлежало, даже не щелкнул пальцами, чтобы подчинить себе. Ему хватило и легкого отголоска воли.       Габриэль закрыл магазин, велел мне взять пакеты с продуктами и мое сознание покинуло оболочку, потому что вампир не хотел, чтобы я запомнил дальнейший маршрут.       Глаза запомнили только, как медленно падал снег, словно в замедленной съемке. И он уже не казался чудесным, рождественским чудом. Но упорно напоминал о том, что зимние дни — это не только уютные огни, запах выпечки и подарки под вечнозеленым деревом. Иногда это саван для тех, кто решил бросить вызов Зиме.       Осознание вернулось только после того, как послышался звук закрывающейся за спиной двери, и я увидел ту комнату, в которой буду находиться столь долго.       Сколько прошло времени между этими событиями мне вряд ли кто-то расскажет.

* * *

      В голове тикали стрелки несуществующих часов. Каждая минута тянулась до того ужасающе долго, что, если думать об этом, начинало тянуть неприятным, удушливым ощущением между ребер.       И я находил себе занятия, граничащие с безумием.       Моя темница была шесть больших шагов в длину и пять в ширину. У свода высокого потолка качалась от сквозняка покинутая жильцами паутина. Кровать имела четыре ножки, а всего и всех мебельных ножек в этом помещении было шестнадцать. Отметин на стене оказалось не двести тридцать пять, а двести тридцать четыре. Каменную кладку посчитать было очень сложно: ее части имели разную форму, а иногда и структуру, и в какой-то момент все начинало сливаться. Это сбивало снова и снова.       Я провел за этим «увлекательным» занятием какое-то время. Раздался щелчок и послышалась возня у двери. Мысленно уже начинал надеяться, что дверь откроется и в комнату войдет мой пленитель. Это бы внесло ясность в картину происходящего. И прервало бы пытку утомительного ожидания.       К великому сожалению, это снова оказалась порция еды, просунутая через нижнюю щель в двери на манер почты. Я со вздохом и без энтузиазма отправился получать жалкую подачку. От голода, как я осознал чуть позже, начинала кружиться голова. Я не замечал этого, пока не поел и неприятные ощущения не прекратились.       По крайней мере, в этот раз каша была сдобрена несколькими кусочками мяса, а чай слегка отдавал сладостью. Эта крошечная радость вернула призрак призрака ощущения, что ситуация не так уж и безнадежна.       Пленнику, чья судьба не решена, очень мало нужно для мимолетной уверенности в этом дне.       Так протянулась иллюзия времени до следующего приема пищи. А потом еще. И еще.       Я лежал на кровати, укрытый тонким одеялом скорее по привычке, чем от холода и пытался поспать. Сновидения были нервными и мутными. То и дело в них норовила просочиться память каменной клетки и выдернуть в страну кошмаров. Сквозь сон приходилось отбиваться и возвращать отдых в положенное ему русло.       Мне казалось, я не вставал со вчерашнего дня. За эту бесконечность пребывания в темнице я сильно выбился из сил, постоянно нервничая и переживая за дальнейший исход событий. В какой-то момент разум посчитал, что больше не хочет быть моим компаньоном, и я долго, очень долго лежал в неподвижной позе, отрекаясь от реальности и уходя мыслями туда, где было хорошо и спокойно. Эти жалкие моменты держали на плаву до обидного мало. Так или иначе, скверные мысли всегда находили дорогу назад.       Хуже всего было то, что я почти не мог перестать беспокоиться об одной детали. Она приходила как непрошеный гость, или даже хулиган, бьющий окна твоего дома камнями. То и дело вертелся на повторе один вопрос: «Шейн нарочно отправил меня к Габриэлю?» Я отказывался всем естеством верить в это. Но беспокойство и страх, что произошел худший из раскладов, не покидал коробку, в которой рождаются мысли.       Конечно, скорее всего, он не знал, кто сейчас прибрал к своим рукам магазин с серебром. Вернее всего было думать, что вечный не подозревал, что его обративший расправится с местным мастером по серебру и займет его место. Это все был коварный план бледного монстра, иначе быть попросту не могло.       Потребовались, наверное, сутки, чтобы я смог убедить себя в этом.       А между ними была пустота и ожидание хоть чего-то. Как будто едешь бесцельно в поезде один на целый состав, не видишь окон и не хочешь даже подозревать, что эта дорога бесконечна и никогда не закончится. Равно как и опасаешься того, что может ожидать по прибытии на станцию.       Я очень надеялся, что, вот, сейчас, откроется дверь и войдет Шейн, спасая меня как принцессу из башни, которую охраняет дракон. В подобном раскладе я был готов на любую роль, лишь бы закончилось чувство томящего и пожирающего ожидания.       И, в какой-то момент, дверь действительно открылась.

