Валь. Новогодняя быль

***

      Я уставился во входную дверь, которую только что закрыл Егор, и начал отсчитывать секунды до его возвращения с единственной мыслью: скорее бы отсюда уйти. Где-то справа от меня на тесной кухне возились Виктор Иванович с Еленой Васильевной, а я, кутаясь в плед, хотя мне уже не было холодно, зациклился на том, что я остался без Егора, совсем один, наедине с чужими людьми — родителями того самого парня, который еще полчаса назад был всего лишь мечтой. И самым большим желанием тогда было одно — только бы они не трогали меня, только бы не заговорили со мной, особенно Виктор Иванович.       Конечно же, я задумался о своих родителях, в трудных ситуациях я всегда их вспоминал, и это всегда заканчивалось одним и тем же — ухудшением и без того тяжелого настроения. А мне и так находиться там было нелегко.       Елена Васильевна шумела посудой, что-то рассказывая, Виктор Иванович куда-то пропал, а я изо всех сил старался удержать слезы. От моих раздумий меня отвлек громкий удар дверцы духовки и сразу за ним еще один — противня с индейкой о плиту. Я повернулся на шум, увидел Елену Васильевну, которая стояла рядом, ойкала, трясла рукой и говорила что-то о неисправной дверце, что Витя не успел ее починить и еще много чего. Все это она повторила несколько раз в разных вариациях, и как-то беспомощно и виновато смотрела на меня, дуя на свои пальцы, а я уставился на лужу бульона, выплеснувшегося из противня на плиту.       Какое-то время я смотрел на ту лужу, завис просто, задумавшись, почему же Елена Васильевна ее не вытирает, и все это время я ощущал ее взгляд на себе, от чего было очень неуютно. Наверное, надо было что-то сказать, но я просто отвернулся. Мне и в голову не пришло ей помочь.       — Вить, ты где? Помоги поставить индейку в духовку, — Виктор Иванович не ответил и Елена Васильевна опять задалась вопросом: — Да куда ж он делся?       Я все еще чувствовал, как она продолжает смотреть на меня. Я настолько был придавлен своим состоянием, что не понимал, почему она это делает. Просто сидел и умолял мироздание, чтоб она не заговорила со мной и чтоб Виктор Иванович больше не появлялся.       Но мирозданию, видимо, было не до меня. Не успел я вернуться к своим мыслям, как услышал от нее: «Ну, хорошо, пусть пока так постоит» и сразу после этого Елена Васильевна неожиданно подошла ко мне, от чего мое сердце забилось в пятках, присела рядом и как-то жалеюще меня обняла:       — Какой же ты славный мальчик. Наш Егор и не мечтал о таком, наверное. Ты согрелся хоть немножко? — она поправила плед и, не дождавшись ответа, заглянула мне в лицо: — Валя, а тебе правда уже двадцать?       Я, задохнувшийся от ее неожиданных вопросов, хотел сказать, что скоро мне будет двадцать один, но ответить не получилось. Смог только кивнуть.       — Ну и хорошо, хорошо. Ты просто очень юно выглядишь, мне бы так, — она, наверное, пыталась шутить, но я не отреагировал, не мог. — Что-то я сегодня болтаю и болтаю, остановиться не могу. Это я от волнения так… Знаешь, как я волнуюсь? Все из рук падает, видишь. Витя так вообще в себя прийти не может, исчез куда-то. Наверное, опять в туалет побежал. Ты не обращай на него внимания, он у нас такой, не очень общительный. Просто мы не ожидали, что Егор именно сегодня нас познакомит. Но мы тебя очень ждали. Правда. Если б я знала заранее, я бы торт испекла. Егор говорил, что ты сладкое любишь. Любишь, да? Вот, а Егор как всегда не предупредил. Ну что с ним делать, вот как этому Егору еще объяснять? Валя, ну хоть бы ты ему сказал. Или ты тоже не знал? Так я и поняла, вот именно так я и подумала. Я же вижу, что для тебя это тоже большой сюрприз. Вот есть у него такое, как втемяшит себе что-нибудь в голову, ничем не выбьешь, никого не слышит. Мы же волнуемся, отец так вообще… Помню, когда Витя пришел знакомиться с моими родителями, как он волновался, ты не представляешь. Я его