Валь. Новогодняя быль

***

      После мы не говорили на эту тему. Я даже не знал, нашел ли Егор Эдика, а самому спрашивать было стремно. Мы продолжали так же работать и делать вид, что ничего не было. Егор вел себя как всегда — безразлично, как-будто не он приходил ко мне домой нервный и злой. Хотя иногда мне чудилось, что он стал чаще посматривать на меня, но все также держался на расстоянии. Вообще, меня слегка удивило, что он после истории с синяками и тем более после того, что я рассказал ему о себе, не начал меня презирать. Этого мне хватило, чтобы проникнуться к нему еще большим уважением. И не только уважением. Но такое изменившееся отношение к своему боссу, ставшее более доверчивым и волнующим, постепенно начало меня раздражать. Потому что я понимал, к чему все это могло привести — ни к чему хорошему для меня. Поэтому еще старательнее избегал его. И когда случайно встречался с ним взглядом, я просто отворачивался, чтоб он ничего лишнего не подумал. Тоже пытался изображать равнодушие. И вообще, я ему даже «спасибо» не сказал, ни за компрессы, ни за Эдика. Во-первых, потому что тогда он внезапно ушел, а я был в таком ступоре, что забыл поблагодарить хотя бы вдогонку. А во-вторых, уже после подумал, что так будет лучше. Да и стеснялся я, не хотелось лишний раз к нему подходить и что-то блеять дрожащим от волнения голосом. Правда, из-за того, что не поблагодарил, меня мучила совесть, было очень неловко на самом деле.       Но как-бы я не изображал безразличие, в каких-то спонтанных ситуациях я прокалывался. Например, мы с ним иногда сталкивались в фойе, в районе лестницы, когда я бежал из одной зоны в другую, а он шел со второго этажа. На том повороте все сталкивались. И я, врезаясь в него, моментально краснел и сразу убегал, пряча глаза, и, конечно же, не извиняясь. И всегда в таком случае боковым зрением видел, что он не уходит сразу, а провожает меня взглядом, обернувшись в мою сторону. И у меня было две версии его поведения: или он смотрит на меня, потому что не может не смотреть, или потому что в тот момент думает: «Ну и дебил этот Валь». И вторая, в отличие от первой, была реальной, как я начинал думать, когда ко мне возвращалось трезвое мышление. Короче, я стал и этот поворот обходить стороной. Потому что хорошо знал от своих знакомых, чем заканчиваются такие неприятные ситуации, когда натурал замечал неровное дыхание гея в свою сторону. Такого позора мне не хотелось. Тем более Егор мог одной рукой прихлопнуть меня как муху за мои воздыхания.       Но при этом я не мог остановить себя в своих мечтах. Выдумывал всякое, мне упорно не хотелось верить, что Егор помогает мне только из-за доброты душевной. Что я только не фантазировал о нас с ним, и о нем отдельно, конечно, тоже. Я же совсем его не знал — кто он по профессии, какой он вне работы, чем увлекается, чем занимался раньше, куда он постоянно исчезает — он по несколько дней мог не приезжать в парк. На работе о нем тоже говорили всякое: и что он спецназовец, а значит, воевал, и что спортсмен или бывший полицейский и все в этом духе. Но точно о нем никто ничего не знал.       О нем вообще много трепались, как и везде о начальниках. Только и слышал со всех сторон, какой он классный и крутой, и что Настасья ему совсем не пара. А когда Егор наезжал на кого-то или увольнял, его сразу начинали ненавидеть и поливать грязью. Он и правда иногда взрывался на пустом месте, как нам казалось со своей колокольни. И тогда ему ставили диагноз - недотрах, и подозревали, что Настасья не дает ему, а только дразнит своими поцелуйчиками в щеки. Ей, кстати, доставалось еще больше, чем Егору, какие только прозвища для нее не придумывали, чего только ей не приписывали. Но в целом Егора любили, а некоторые даже слишком. Это я про девчонок, которые постоянно кружили возле него и пытались привлечь его внимание. Он же весь из себя такой брутальный и загадочный, а дамочкам такие нравятся.       Егор, конечно, брутальный и сильный, но иногда он был откровенно печальным. Настолько, что не мог этого скрыть, во всяком случае, от меня. В такие моменты мне тоже становилось грустно и хотелось сделать для него что-нибудь, чтоб поднять ему настроение, чтоб улыбнулся наконец. Но это так и оставалось желанием, ничего я для него не делал, конечно. Я только успокаивал себя тем, что ничего у него не случилось, а просто ему скучно на работе, не его это стихия, что было заметно с самого начала. Хотя делал он все толково. Он вообще из тех, кто, если берется за какое-то дело, то делает его на «отлично».