* * *

      Я медленно повернул голову на звук открывающегося замка, думая, что повредился умом и тот мне чудится или снится.       Первой в комнату проскочила девушка, державшая в руках металлический поднос. У нее были каштановые кудри, убранные в хвост, яркие серые глаза, смотрящие, в основном, в пол и закрывающая все тело свободная, старая, но чистая на вид одежда. Габриэль придержал для нее дверь и вошел следом.       С огромным трудом я сел на кровати и уставился на пришельцев. Испытывать радость, что наконец кто-то пришел, было глупо в подобной моей ситуации. Но я ничего не мог поделать с этим ощущением. Его сравнительно не скоро сменило чувство тревоги.       Девушка кивнула мне головой, старательно избегая прямого зрительного контакта и поставила поднос, укрытый салфеткой, на прикроватный столик. Мне не понравилось, какой звон тот издал. — Приветствую, скучающий гость, — Старый вампир слегка махнул рукой, давая указания девушке. Та принесла табуретку и села рядом со мной, давая понять, чтобы я лег. — Наконец, я выделил немного времени, чтобы мы с тобой могли пообщаться.       Я услышал шуршание и, в целом, догадался, что оно означает. Неприятные мурашки прошлись по спине, и я не смог побороть искушения отвернуть голову в сторону. Левую руку стягивал жгут, и я ощущал, как девушка нащупывает пальцами вздувшуюся вену и обрабатывает ту спиртом. Ее прикосновения были очень осторожными. Я бы даже сказал, нежными.       Пока их не сменила боль от иглы, и я не почувствовал, как кровь покидает тело, сопровождая это гадким, тянущим ощущением по всей руке.       Я не оказывал сопротивления лишь потому, что догадывался: Габриэль прекратит его, наверняка, быстро и жестко. А мне хотелось, чтобы неприятное закончилось как можно быстрее. К тому же память не потрудилась напомнить, что кровать снабжена ремнями.       Вопрос «зачем это вообще нужно?» сознание разместило на дальних рядах.       Даже после пережитого я ненавидел иголки настолько сильно, насколько это было возможно.       Только когда мне загнули руку, без слов велев держать вату на месте прокола, я вернул голову в прежнее положение.       И уловил взглядом обнаженное запястье девушки. Оно было покрыто шрамами, некоторые из них были розовыми, почти свежими. Но они не из тех, которые оставляют клыки ночного охотника. Создавалось впечатление, что по венам, неоднократно, в разных направлениях водили острым лезвием.       Она заметила, куда смотря мои глаза и быстро скрыла поврежденную кожу под одеждой. Я перевел взгляд на ее лицо и заметил темные круги под глазами, оставленные, наверняка, бессонными ночами и днями.       Не говоря ни слова, она поднялась, убрала пробирку с кровью в карман и собралась уходить, собирая мусор на поднос. — Моя дорогая Анна, результаты нужны, самое позднее, к завтрашней ночи, — Габриэль не сводил с меня внимательный, изучающий взгляд и даже не повернулся в сторону уходившей. — Я планирую заняться им на днях. Задержки не входят в планы.       Она остановилась, слушая слова вампира, но не повернулась к говорившему. Когда тот закончил, продолжила путь и осторожно прикрыла за собой дверь. А мне сделалось совершенно не по себе после произнесенных стариком последних слов.       Я слушал ее удаляющиеся шаги и смотрел на своего пленителя, как я надеялся, решительным взглядом, всячески пытаясь скрыть свой страх.       Это было все равно что смотреть на поднимающееся до неба цунами и уверять себя в том, что ты сможешь спастись от него. — Сколько дней я нахожусь здесь? — Мой голос, в отличие от голоса вампира, отражался от стен и его легкое эхо присоединялись к призракам каменной тюрьмы. — Шесть дней. Как правило, здесь проводят намного больше времени, — Он повернул голову на бок и растянул губы в доброй улыбке, что совсем не вязалось с происходящим, — Обычно вы спрашиваете о том, какая судьба ждет дальше. В первую очередь. — И вы расскажите мне все-все, если я задам этот вопрос? — Конечно. Здесь нечего скрывать. Ты все равно больше не покинешь эти стены.       Я сглотнул вставший в горле ком. Паника становилась все отчетливее, но я понимал остатками ослабевшего от пребывания в одиночестве сознания, что она не даст никаких плодов. — Мне, конечно, интересно, какая участь ждет впереди. Я очень сомневаюсь, что завидная для кого-либо. Интересно другое: вы говорите это все для того, чтобы напугать еще больше? Чего конкретно добиваетесь всем этим… представлением?       Габриэль тихо усмехнулся и сделал шаг ближе. Я рефлекторно отполз к стене, что вызвало еще один смешок у вампира. — Вовсе не поэтому, Джон. Тебя, в самом деле, ждет не самая приятная участь. Но, уверяю, что это послужит благом. В дальнейшем. Это сложно объяснить человеку, но вдвойне труднее объяснять подобное ребенку.       Он присел на край кровати, и мне уже делалось тошно от этих непрерывно смотрящих глаз цвета темноты. Так гипнотизирует змея, прежде чем наброситься и впустить яд в свою жертву. — Просто не хочу проблем. Хочу, чтобы ты был сговорчив и покорен. Только в этом случае я буду аккуратнее и не причиню боли больше, чем нужно. Не буду оставлять тебя связанным на долгие месяцы, без возможности двигаться. Одного из твоих предшественников пришлось лишить возможности ходить. Позже я понял, что руки ему тоже не понадобятся.       Он смотрел в мое перепуганное лицо и, казалось, эти слова даже не приносят ему никакого морального удовлетворения. Вампир просто озвучивал факты и истины, правящие в этой тюрьме. — Слушайся меня и выполняй все распоряжения. Это же не так сложно, верно?       Я не выдержал больше и отвел глаза, нервно прыснув. Руки заметно дрожали от нервозного напряжения, и я даже не хотел пытаться это контролировать. — Зачем это все, если вы имеете власть над моим телом?       Я почувствовал, как Габриэль коснулся моего колена и по телу пробежала волна холода. — Потому что ты здесь не один, и у меня нет никакого желания распыляться на каждого. Вести себя хорошо в твоих интересах, не в моих.       Я отполз настолько далеко, насколько это позволяло пространство. Прикосновения были невыносимо холодными. Все равно, что пройтись босиком по кладбищенской земле.       А затем прозвучали слова, которые я бы обменял на тысячу иголок, впившихся в тело, лишь бы не слышать их. — В конечном итоге, Адам-Шейн отправил тебя ко мне и этим купил себе жизнь.       