Валь. Новогодняя быль

***

      Такое внимание Егора ко мне не проходило для меня бесследно. Я все чаще думал о нем, он еще сильнее нравился мне и на работу я уже ходил только для того, чтобы увидеть его. Для меня он был самым добрым, самым смелым, самым сильным и вообще супергероем, с которым ничего не страшно.       Я все больше анализировал его поведение, потому что такое его временами очевидное неравнодушие не давало мне покоя. Хотя отсутствие его интереса ко мне как к парню должно было наводить на мысли о его обычной человечности или просто доброте. Но нет, мне хотелось большего. И я, конечно, безбожно фантазировал. Представлял, что я Егору нравлюсь и как бы классно нам было вместе. Потому что мне казалось, что я хорошо его чувствую, понимаю без слов, я мог определять его настроение только по звуку его шагов, даже не глядя на него. Я столько всего навыдумывал, что уже не мог представить себя с кем-то другим и тем более его с кем-то, кроме меня. Это я вне работы фантазировал. Потому что на работе я только и видел его равнодушную морду, которая даже не смотрела в мою сторону. А если и смотрела, то только по причине рабочих вопросов. И простора для фантазий после такого совсем не оставалось.       Однажды, глядя на него в окно, когда он уезжал домой на своем мотоцикле — а я часто наблюдал этот процесс, до меня, наконец, дошло, что я конкретно так влюбился в него, по самые уши. У меня внутри все переворачивалось при виде Егора даже издалека. А когда он не появлялся по несколько дней, это было настоящей мукой для меня. Такого у меня еще ни с кем не было.       Так я смотрел и думал, как же мне не везет в моей чертовой жизни. Ну почему я вляпался именно в этого непонятного, нелюдимого чувака? К тому же натурала, скорее всего. Только этого мне не хватало.       И меня это стало понемногу подбешивать, бесила именно моя влюбленность. Я в очередной раз понимал, что эту ерунду надо прекращать, но заставить себя не мечтать о нем я не мог. Это мое бессилие и бесило меня. Потому что чем больше я его видел, тем большего хотел. А вляпываться в него еще сильнее мне не надо было. И если я еще недавно думал: ну, как понравился чувак, так и разонравится со временем, то тогда я уже не мог так запросто себя уговорить выбросить его из головы. А не мог еще и потому, что с какого-то момента я стал сомневаться в его стопроцентной натураловости. И эти подозрения меня сильно пугали. Потому что если это так и он не натурал, то кроме любви, у меня появится надежда. А надеяться на ответ — это тяжелее, чем просто любить.       Сомневаться я начал после того, как у нас появилась новая официантка, Юлька. Она с первого дня стала откровенно флиртовать с ним. Анастасии мне было мало, так еще эта прицепилась. И вот тогда у меня впервые появились сомнения. То, почему он с Анастасией был прохладен, мне было понятно. У нее внешность нетипичная, на любителя как говорится, к тому же шумная и недалекая как базарная тетка. Егору такие точно не нравятся. А вот с Юлькой я уже засомневался малость. Она была намного симпатичнее, стройнее, умнее и в сто раз активнее Анастасии. К тому же веселая и с очень аппетитной фигурой. В общем, мечта любого мужчины-гета. Весь мужской состав нашего коллектива очень взбодрился с ее приходом.       Но она положила глаз только на Егора. Как она его только не соблазняла. Постоянно обращала на себя внимание и не упускала случая наговорить ему комплиментов. У нее всегда находились к нему вопросы и какие-то дела, при этом она подходила к нему почти вплотную и говорила с ним практически шепотом. А он толком и не слушал ее, и тем более не заглядывался на нее, как это делали остальные.       