***

      Однажды, я хорошо помню то холодное утро — всю ночь лил дождь и на работу я пробирался между огромными лужами, в которых отражались тяжелые темные тучи — осень была в разгаре. Я тогда пришел в парк пораньше, переоделся, навел как всегда порядок в общей раздевалке и вышел в зал. Посетителей не было, даже музыку еще не включили, стояла полная тишина. И вдруг звонок от Ильи. По утрам мы с ним никогда не созванивались, поэтому я сразу понял, что звонит не просто так. Он спросил как у меня дела и работаю ли я сегодня. Голос у него был сильно простуженный, как мне тогда показалось. А после он сказал, что Олега больше нет.       Не скажу, что это было неожиданностью, но мне стало очень плохо, весь день я ходил как в вакууме, ничего не видел и не слышал. И не только потому, что я расстроился из-за смерти Олега. Тогда я, скорее, порадовался за него. Конечно, мне было его жалко, но он отмучился — так я тогда думал. До меня дошло все значительно позже…       А тогда мне Илью было жальче, такого голоса я у него никогда не слышал. Ему было тяжелее, чем всем нам, они ведь с Олегом были близкими друзьями, к тому же он так старался ему помочь.       ... Олег же долго духом собирался, чтобы уехать из города к тем людям, с кем Илья договорился. Он ведь тоже совсем домашний мальчик был. В общем, вроде решился, но перед отъездом захотел сходить еще раз к родителям, а они его опять не пустили. Тем более он весь больной был, мало ли что они подумали про него, наверняка еще и наговорили ему всякого. Короче, он сразу же пролез на крышу в своем подъезде и спрыгнул.       Знаешь, я тогда гордился Олегом. И расстроился я еще из-за того, что сам сделать это не смог бы.       В тот день Егор заметил мое состояние, но ничего не говорил, только рядом мелькал больше обычного. А после обеда все-таки подошел и в лоб спросил что у меня случилось. Я сказал, что друг разбился, с крыши спрыгнул. И на его вопрос «Из-за чего?», не скрывая, ответил, что того выгнали родители. Егор сказал только что-то типа «Ясно» и сразу отпустил меня домой. И я почему-то был уверен, что он знает причину, по которой Олега выгнали из семьи.       Несколько следующих дней по нему было видно, что он хочет что-то сказать. Во всяком случае, каждый раз ловил мой взгляд, но ко мне не подходил. А когда после смены мы поздравляли очередного именинника из сотрудников — Егор в таких случаях разрешал оставаться ненадолго после работы — и пока все шумели, он подошел и так же внезапно, без каких-либо вступлений, спросил: — Валь, а ты общаешься с родителями?       Врать ему я не мог, хотя всегда всем говорил и делал вид, что родители у меня есть и вообще у нас крепкая семья, чтобы не выглядеть бездомным и главное — беззащитным. Потому что если узнают, что постоять за тебя некому, ты — не жилец. Не показывать свою беззащитность посоветовал еще Илья, когда мы познакомились ближе. Это он нам с Олегом первый сказал, что выглядим мы как перепуганные, выброшенные из дома котята. Говорил, что у нас на лбу написано «Ничейный» и что доебываться к нам будут постоянно. Но Егору я ответил как есть: — Нет. — Выгнали? Он спрашивал не из любопытства, это было понятно. И я не сразу — какое-то время ушло на борьбу с комком в горле, но ответил: — Не то чтобы выгнали, просто ни разу не позвали.       К тому моменту я не видел родителей уже три года и восемь месяцев, а не разговаривал с ними почти девять месяцев. Егор ничего не сказал и на этот раз, просто остался стоять рядом, пока не закончили отмечать день рождения. Все вокруг веселились и шумели, а мы молча стояли у барной стойки — я, облокотившись одной рукой на неё и глядя на дурачившуюся компанию, а где-то за моей спиной, точно так же облокотившись и уставившись на остальных, задумчиво стоял Егор. И опять я ощущал его сочувствие к себе, пусть дружеское или братское, не важно, главное — настоящее, хотя он не сказал ни одного слова.