Сердце пропустило удар, а затем забилось с утроенной силой, норовя сломать клетку из ребер и вырваться наружу. Произнесенные слова поставили точку в попытках держать себя в руках. — Нет! —Я вскочил, отступая от кровати и продолжая дрожать. Но теперь к этому ощущению примешивалась почти физическая боль. Эти слова никак, ни за что не могли быть правдой! — Вы говорите это в надежде сломать меня? О, я знаю этот прием, не надо держать меня за идиота! Я верю, что вы жестокое чудище, отрезающее руки и ноги своим пленникам. Верю, что и со мной можете поступить так. Но эти слова чистейшая, абсолютная ложь!       Погорячился ли я, произнося это?       Это уже не имело никакого значения.       Габриэль тяжело вздохнул и смотрел на меня как на неразумного, глупого ребенка. Он не пошевелился, не поменял позы, лишь сложил руки на коленях замком, сомкнув большие пальцы поверх.       Древний вампир дал мне не меньше минуты, ожидая, скажу ли еще что-нибудь. Но я молчал, лишь продолжая на него смотреть, гневно и опасливо.       Он не моргнул ни разу на моей памяти, совершенно спокойно выдерживая мой взгляд.       А потом продолжил свою речь: — Бедный, наивный юноша. Шейн такое же чудовище, как и я. Скажу даже, что в его жилах течет больше моей крови, чем в ком-либо еще из детей ночи. Что ему жизнь человека? Да, он немного привязался к тебе. Так же он привязался к предыдущему донору, а до этого к еще одному. Первого, стоит уточнить, убил по совершенной неосторожности, потому что не смог сдержать свою природу. Ты думаешь, что твоя жизнь такая ценная, что может соперничать с вечностью для того, кому я ее дал?       У меня не было ответа на эти слова. Они звучали разумно и логично. Знал ли я Шейна достаточно хорошо? Ошибался ли в нем? Ведь, если подумать, мы не так давно пришли к выводу, что испытываем необходимость друг в друге. Этого, вполне, могло оказаться мало, когда ставки возрастают настолько сильно.       Я позволил себе закрыть глаза и принять внутреннее решение. На тот момент нельзя было и предположить, насколько значимым оказывается подобное убеждение в собственной истине.       В голове звучал мягкий голос вампира-спутника. «Я, правда, хотел сделать тебя своим.» Память обрисовала выражение его лица и те чувства, которые испытал, придя в себя в отеле. «Больше никакой лжи». «Сожалею о том, что хотел причинить тебе вред». «Был бы рад иметь такого друга». «Я никогда не солгу тебе, не предам, не подвергну излишней опасности.» «Спасибо, мальчик».       А потом пришло воспоминание об осторожном и чувственном укусе. Том первом и полноценном, когда вампир показывал, от чего я откажусь, если выберу человеческую жизнь и покину его. О чувстве защиты и об ощущении, что я был нужен ему еще тогда, когда оба не подобрали нужных слов по этому поводу. На секунду я перенесся в такое далекое прошлое. Можно сказать, в другую жизнь. И позволил себе задержаться там на несколько прекрасных мгновений.       …когда я был пугливым мальчишкой, и вполовину не ведающим о том, как выглядит настоящий ужас.       Его воплощение сидело на моей кровати и ловило каждую промелькнувшую на лице эмоцию. Даже если тот умеет читать мысли — почти наверняка это так — мне было все равно.       Я вспомнил всю ту искренность, с которой Шейн говорил эти слова. И сделал вывод, что поверю памяти о них куда охотнее, чем уловкам старика, задумавшего забрать у меня единственно важное, что осталось. Для себя было ясно: ощущение, что я кому-то нужен, единственная ценность, забрав которую воля будет сломлена, а я превращусь в послушную скотину, которую ведут на убой. — Я не предам память о своем друге. Даже если никогда не покину этих стен, как вы говорите. Он не такое чудовище, как вы.       Губы Габриэля растянулись в тонкую улыбку, больше напоминающую разрез. Он не пытался скрыть ряда острых клыков, слегка наклонив голову и смотря на меня, как показалось, с долей иронии и интереса. — Вот значит как. Будешь цепляться за свою веру в убийцу людей до последнего? Что же, я могу понять такую логику. Это свойственно человеческому роду. Вы верите в праведность королей, священников и того, кто стоит выше. Хотите думать, что вас оберегает тот, кто сильнее. Непременно спустится со своего трона или неба, если случится беда. И это право дщерей Евы и сыновей Адама. Я не буду забирать его у тебя.       Он поднялся и только сейчас в полной мере пришло осознание, насколько высоким был старый вампир. Выше меня на добрые две с половиной головы. Я не отступил лишь потому что понимал, что он не собирается причинять вред прямо сейчас. — Ты и сам перестанешь верить в эти глупости довольно скоро. Никто не придет, чтобы тебя спасти. Отныне все, на что ты можешь полагаться, это моя милость.       Он ступил к двери и галантно показал рукой на выход, приглашая пойти с ним. Мне ничего не оставалось делать, как принять это сомнительное предложение.

***

      Длинный каменный лабиринт был запутан настолько, что память устала считать повороты и подъемы по узкой лестнице. Спустя некоторое время я даже не понимал, поднимаемся мы куда-то или спускаемся. Прошло не меньше десяти минут, пока мы не вошли в подобие зала, темного и лишенного свежего воздуха.       Три двери с металлической окантовкой. Явно предназначенные для того, чтобы не впускать непрошеных гостей и не выпускать тех, кто ступил за порог. Все эти бесконечные дни тюрьмы, в которой находился, сторожила подобная.       Меня подвели к центральной из них, зазвенели извлеченные из кармана вечного ключи. Казалось, вампир не прилагает никаких усилий, чтобы открыть с виду очень тяжелую дверь. Он лишь слегка толкнул ее, и дерево поддалось с тяжелым стоном разбуженного и больного старика.       Внутри было темно, витал затхлый воздух, и глаза то и дело выхватывали непонятные образы предметов.       Меня подтолкнули вперед, дабы не задерживался в проходе. Послышалось чирканье спички и тонкий запах горелой древесины. Комнату наполнил мягкий свет горящего в густом мраке тонкого и живого пламени. Оно осветило часть помещения, и глаза, хорошо ориентировавшиеся в сумраке, наконец, узрели то помещение, куда меня привели.       Эта комната выглядела почти так же, как та, в которой держали почти целую неделю. Она была немного больше за счет того, что предназначалась для двух пленников.       И я был вторым, судя по тому, что на одной из кроватей кто-то укутался в тонкое одеяло. Ком пошевелился лишь тогда, когда к нему обратился Габриэль. Ласковым, и от того больше пугающим голосом. — Гейл, пора просыпаться. Я привел к тебе гостя.       