Такое его безразличие можно было объяснить деловым этикетом или служебными обстоятельствами, но потом был еще такой момент. Юлька никак не сдавалась и через время стала приходить на работу без лифчика, при этом всегда надевала какой-нибудь тонкий топ в облипочку. А он все равно никак не реагировал, в отличие от других пацанов. Он, стоя рядом с ней, даже глаза не опускал в сторону ее торчащих сосков, как это автоматически случается у натуралов. В туалетах от парней только и слышалось, кто и в каких позах отымел бы ее. Они ей прохода не давали, даже женатые, а Егор в упор не замечал ее с почти голой грудью. Как, впрочем, и меня не замечал. Но я-то хоть бегал от него, а она сама нагло лезла к нему в руки. В общем, тогда и появилась у меня надежда. И страх.       Со временем визиты Анастасии стали чаще, а декольте Юльки еще глубже. И в какой-то момент все это вместе стало меня уже сильно раздражать. Тогда меня вообще многое начало злить. Я сам не узнавал себя, даже Анжелка удивлялась, я же не такой совсем, но в тот период был нервным и вспыльчивым. Еще и потому, что я никак не мог понять Егора — мне он уже не казался чистым натуралом, но и железных доказательств обратного не было. А надежды от этого становились всё больше…       И я стал просто маньяком. Я прислушивался ко всему, что Егор говорил другим, наблюдал, как он смотрел на остальных и вообще что делал. Я знал в какие дни и во сколько он приезжает и уезжает, помнил в какой одежде и обуви он был на прошлой неделе в четверг и даже мог сказать, в чем он приедет завтра. Я угадывал его настроение еще на подъезде к парковке, я практически выслеживал его. И так я довыслеживался до того, что однажды увидел у него на мотоцикле второй шлем, которого раньше никогда не было. И сердце мое ёкнуло, все встало на места — кто-то есть у него, поэтому и не смотрит ни на кого. Почему-то раньше я и мысли не допускал, что у него кто-то мог быть. Причем шлем не был похож на мужской, он был светлый и меньше, чем егоров.       А, еще вот что было. Незадолго до того как появился второй шлем, мы с Егором несколько раз встретились на выходе у двери, одновременно уходили с работы. Он обычно шел со второго этажа — лестница спускалась почти к входной двери, а я с первого. И каждый раз он старался открыть дверь первым и пропускал меня. В принципе, он со всеми был такой вежливый и обходительный. В эти моменты я всегда смотрел в пол и даже «спасибо» не говорил, смущался. А однажды мы также столкнулись у выхода, и он, уже упершись над моим плечом рукой в дверь, перед которой я стоял, почему-то замер и не открывал ее. Мне стало очень неловко от этой паузы, невыносимо было так стоять почти вплотную между ним и дверью — еще секунда и я бы повернулся к нему. Поэтому я сам толкнул дверь и выбежал на улицу. Со стороны это смотрелось, наверное, по-идиотски, но мне было плевать. Вести себя естественно и непринужденно при нем у меня уже плохо получалось.       В тот вечер дома я, конечно, навоображал себе, что он не просто так застыл перед дверью. А на следующий день я увидел этот второй шлем, и пришлось резко спуститься на землю. Шлем сильно сбил меня с толку, я не знал что и думать. К моему образу Егора девушка никак не клеилась. И вообще, после того шлема у меня было ужасное состояние из-за ревности, но я постарался взять себя в руки и через какое-то время мне даже стало легче. Анжелка еще помогла — очень порадовала меня тогда.       У нас частенько совпадали графики и в такие дни я по пути с работы заходил за ней. И вот подхожу я однажды к проходной фабрики, а она стоит там не одна, а с тем самым замзавом, Юрием. И смотрит он на нее как кот на сметану, я аж стушевался и не стал подходить близко. Стою такой, отвернулся, делаю вид, что мы не знакомы и молча радуюсь за нее. Она как раз недавно рассказывала, что он начал оказывать ей подозрительные знаки внимания. И мы после каждого такого знака зажимали с ней кулаки на удачу. И вот стою я, жду ее, и вдруг мимо меня проезжает машина, а в ней сидит моя Анжелка, и за рулем этот замзав. Я так и стоял с открытым ртом, пока Анжелка не зашла в общагу. Там от фабричной проходной до общаги — метров сто. Это он типа проводил ее до дома. Когда он отъехал, я, счастливый, побежал за ней. Она, чуть живая от случившегося, рассказала, что это было не все — еще он пригласил ее погулять в субботу. По этому поводу мы с ней долго верещали от радости и прыгали до самого потолка.       