узнать не могла, я же до этого его только богатырем видела, а у родителей сидит, не может и слово сказать. Он-то и так почти не разговаривает, а тогда вообще все слова забыл. А когда Витя повел меня к своим, я думала, умру от волнения. У него еще родители такие важные, совсем не то, что мои простачки. Я их долго боялась, но потом привыкла и даже подружилась с ними, они меня так любили… А вот тебя я не боюсь. Я же вижу, какой ты — глазки честные, добрые. Я всю жизнь с молодежью работаю, уже научилась разбираться. Сразу вижу кто какой человек и на что способен. А Егор как с тобой сияет, а?! Я же сразу догадалась, что он влюбился. Еще летом, да? Он же сразу изменился, оттаял как-будто, жизнь в глазах появилась. Мы с отцом нарадоваться не могли. К нам стал чаще приезжать, следить за собой хоть немного начал, а то ж вообще ни в какую, хоть убей. Все просила его — ну расскажи кто у тебя, ну познакомь. Но Егора так просто не уговоришь, ты сам знаешь. Уперся — «отстаньте, нет у меня никого» и всё. Но я-то вижу. Я что, сына своего не знаю, что ли? Он у нас, конечно, скрытный очень, но когда я однажды его замучила вопросом «что хоть любит твой парень, чтоб приготовить, когда приведешь знакомиться?», все-таки сказал, что ты любишь сладости. Потом еще и Соня проболталась, это наша старшая дочка, ну ты знаешь, наверное. Сказала нам, что совсем молоденький мальчик, двадцать лет и больше, говорит, ничего не знаю. Мы с отцом так обрадовались, ты не представляешь… Знал бы ты, Валечка, сколько мы с Витей пережили… Сколько лет я бога молила, чтоб Егор нашел себе пару и успокоился, чтоб жить, наконец, начал и перестал уже гробить себя… — я только теперь заметил, что она плакала. Наверное, поэтому часто останавливалась.       В этот раз пауза была дольше, но ей, видимо, надо было выговориться, и она продолжила:       — Как нам было тяжело, а ему еще тяжелее. Сколько слез мы с отцом пролили… Когда Егор нам сказал, восемь лет назад, в горячке сказал, это я его из себя вывела, идиотка… Он, бедный, потом жалел сильно… Он тогда сразу на дачу уехал, с тех пор там и живет. Мы же с Витей как сволочи сначала, господи, прости нас… Но я быстро поняла, что предала сына и жить так не смогу. Всю ночь тогда не спали с Витей, да мы потом еще много ночей не спали, а на следующий день на первой же маршрутке поехала к нему извиняться. А он, говорит, и не обиделся. Сам себя потому что ненавидел. Сколько я в то время плакала, сколько всего было… Но Егору не показывала своего состояния, поддерживала его, как могла, а отец еще долго смириться не мог, ох долго. И слушать ничего не хотел… Но Егора, знаешь, как любит. Он и тебя уже любит, ты сам скоро это поймешь… Сколько я тогда перечитала, ты бы знал. Ни с кем же это не обсудишь, никому не скажешь… Егор тогда все бросил, просто взял и бросил. Универ, спорт, нас, всё. Говорит, не из-за нас. Говорит, что не обижается на нас. Не знаю… Мы все равно чувствуем себя виноватыми. Полез в эти драки, господи… Бои без правил. Да он, наверное, тебе рассказывал. У него же чемодан медалей, а он все бросил и в эту дрянь влез. Мы никак вытащить его оттуда не могли, сколько лет… Никто столько там не выдерживает, а он дрался… Пока тренер не отказался от него после очередной операции, когда врач сказал: еще одна драка и я его больше не соберу. Тренер сразу же выгнал Егора, ненужный стал — денег на таком бойце не заработаешь. Так его это не остановило. Что он только не вытворял, как только не убивал себя… Теперь еще это чертово эндуро*… Ты видел как он кувыркается на мотоцикле? Убьется же к чертям собачьим. Сколько раз он слетал с трассы, у него и так все лицо на шурупах… Нас с отцом вообще не слушает. Мы с Витей уже не знаем, какие таблетки пить и к какому врачу бежать… Господи, как мы рады, что он встретил тебя… А почему в Швецию не поехали осенью, а, Валя? Соня волнуется, там ведь ждать никто не будет, время поджимает, надо