Рефлекторно я сделал небольшой шаг назад. Почудилось, что ничего хорошего это обращение не может за собой нести и из-под тряпья явится чудовище, на радость которому привели сюда.       Но, вместо представленных ужасов, моему взору предстал тощий, растрепанный мальчик. На вид ему было около тринадцати, но точный возраст было сложно определить из-за освещения: тени искажали его лицо и исхудавшую фигуру. Он откровенно злобно смотрел на нашего пленителя большими ярко-голубыми глазами. Казалось, что в них мелькают красные искры абсолютной ярости.       Габриэль дотронулся до миски с давно остывшей едой, что стояла на прикроватном столике и поцокал языком. — Все еще отказываешься от еды? Так не годится. Мне снова придется применить силу, если это не окажется в твоем желудке.       Гейл только прыснул в ответ на его слова, и я даже позавидовал смелости мальчишки.  — Пошел к черту, чудище.       Старый вампир тяжело вздохнул и повернул ко мне лицо с сомкнутыми, в наигранной гримасе разочарования, бровями. — Как видишь, Джон, некоторые еще не познали границу между смелостью и безрассудством.       Он повернулся, снова достал ключи и явно намеревался покинуть нас. — Завтра к вам придут мои слуги и каждый должен четко выполнить те указания, которые они дадут. В твою задачу, на данный момент, входит убедить бесстрашного мальчика, что надо поесть, для вашего общего блага. Иначе обоим придется познать неприятный процесс кормления не тем путем, к которому привыкли.       Тяжелая дверь закрылась, и тишина обрушилась почти оглушающе на мою голову. В нее, на грани слышимости, то и дело прорывалось шуршание танца огня на конце фитиля одинокой свечи.       Гейл снова зарылся под одеяла, ясно давая понять, что я являюсь непригодным собеседником.       Осторожно опустившись на свободную кровать я обхватил голову руками. Убеждения по поводу того, что Шейн не мог отдать меня в руки такого существа, были единственным, что сдерживало от безумия и самой настоящей истерики. Но кровопийце все-таки удалось посеять сомнения, как бы горько то не было осознавать.       «Пожалуйста, забери меня отсюда».       Эта просьба, ничем не отличающаяся от молитвы, была адресована единственному существу, которому я, до отчаянья, все еще хотел верить.       Юный пленник вряд ли хотел вести разговоры со мной. Он лишь сопел под одеялом, погрузившись в тяжелый сон, и я видел, как дрожало его тощее тельце от царящего вокруг холода. Не долго думая, я накрыл его и своим одеялом и почувствовал, как маленький человек перестал трястись так отчаянно.       Прошло несколько часов. Я исследовал новое пространство и нашел здесь еще меньше интересного, чем в предыдущей комнате.       Существенным различием являлось то, что под потолком висела большая, старинная люстра. Это создавало определенное напряжение: вещь выглядела старой, а цепь, на которой она висела, — крайне ненадежной. Каждый раз, проходя под ней, я был уверен, что она рухнет мне на голову именно в этот момент.       Оставленное распоряжение было странным. Наверное, Габриэль решил, что запугал меня достаточно хорошо, чтобы не напрягать такими простыми задачами своих слуг, а найти и для меня «интересное» занятие на ближайшие пол дня.       Собственная порция еды не заставила ждать себя долго. С привычным щелчком ее просунули в щель под дверью. Содержимое было неизменным. От одного вида каши начинало мутить. Я отчетливо осознал, что если каким-то образом выберусь отсюда, то никогда не стану есть подобную еду до самого последнего дня жизни.       Немного походив по комнате, я думал, не покажется ли странным, что я постараюсь выполнить распоряжение вампира по поводу кормления пленника. С одной стороны, мальчик может подумать, что я прихвостень седого убийцы. С другой я пришел к выводу, что юнцу нужна еда вне зависимости от того, указали бы на это дополнительно.       К тому же я очень хотел разговорить отважного мальчишку, не боящегося сказать смерти в лицо резкие вещи. Что-то мне подсказывало, что он находится здесь не просто так. И достаточно давно.       Пригубив немного горячего чая, я потрогал за плечо спящего и ответом стала недовольное лицо, высунувшееся из-под укрытия. — Я отдам тебе свою порцию. Она все еще не очень вкусная, но, хотя бы, теплая. А горячий чай поможет согреться.       Гейл фыркнул и был готов снова скрыться под одеялами. Но я до того изголодался по общению, нормальному человеческому общению, что не стал упускать возможность. Даже такого порядка.  — Что, собрался плясать под дудку этого упыря? Я же сказал, что не хочу есть. Пусть лучше умру от голода. А он может идти в задницу со своими указаниями. И ты туда же.       Я вздохнул. Соперничать с упрямством юношества, как оказалось, задача не из простых. Но я уже решил, что не отстану от мальчика после, вполне ожидаемых, колкостей. — Но ты пьешь воду, которую приносят. Я не вижу здесь наполненных кружек или остывшего чая. И этим продлеваешь свои мучения. Если решил погибнуть, то и от нее откажись тоже. Иначе умирание займет намного больше времени.       Мои слова, в которых не было успокоения, уговоров или прямого убеждения, явно заинтересовали Гейла. Он изогнул одну бровь и смотрел ясно и слишком осознанно для такого маленького человека. Кажется, подобное не посещало его голову. — Ты просто не хочешь, чтобы они кормили нас через трубку. Вот и все.       Трудно было отрицать, что такая перспектива мало радовала. Но впервые за долгое время увидеть того, кто оказался в одинаково плачевном положении, не могло не вызывать извращенный, искалеченный отклик радости. Что ты не одинок в своей беде.       Но на самом деле этим поступком я надеялся дать и себе еще одну крошечную надежду. В конце концов, нас уже двое. — Конечно, я этого не хочу. И сомневаюсь, что ты этого хочешь. Но, знаешь, моря себя голодом ты лишаешь себя кое-чего важного. Для некоторых вещей требуются силы. Ты понимаешь, на что я намекаю?       Гейл поднялся и одеяла сползли с него на пол, оставляя ноги укрытыми. Мальчик не обратил на это и доли внимания. Своими словами он метнул мои надежды в стену так, что они разлетелись на мелкие части. — Ты шутишь? Побег? Хочешь попробовать убежать? Хах, не неси ерунду. Я пытался. И пытался не один раз. Они всегда находят способ вернуть тебя обратно.       