В субботу Юрий пришел немного раньше и прям к нашей комнате, хотя они договаривались встретиться у общаги. Пришлось открыть ему дверь. Анжелка сильно смутилась от того, что он увидел, как мы живем. Ей еще повезло, что у нас было чисто. Потому что была моя очередь убирать. Она сразу познакомила нас, но без объяснений кто я и почему мы живем вместе. Анжелка меня никогда не стыдилась, но сразу все выкладывать этому правильному мужику не решилась.       Пришел этот товарищ с цветами, чем сильно впечатлил Анжелку. Она прям озадачилась. Ей еще никто не дарил цветов, даже я. Потому что она бы прибила меня за бесполезную трату денег.       Я с трудом выдрал из ее одеревеневших рук букет — она сильно волновалась, чтобы поставить в воду, и вежливо вытолкал их на свиданку. Мужик мне, кстати, сразу понравился. Во-первых, они с Анжелкой чем-то похожи, даже внешне, такие же оба простые и неприхотливые в одежде. Во-вторых, не пацан, он старше Анжелки на четырнадцать лет, и он понимает ее лучше, чем ровесники, с которыми она никогда не знала, о чем говорить. В-третьих, серьезный и не похож на дебила.       Моя неопытная, неотесанная клуша восприняла этот букет слишком серьезно, практически за предложение руки и сердца. Поэтому, выйдя из общаги, она остановила его и сказала ему две вещи о себе, пока у них не зашло слишком далеко. Первое — это то, что она не переносит водку, и если его тянет к водке, то у них ничего не получится. На это он сказал ей, что водку он не особо, а вот коньяк там или вино может выпить, когда есть повод. Но если ей это не нравится, то он больше ничего не будет пить, и что это вообще не потеря для него. После этого она сказала ему о своей главной беде — о мамке. Сказала, что та алкашка, что Анжелка помогает ей и никогда ее не бросит. Это тоже его не оттолкнуло, а скорее наоборот. Короче, после этого они стали ходить на свидания регулярно. У них вообще сразу все серьезно закрутилось. Мне тоже хотелось именно таких отношений — постоянных, настоящих и открытых. Но я знал, что такие мне никогда не светят, как и другим нашим пацанам.       В общем, я был очень рад за Анжелку, и это меня немного отвлекало от страданий по Егору. Я продолжал избегать его, и теперь еще старался не смотреть в его сторону и не думать о нем. Без надежды мне и правда стало легче. А Юлька, в отличие от меня, не сдавалась, и свою атаку продолжала. И делилась своими успехами со всеми. Хвасталась, что уже запросто ходит к Егору в кабинет, и они вдвоем там якобы болтают. Пока болтают, но скоро она его дожмёт и он все равно сломается — пообещала она. Парни стебались над ней, а девчонки активно поддерживали.       И вот однажды прибежала она со второго этажа вся расстроенная и всем объявила, что Егор ее окончательно отшил, сказав, что у него уже есть близкий человек. В этот момент все зашумели — кто-то прикалываясь, кто-то успокаивая Юльку, а я нервно закашлялся — воздухом подавился от неожиданности. Потому что натуралы так не отвечают, как ответил Егор. Это меня и вывело ненадолго из реальности — я будто застыл в прострации и не мог сходу усвоить то, что услышал. А когда до меня дошло окончательно, то вывело еще и из себя. Близкий человек, блин, оказывается есть. Я же из-за шлема думал, что девушка у него, а тут, оказывается, “человек“ завелся. Вот это разозлило меня вдрызг. Если ты не натурал, то все эти непонятные взгляды, внимание, помощь — это что, блять, все значит? Братская поддержка? Спасибо, конечно, только из-за этой поддержки я спать не могу и превратился уже в невротика, такого влюбленного идиота-невротика. Почему бы не сказать мне прямо, что ты такой же? Я же сказал. Зачем вести себя так загадочно со мной? Что-то не складывалось в таком его поведении и это опять зациклило меня на его отношении ко мне, которое, как ни крути, не похоже было на безоговорочно братское даже при наличии "близкого человека".       Короче, меня накрыло с новой силой — стал я агрессивным и дерганным пуще прежнего. Я уже и забыл, что жил в ожидании конца. Знаешь, я прям ожил, интерес появился — мне ж теперь Егора надо было выбесить. Потому что меня он бесил страшно. И не только он. Я научился огрызаться и ругаться, и если меня кто задевал, я уже не молчал. А я ведь никогда таким не был, всегда спокойный был, ниже травы, тише воды. И больше всего меня злил Егор. Еще никто не выводил меня из себя так, как он. Никогда я так не злился — ни на родителей, ни на тех, кто меня изводил или избивал. А этот своим «близким человеком» смог довести меня до белого каления. Я даже курить начал. Не просто покуривать иногда, как бывало раньше, а курил много и по-настоящему, хотя курево мне никогда не нравилось.       После этого юлькиного объявления все единогласно пришли к окончательному выводу, что этот его близкий человек — Анастасия. И что они трахаются прям в кабинете, когда нет бухши, у которой был смежный кабинет. Ну и вообще стали такое придумывать про них, что я начинал нервно дергаться. Эти придурки даже не догадывались насколько мимо они думали. У меня руки чесались пойти туда и вывести Егора на чистую воду, хотя я не представлял, как это сделать. И однажды я забежал на второй этаж и сел на подоконник возле его кабинета, где они вдвоем в тот момент и были. Вот такой я был дурак, прикинь. Что я хотел там сделать, я не знал, но просто прибежал и стал его ждать. Волновался, как идиот. Это, пожалуй, был один из самых смелых поступков в моей жизни. И я дождался. Вышли они вдвоем и прямиком пошли на лестницу, даже не заметив меня. Я спрыгнул с подоконника и Егор сразу обернулся на звук.       — Ты ко мне? — неуверенно спросил он.       И тут же, не дождавшись моего ответа, попрощался с Анастасией, которая, не останавливаясь, спускалась вниз по лестнице. Эта красотка вернулась к нему, что-то сказала, рабочее что-то, и поцеловала его в щеку, как всегда, прощаясь. А он даже не взглянул на нее, стоял и тупо смотрел на меня. Короче, она ушла, и Егор, наконец, спросил:       — Чего хотел, Валь?       Знаешь, как мне хотелось в тот момент подойти к нему, взять его голову в руки и заорать ему в ухо чего бы я хотел от него. Но я как-то удержал себя. Вместо этого я сказал, что просто подслушивал, как они с Анастасией трахаются. Я ж говорю, тогда я не мог себя контролировать. Он так смешно вылупился от удивления и молча смотрел на меня, наверное, целую минуту, а потом спросил:       — Это что, Юлия такие слухи распускает?       — Нет, это я так думаю.       — Ты? — он еще сильнее удивился, настолько, что его глаза увеличились раза в два.       И почти сразу начал прилежно так мне пояснять:       — С Анастасией я не могу трахаться по нескольким причинам, одна из них это то, что она жена моего родственника. Он военный и скоро выходит на гражданку, вот они и организовали этот бизнес. Хотят в наш город перебираться с Севера. Анастасия с детьми вот уже переехала, теперь мужа ждет. Так что скоро вы все его увидите. А конкретно сейчас мы с ней «трахались» со сметами на новогодние представления, иллюминацию…       Я даже не смотрел на него, не знаю, кому он все это рассказывал. Я и так знал, что они ничем таким не занимаются. Но эту его оговорку «не могу с ней трахаться» я услышал. Так я и знал, Егор, так я и знал — хотелось ему сказать. Но вместо этого я прицепился к Анастасии:       — Мужа она ждет… А что ж она тогда на тебя вешается?       — Она? Разве?.. Это она по-родственному, наверное. Я как-то не замечал ничего такого…       Еще бы, конечно ты не замечал, ты же гей, чувак, — хотелось мне сказать. Но вслух у меня неожиданно получилось грубее:       — Потому что ты долбоящер толстокожий. Поэтому ничего не замечаешь.       Само вырвалось, честное слово. Мне хотелось еще кое-что сказать, более конкретное, но не сказал, сдержался. Подумал, что и так достаточно ясно намекнул на себя. Я весь напрягся и смотрел прямо ему в глаза, что было очень непросто для меня. Ждал, что ответит он. Но он даже не попытался что-нибудь сказать, стоял какой-то потерянный, как-будто я говорил не по-русски.       Это был подходящий момент выяснить отношения, как мне казалось. Но ему, похоже, выяснять было нечего, поэтому он просто молчал. Его молчание было яснее ясного и после такого мне оставалось только уйти куда-нибудь. Я спустился к себе, разнервничался еще сильнее, и сгоряча подумал, что пора бы уже уволиться, у меня и раньше появлялись такие мысли. А еще лучше уйти с работы прям сейчас. Но меня что-то удержало тогда, не помню уже, посетителей было много, наверное. Помню только, что решил вечером подумать, что делать дальше. Потому что видеться с ним после такого было бы очень стремно. Я же выложил, как мне думалось, перед ним все свои карты, а ему это оказалось не надо.       Весь остаток дня меня колотило как в лихорадке. Мало того, что было такое чувство, будто я не договорил, сказал не все, что хотел, так еще добавился градус злости на него из-за его молчания. Он мог бы хоть что-нибудь сказать, хоть как-то отреагировать. Мог бы и меня отшить, сказав про своего близкого человека и это было бы нормальным, честным. Но нет, он тупо промолчал. Стоять в том молчании было обидно и даже унизительно. За это хотелось высказать ему все, что накипело, тоже обидеть как-нибудь. Это стало навязчивой идеей, но он не подворачивался уже.       До конца смены я себя так накрутил, что покурив, по пути с курилки проходя мимо его мотоцикла, взял и затушил окурок о тот шлем. От ненависти на Егора, на его «близкого человека» и вообще на весь мир. Потом я и в другие в особо тяжелые дни точно так же тушил окурки. Как накрывало, так и тушил. Зря ты не веришь, таким я тогда и был, сам не узнавал себя.       А когда в тот день я вышел после работы из парка, увидел Егора. Он стоял на ступенях и тоже курил. Если бы кто-то из сотрудников там покурил, я даже не представляю, что бы он с этим сотрудником сделал, а сам запросто стоял с сигаретой в зубах. Все знали, что он некурящий. Во всяком случае, я никогда не видел, чтобы он дымил, поэтому и посмотрел на него. Если бы он не курил, я бы смог пройти, не глядя на него, а тогда я машинально задержал взгляд. Он тоже смотрел на меня, весь такой напряжённый. И как только я услышал от него «Валь», у меня вырвалось то, что вертелось на языке весь остаток дня с момента нашего недоразговора:       — Да пошел ты!       У него вся морда сразу сползла, а я, не останавливаясь, пошел дальше. Хотелось поскорее попасть домой, к Анжелке. И съесть мороженого штук десять. Что я и сделал.       На следующий день я решил не идти на работу, все равно уволит, думал, из-за того, что я его послал. Но Егор сам позвонил рано утром, и сухим, совершенно деловым тоном, от которого мне захотелось реветь, потому что я понял, что сам испортил наши какие-никакие, но доверительные и, может быть, даже где-то дружеские отношения своей истерией, спросил, смогу ли я заменить кого-то там в субботу. То есть увольнять меня он не собирался. И что надеется, что сегодня я не опоздаю, потому что беременная администратор отпросилась с утра в больницу. В общем, на работу я пошел, увольняться передумал. А еще я очень пожалел о том, что не дал ему договорить тогда на ступенях и что вообще повёл себя по-дурацки, как истеричка. И хорошо, что после этого мы какое-то время с ним не виделись  — он опять не приезжал на работу несколько дней.

***