Грустно и зло улыбаясь, он откинул одеяла прочь, и моему взору предстала ужасная картина. Ноги мальчика сковывали цепи и вели к железному основанию кровати. Тяжелые кандалы явно не предназначались для ребенка. Я видел красную, натертую кожу на тех участках, где железо касалось кожи особенно часто. Рваная одежда Гейла свисала лохмотьями, а штаны и вовсе превратились в подобие шорт. — Он пообещал, что в следующий раз сделает что-то ужасное, если найду способ снять замок. Это, кстати, не трудно сделать. Тебе, видимо, не угрожали таким, раз так наивно смотришь на свое положение. И думаешь, что можешь отсюда удрать. — Угрожали. Этим и кое-чем хуже, — Я постарался не думать, насколько скоро вампир может воплотить свои угрозы в жизнь при худшем раскладе. — Значит, твой план заключается в том, чтобы не есть до тех пор, пока ты не стряхнешь с себя кандалы как ботинок, не подходящий по размеру?       Гейл гневливо посмотрел на меня и усмехнулся. Это была усмешка человека, познавшего, что такое настоящие неприятности. Слишком взрослые и слишком серьезные эмоции для ребенка. — Значит, ты не видел, что он делает с такими, как мы. Поверь, как там тебя… Шон, это настоящий ад.       Кажется, не только я соскучился по общению. Я видел, что Гейл показывает недоверие к моей персоне, но хочет выговориться хоть кому-то. Такая ноша не по силам и многим взрослым людям. А, может, он воспринимает меня как наивного придурка, который не осознает до конца, где очутился и что это означает. Думать о втором варианте было даже обидно. — Джон. Меня зовут Джон. Мне очень жаль, что и тебе и мне приходится проходить через подобное. — Ага. Мне тоже того самого, — с огромным трудом мальчик опустился на ноги. Я видел следы побоев на исхудавшем теле и тощих ногах в особенности. А, может, это были синяки от того, что пленнику было сложно стоять на своих двух.       От моей помощи он, конечно, незамедлительно отказался.       Кандалы позволяли медленно передвигаться по комнате и дойти до уборной. Но на этом жалкий маршрут оканчивался. Туда и обратно. Душераздирающее зрелище. Юнцу было действительно больно и каждый шаг он делал медленно, но решительно. Как человек, который привык к подобному положению вещей.       Гейл вернулся к постели и рухнул на нее со стоном. Он не стеснялся показывать, что ему не очень хорошо. Гордость мальчика давно пострадала, а скрывать свои реакции, явно, не было никаких сил. — Выброси эту дрянь в яму, — сказал тот, махнув на свою миску. — И скажи, что я согласился поесть. Терять уже все равно нечего. Я не отступлю от решения, которое принял.       Подобрать нужные слова в такой ситуации было невыносимо сложно. Я чувствовал голод, но не мог позволить себе приступить к еде, смотря на то, какую участь выбрал для себя храбрый, несчастный человек. Мне не было совестно за то, что сам я подобных решений не принимал и не собирался. Оно было бессмысленным. Габриэль все равно найдет способ сделать так, чтобы пленники вели себя, как ему угодно, а мне нужны силы, чтобы питать свою иллюзию, что еще можно что-то изменить.       Я очень сильно устал от всех этих событий. — Тебя не затруднит рассказать, как ты оказался здесь? В ответ могу предложить свою историю. Может, это отвлечет хотя бы на несколько минут от творящегося вокруг ужаса.       Юный пленник повернулся ко мне лицом. Только сейчас я заметил большие, темные мешки под его глазами. Яркие, голубые, лишенные всякой детской наивности. Мальчик пригладил рукой растрепанные, грязные волосы и не то поморщился, не то улыбнулся. — А что тут рассказывать? Отец продал меня этому ублюдку. У них какой-то контракт или вроде того. Что первенцы нашего поколения становятся платой. Зато никогда нет проблем с деньгами уже много поколений. Этот, черт его дери, Габриэль, говорит, что это — давняя традиция. Когда исполнилось четырнадцать, он пришел за мной. Никто не возражал. Традиция же.       Гейл перевел дыхание и перевернулся на спину, задумчиво глядя в потолок и улыбаясь каким-то своим мыслям. — Рад, что на моем месте не брат или сестра. Они хорошие. И не заслуживают такого. Я буду умирать и думать, что этим покупаю их счастливую жизнь. Надеюсь, они действительно смогут найти способ прекратить это, чтобы не повторялось такого больше. Прежде, чем меня увели, я успел рассказать им, какую настоящую цену наша семья платит за то, чтобы всегда жить в достатке.       Короткая история сильно поразила меня. Я слышал о причудах, связанными с первенцами в книгах, когда дело касалось проклятий или договоренностей с «силами зла». Но не думал, даже после пережитого, что такое происходит не только на страницах древних сказок. — Значит, ты знал, какую судьбу тебе приготовили?       Гейл покачал головой. — Конечно, нет. Кто рассказывает такое. Так, случайно услышал разговор отца с каким-то стариком. Не сложно понять, каким. Думал, что это дурацкая шутка. Но потом стал выяснять правду: посмотрел архивы, данные, семейную родословную. Все сходилось. Первенец семьи всегда платит одинаково каждое новое поколение. Ну и, конечно, я забеспокоился. Потому что кто был первым? Правильно, я.       Повисла долгая пауза, натянутая, как поврежденный нерв. Гейл явно раздумывал, добавить ли в свою историю еще подробностей, или этого достаточно для меня.       В конечном итоге он пришел к выводу, что сказал слишком много. Мальчишка перевел на меня внимательный, изучающий взгляд и, очевидно, пришел к определенным выводам. — А ты здесь, наверное, потому что заинтересовал старика. Очередной подопытный кролик. Я вижу по глазам, что ты не человек и тебе дали вампирской крови.       Я опешил от такой прямой и верной догадки. Интересно, какой пережитый опыт позволил Гейлу это определить?       Глаза мальчика сощурились. Взгляд мгновенно изменился, и теперь его глаза наполнились подозрением по отношению ко мне. — Погоди-ка… Ты, случайно, не один из тех, кто добровольно подставляет свою шею этим тварям?       Врать не было никакого смысла. Хотя, наверное, стоило бы увильнуть от горькой правды хотя бы немного. Я уже понимал, что теплого отношения, после сказанного, не будет, видел это по выражению глаз собеседника. Но такие вещи могут всплыть в самый неподходящий момент, и пусть уж лучше расскажу то, что было на самом деле. Надеюсь, я смогу объяснить все достаточно хорошо, чтобы найти понимание. — Я хотел стать донором. Это очень долгая история. Ничего не вышло, и Габриэль…       Не успел закончить предложение, как получил резкий и ощутимый удар по носу. Незамедлительно хлынула кровь, и я отскочил от кровати мальчика, который бросился на меня как мгновенно потерявшее рассудок животное. Такая сила и резкость были неожиданными для измученного подростка.       Он остановился лишь тогда, когда цепь натянулась слишком сильно, и от этого Гейл рухнул на колено, зажмурившись от боли и злости. Его взгляд, направленный на меня, не говорил о возможной надежде на дружелюбие. — Кусок дерьма! — Выкрикнул тот и не пытаясь заботится о том, что может быть услышанным. — Из-за таких, как ты, они чувствуют себя безнаказанными! Жалкая, добровольная жертва, безвольная игрушка! Вы предаете весь человеческий род тем, что соглашаетесь потакать убийцам! В вас нет и капли людской гордости. Да что там, вы даже не заслуживаете того, чтобы называться людьми!       Понимая, что не дотягивается до врага в моем лице, он плюнул, но промахнулся.       Во мне медленно закипал гнев напополам с обидой. Сколько раз я чувствовал себя предателем и всем из списка перечисленного обозлившегося мальчика. Удар, по сравнению со сказанным, был подобен поглаживаю по щеке. Гейл безжалостно вскрыл мою, то и дело гноящуюся, рану. И в чем-то, конечно, был прав.       Но у меня была и собственная правда. Которую тот вряд ли захочет понять.       Загнав собственный гнев подальше, я собрал все оставшееся спокойствие, чтобы произнести: — Такие, как мы, сдерживают их голод. И не позволяют убивать больше людей, чем это происходило бы без постоянного доступа к крови.       Гейл засмеялся, нервно и почти безумно. Не в силах стоять, он опустился на пол и продолжил смотреть на меня снизу вверх полными злобы, с примесью отчаянья, глазами. — Ох, так вот зачем он привел тебя ко мне! Хотел поиздеваться. Старый козел… Знает, куда бить, чтобы было больнее. Ну ничего. И это, в конечном итоге, ничего не меняет.       Он говорил сам с собой, обратив ко мне только последнюю часть тирады. — Ты заслуживаешь всего, что с тобой сделают. Каждую секунду боли, когда будут резать живьем на части. Каждый глоток яда, который будет медленно убивать. Каждую бессонную ночь, когда будешь захлебываться в собственной крови и не сможешь сказать ни слова. Надеюсь, что все кровососы погибнут мучительно и такие как вы заодно с ними.       Мальчик тяжело задышал. Все, что он смог скопить и назвать силой, закончилось, когда решил столь рьяно показать свою позицию.       Я не мог винить его за такие выводы. Но это, все равно, было очень больно слышать.       Его взгляд померк буквально за секунду, и синий цвет глаз стал больше походить на серый. С трудом поднявшись с пола, Гейл забрался в свою кровать и повернулся ко мне спиной. Вряд ли он заговорит со мной снова. Если только не захочет опять высказать презрение. И, вероятно, попытается ударить, если подойду слишком близко.       Рот наполнился горечью, а тело бессилием. Злоба ушла на второй план, и было бы намного лучше, если бы она горела огнем внутри, а на ее место не пришла так быстро сосущая, совершенно мертвая и удушливая пустота. Я пошел в уборную чтобы попытаться смыть свою кровь с лица под слабой струей воды.

***

      Следующий день, если так можно назвать наступившие после тяжелого сна события, очень хотелось вырезать из памяти, чтобы никогда не возвращаться. Как и обещал, Габриэль исполнил свое обещание касательно насильственного кормления, и я никогда не забуду, насколько мерзко саднит горло от просунутой в него трубки — я открыл рот лишь потому, что иначе эти изверги оставили меня без зубов — как тяжело дышать и как паника накрывает тебя с головой. Как сильные руки безликих слуг, со спрятанными под просторными капюшонами лицами, безжалостно удерживали во время всей неприятной манипуляции. Желудок наполнялся чем-то холодным, и это было до тошноты мерзко и неестественно.       Когда они добрались до Гейла тот сопротивлялся и даже укусил одного. Опять же, я не ожидал такой резкости от слабого на вид мальчика. Он рычал и брыкался до тех пор, пока ему грубо не придали сидячее положение и не сделали то же, что и со мной. По губам юного пленника стекала кровь от поврежденной во время «кормления» кожи, но он не обратил на это никакого внимания. А когда попытался вызвать у себя рвоту получил очень жесткую пощечину, оставившую яркий алый след. Гейла приковали к кровати так, чтобы тот не мог шевелиться и все, что мог сделать подросток, так это взвыть от злобы и отчаянья.       На меня он больше не обращал совершенно никакого внимания. Словно был в комнате совершенно один.       Я не держал зла на обидчика. Во-первых, он имеет право относиться так ко всему, что связано с детьми ночи, учитывая, какую дань платит его семья. Во-вторых, наше положение было до того плачевное, что, если подумать, эта ситуация все равно ни на что не влияла.       Безликие, как я стал называть их про себя, служители старого вампира пришли снова примерно через час или два. Они велели идти следом и привели в небольшую комнату, оформленную, если так можно выразиться, современно. Это оказалась просторная душевая кабина. Одежду приказали оставить им, что сделал и без тени стеснения. Я бы не зашел в светлую коробку так беззаботно если бы знал, с какой силой бьют струи воды, и как сложно от этого защититься. Экзекуция длилась, по моим ощущениям, слишком долго.       Когда я вышел в холодный мир, нервно дрожащий и жалкий, безликие уже приготовили новый комплект одежды: бесцветный, серый набор из рубашки, штанов и простой обуви. Я почувствовал себя совершенно неуютно и потерянно, лишившись единственных, хоть и грязных вещей, с которыми переступил порог этого странного и страшного места.       А затем они отвели меня к своему хозяину.       Я знал, что не увижу ничего хорошего, переступив порог его «кабинета». Нет никаких слов касательно описания «медленно открывающейся двери» и того шага, который привел к итогу короткого путешествия. Все это казалось бессмысленным и неправдивым. До этого были длинные коридоры, одинаковые, ничем не отличающиеся от тех, по которым я ходил раньше. Кладка из разных по размеру камней, от одного вида которых хотелось взвыть. Мои громкие шаги и слишком тихие тех, кто вел по дороге из «серого кирпича» в весьма мрачное и невеселое «приключение». «Как перевернутая с ног на голову сказка про Дороти, — подумалось мне, — Жаль, мой домик не упал на голову местной злой ведьме. Да и башмачки не похожи на волшебные».       Эти мысли были до того глупыми и неуместными, что заставили улыбнуться едва заметно и совершенно безрадостно.       Именно с улыбкой я и сделал этот шаг во владения правившего бал зла.       Габриэль встретил меня ничего не выражающим лицом и надоедливым, внимательным взглядом черных, немигающих глаз. Он сидел за небольшим столом, выбрав для этого дня белую рубашку, почти в цвет своим волосам, с закатанными по локоть рукавами. Он был похож на человека, который собирался кого-то разделывать. Мне не хотелось думать, что этим кем-то мог оказаться я.       Все, что было позади вампира, скрывала широкая ширма из плотной ткани. Слуги остановились по оба плеча рядом со мной и, вероятно, ждали распоряжений своего господина. Безмолвные. Ощущающиеся скорее как подвижные куклы, чем как что-то живое. Идеальный силовой инструмент, молчаливый и покорный до самой сути. Просто куски двигающегося по приказу мяса.       Незаметно для себя, я начал дрожать всем телом, хотя твердо планировал держать лицо и не поддаваться запугиваниям. Не спрашивая моего согласия, безликие жестко усадили на железный стул, что стоял напротив стола Габриэля. Судя по всему, это была обязательная часть для всех, кто тут оказывался, и «куклы» не ждали дальнейших, привычных и четких распоряжений.       Голову посетила совершенно непрошенная мысль. «Сколько смертников уже сидели на этом месте до меня. И сколько их еще будет…»       Вампир сложил пальцы в замок и слегка склонил голову набок. — Здравствуй, Джон, — произнес он таким будничным голосом, словно я прибыл на собеседование, а не на… что-то еще. — Ты не справился с моим заданием. Очень жаль. Я думал, тебе удастся убедить мальчика в том, что он занимается глупостями.       Я сжал ладони в кулаки, чтобы дрожь не была столь очевидна. Хотя бы для самого себя. Очень жаль, что это состояние нельзя списать на холод. — Вы нарочно подсадили меня к Гейлу, зная, что он презирает тех, кто водит дружбу с вампирами. Просто ради того, чтобы сделать нашу жизнь еще менее выносимой. В чем и без этого, конечно, преуспели. Я, честно говоря, не понимаю, зачем вы вообще оставили такое распоряжение.       Габриэль вздохнул. Он выглядел серьезным и очень сдержанным. Больше его губы не носили след тонкой, вежливой улыбки. Казалось, тот вел беседу, но между этим думал о чем-то своем. Само собой, я не мог даже пытаться дотронуться до столь древнего существа мыслями. От него веяло холодом, и тот был намного страшнее и въедливее того, что можно испытать физически. Меня начинало сильно трясти непроизвольно просто от того, что находился слишком близко. — Зачем ты усложняешь себе жизнь и придумываешь такие бессмысленные вопросы?       Он сделал короткую паузу, зачем-то обернувшись и посмотрев себе за спину. — К тому же я не знал, насколько ты глуп в своей честности, раз рассказал о себе правду. С таким подходом я очень удивлен, как ты дожил до нашей встречи.       Из-за ширмы вышел еще один из безликих слуг. Очень осторожно, в двух руках, он вынес странного вида контейнер, выглядящий до тошноты стерильно. Слуга скрылся в дверном проходе и старик не обратил на это никакого внимания. Лишь посмотрел куда-то на потолок.       А мои мысли, тем временем, крутились вокруг увиденного. И, до чертиков, захотелось вцепиться в эту жизнь и попытаться выговорить себе хотя бы еще несколько минут. К тому же не похоже, что мы куда-то спешили. — Вы говорили, что ответите на все вопросы, потому что мне все равно не покинуть этих стен. Они есть у меня. Не трудно догадаться, какого характера. Но кроме этого: я не знал, что ваш род практикует похищение первых детей из семей. Это все выглядит и звучит как глупая сказка. Зачем вы делаете это?       Габриэль даже не взглянул в мою сторону. Его мысли, действительно, витали очень далеко отсюда. А, может, он смотрел своим внутренним взором на все происходящее и в данный момент давал несколько десятков распоряжений своим подчиненным. — Как тебе не перестает надоедать маскировать вопрос «А что будет со мной?». Это неудивительно, но, обычно, люди интересуются своей судьбой. В первую очередь, — он поднялся из-за стола и обошел его, все еще выглядя так, словно находился не здесь. — Я еще не решил окончательно, как именно использую твое тело. Будем смотреть по обстоятельствам.       Нечеловеческий, громкий визг ворвался в тишину, и сердце от этого забилось неестественно быстро. Звук нарастал и мне пришлось заткнуть уши, но и это не помогло. Вырывающий душу, сбивающий дыхание, вопль закончился так же быстро, как начался. Послышалось, как что-то тяжелое, металлическое, с грохотом упало на пол. Дальше последовал звук битого стекла, и его эхо держалось особенно долго. Старый вампир скривился в гримасе недовольства и обратился громко, по всей видимости, к тем, кого скрывала от меня темная ширма. Я не слышал и не чувствовал того, что там происходит.       Его голос, впервые на моей памяти, не звучал приятно и располагающе. Он ощущался как нечто изуродованное крайней степенью недовольства. — Я же говорил вам, не допускать такого…       Он говорил что-то еще. Но мои уши перестали слышать, их наполнил звон, в который переродился звук разбитого стекла.       В этот же момент внутри что-то, державшееся на тонкой ниточке, оборвалось. Это было безумно и от этого, в какой-то степени, приятно.       Я осознал, что никто не имеет никакого права держать меня тут. И частица ночного зверя, что дарует даже капля вампирской крови, отразилась яркой, красной вспышкой в мгновенно изменившемся взгляде. Конечно, я не мог видеть собственные глаза, но понимал произошедшие перемены.       Все снова погрузилось в тишину, и меня, буквально, затошнило от пережитого. Я больше не мог и не хотел сохранять спокойствие. Живое, просящее не губить и не желающее больше выносить сдержанность, встрепенулось с такой силой, что контролировать это было все равно, что пытаться ловить ветер.       Я не хотел больше сдерживаться, бояться или испытывать бессилие.       Ощущение ярости было прекрасным. Оно дарило свободу. И отвагу совершать все то, что требовали кричащие о несправедливости положения инстинкты.       Все, что имело значение, — моя жизнь. Если кто-то хочет забрать ее, значит, надо бороться. До конца. И не важно, для кого из нас он наступит раньше.       Я не хочу разлететься на осколки, как это стекло. Не хочу кричать так же. Не хочу находиться здесь.       Никто и ничто не заставит заступить за условный порог из черной ткани.» Разорву на части каждого, кто посмеет заставить переступить его силой, «<i> — стучало в голове с каждым сильным толчком сердца. -<i> «Разорву.»       «Я не останусь умирать здесь».       Эта мысль сверкала, как маяк на горизонте, который удалось высмотреть во время бури.       Значит, можно исправить направление. И выжить.       Я вскочил со своего места, не задумываясь о действиях, ударил одного из безликих со всей яростью и отчаяньем, что скопил за это непростительно долгое время. Тело поверженного тряпкой отлетело к стене, и я наступил со всей, уже нечеловеческой силой на голову слуги. Под этим движением череп врага лопнул, как спелый фрукт. Быстро отказавшись от мыслей, как чудесна кровь побежденного, я направил свою ярость против второго противника. И не ведая, что творю, но отдаваясь этому всецело, вцепился в глотку под складками просторных одежд и вырвал кусок еще живой и теплой плоти из ненавистного приспешника. Тот пытался остановить кровотечение, но я не дал сделать этого. Потребовалось меньше мгновения, чтобы схватить железный стул, на котором сидел до этого, и обрушить его на безликого. Он упал и больше не поднимался.       Обратив полный бешенства взгляд на Габриэля я заметил, прежде чем метнуть в него свое оружие, как тот слегка приподнял бровь. Старый вампир выражал легкую степень недоумения, словно я разбил его любимую тарелку или опрокинул салат с праздничного стола.       Он отмахнулся от летящего в него предмета, словно в него кинули снежок.       Если бы я мог мыслить разумно, то попытался бы удрать, ведь память не оставила след от поворота ключа или щелчка замка. Но, вместо этого, меня накрыло такой безрассудной злостью, что тело само кинулось в сторону старика с одной единственной целью — прекратить все.       Это был сорт той отваги и ярости, где ты готов добровольно оставить свою жизнь, дабы больше эти стены не ведали творящегося в их владениях зла.       Зверь, восставший из сна меж моих ребер, говорил, что смерть в бою бывает славной и куда лучше, чем когда тебя покорно ведут на убой и предлагают быть «смиренным и послушным».       И, конечно, я совершенно не вспомнил о том, что вампир имеет надо мной власть. В последний момент, когда пришло это осознание, я впился рукой в собственную кожу на месте отметины и уже хотел попытаться выдрать ее с куском плоти и кожи, но Габриэль предвидел мое замешательство и то, как резко я затормозил буквально перед его носом.       На этот раз потребовался один единственный щелчок пальцами. И все прекратилось так же внезапно, как началось.       Тело безвольно рухнуло на пол, словно стало очень, очень тяжелым. Как будто не было никакой плоти: лишь железо и набитые песком мешки.       Я смог подняться, и это далось с нечеловеческими усилиями. Эта выходка стоила совершенно всех сил. Упав второй раз я едва мог держать глаза открытыми, не спускать их с носа туфли старого вампира, который все еще стоял неподвижно. Я видел, как тот опустился ко мне, но взору предстала только нижняя часть лица.       На нее вернулась вежливая, не сулящая ничего хорошего, улыбка. — Какое эксцентричное поведение. В какой-то момент я подумал, что тебя опаивали кровью оборотней, а не вампиров, — Он повернул мою голову резким и болезненным движением так, чтобы я смотрел в лицо. И не отводил взгляд в сторону, даже если захочу. Зрачки вампира вытянулись в тонкую, черную полоску и, признаться, выглядело это в сочетании с совершенно бледным лицом откровенно чудовищно. — По крайней мере, стало немного ясно, что с тобой следует сделать.       Подобно пьянице, схватив за шиворот, вечный потащил меня в сторону ширмы. Обездвиженная плоть сосчитала собой каждый выступ на неровном полу, и каждый острый камень оставил на ладони свою болезненную царапину. Я не мог осмотреться, не мог повернуть голову в сторону. Лишь видел черные балахоны и ножки высоких стульев и столов.       Меня бросили на один из них. Комната закружилась перед глазами, и я уловил сплетение хитрых механизмов, большую, с человеческий рост колбу, наполненную мутной жидкостью, и два каменных стола рядом с той. Голова больно ударилась о нечто холодное и твердое, и несколько мгновений перед глазами все плыло. Когда зрение пришло в норму, первое, что предстало перед ним, это человеческая девушка-помощница старого монстра, смотрящая на меня пустыми, ничего не выражающими глазами.       Кажется, ее звали Анна. Имя всплыло в памяти само по себе, но вряд ли бы несло какую-то ценность.       Стояла совершенно несвойственная месту, где есть хотя бы пара живых людей, тишина. Лишь шуршание подолов черных одежд приносили какой-то звук.       Спустя пару минут у меня получилось повернуть голову вправо, и, если бы я знал, что увижу, подумал бы о том, стоит ли это делать.       Человеческие «запчасти» бережно упаковывались в контейнеры, каждый в свой, с определенной подписью. Я различил сердце, легкие и нечто, напоминающее почку. Двое безликих, практически бесшумно, упаковывали то, что осталось после подобного, мясницкого действа от человека в мешок. Застежка, скрывшая его окаменелое лицо — я даже не понимал, женщина то или мужчина — издала соответствующий звук, и тело унесли прочь.       Габриэль держал в руках планшет и сверялся с ним. К нему подошла Анна и что-то записывала в блокнот. — Это для мистера Смита, — он говорил на грани слышимости. — Передай, что эта партия выращена специально под его запросы и как тот хотел. Они гарантированно приживутся и менее «прихотливы», чем обычные человеческие органы. За них можно смело назначать тройную цену.       Он заметил, что я смотрю в их сторону, но не ничего не сказал и не сделал, чтобы это прекратить. Вполне вероятно, он хотел, чтобы я видел эту ужасную картину. — Почку уже отправили, можешь сообщить об этом. Прибудет через пять часов, если погода не подведет. Для мистера Эрла все будет готово через три дня. Нужно проверить еще раз, что номер двести три чувствует себя хорошо, устойчив к никотину в больших дозах и некоторым видам отравы.       Анна кивала. А потом я впервые услышал, как звучит ее голос. Казалось, тот был лишен какого-либо выражения или интонации. — Какие распоряжения отдать касательно мистера Джона?       Габриэль посмотрел на меня, как будто оценивал пригодность вещи. Это длилось не больше пары мгновений. — Пусть еще раз помоют. И будут осмотрительны. Если проявит хотя бы что-то похожее на агрессию, разрешаю применять жесткие меры.       После этих слов он подошел ко мне и приложил ладонь к своему рту, над чем-то раздумывая, вместе с тем неторопливо расхаживая взад и вперед. — Если он справится, думаю, его тоже можно пустить в дело.