ехать. Или родители не пускают? А вообще, Валечка, родители знают? Про тебя? Про Егора? Нет? Ну и не говори пока, если знаешь, что не поймут и не поддержат. Не все родители такое вынесут, уж я-то знаю. Может потом, когда-нибудь скажешь. А может и не надо ничего говорить…       Она еще что-то рассказывала, о какой-то Соне, ее муже-шведе, с которым ей крупно повезло с ее-то характером, о том, что Егор жил у них целый год, когда учился в Швеции и еще много чего. Мне стало душно, я часто дышал и заболела голова. Я уже не улавливал смысла того, о чем она говорила, но Елена Васильевна, конечно, этого не замечала:       — Ну как же неудобно получилось, вы приехали, а у меня мясо не готово. Если бы я знала, я бы пораньше все приготовила. Ну что за человек этот Егор, мог же заранее нам сказать? Никак он не понимает, что нам надо подготовиться, что мы можем волноваться, переживать. Всегда делает по-своему… А вообще он у нас хороший. Это я не как мама говорю, он и правда хороший человек. Он такой надежный, заботливый, ты с ним будешь как за каменной стеной, вот увидишь. Только бы всё у вас сложилось…       Свет на кухне внезапно показался слишком резким и ярким, настолько, что мне пришлось закрыть глаза. Хотелось глубоко вдохнуть, а я как будто не мог, что-то мешало. Она продолжала говорить, но я уже почти ничего не воспринимал. Я из тех, кому подобную информацию, как и события, надо мелко дозировать, иначе я не справлюсь. От всего этого напряжения у меня начало адски давить в висках. В мыслях завертелось слово «инсульт». Я запомнил его еще из реанимации. Тогда врач рассказывала мне про разные болезни, перечисляла их симптомы и что делать в таких случаях. Почему-то вспомнился только инсульт, другие я просто не помнил. Все симптомы я, конечно же, забыл, но был уверен, что это именно он. Я просто ждал, когда это случится, и думал как было бы здорово, если бы меня поскорее увезли в больницу. Это был бы отличный повод выбраться из этой квартиры, потому что самому убежать у меня не хватало смелости.       Елена Васильевна еще говорила и говорила, а я только изредка улавливал обрывки фраз типа «он же сердце себе посадил», и я не был уверен о ком это: о Егоре или о Викторе Ивановиче. Хотелось закрыть уши, чтобы не слышать всего этого. Я уже был близок к тому, чтобы встать и выйти на улицу, мне нужен был холодный воздух и тишина. И Анжелка. Стало очень жарко, я чувствовал капли пота на лбу, но при этом я еще выше натягивал на себя плед, как будто это помогло бы мне закрыться от всей этой неподъемной для меня ситуации. Долго бы я так не продержался.       Наконец, открылась дверь и вошел Егор. По полу приятно потянуло прохладой. Увидев нас обнимающихся, он насторожился:       — У вас все хорошо?       Елена Васильевна, прижав меня еще сильнее, что-то ответила. Пока она говорила, он уже подошел ко мне. Но легче мне от этого не стало. Теперь он был не совсем тем Егором, которого я себе нафантазировал. Мне нужно было время, чтобы усвоить новые вводные и привыкнуть к ним.       Его мама вернулась к своим делам, а Егор наклонился ко мне поближе и тихо спросил:       — Ты как? Согрелся?       Я согрелся, да. Мокрый весь сижу. А еще я, наконец, узнал, откуда у тебя шрамы. И вообще многое о тебе узнал такого, отчего стало трудно дышать. Например, что ты влюбился. Еще летом, да? И что ты знаешь, что я люблю сладкое. И теперь у меня до темноты в глазах ломит в висках, и я не знаю, как я все это смогу пережить. И вообще я чуть не умер тут без тебя. И возьми ты уже скорее меня за руку... Это я, конечно, не вслух говорил. Только и смог кивнуть ему.       Елена Васильевна его позвала, и он помог ей справиться с духовкой. И только тогда до меня дошло, на что она намекала, перед тем как подойти ко мне.       Они что-то говорили мне, кивали, я им тоже, глядя на них как из параллельной вселенной. Ко всему прочему меня сильно затошнило, голова продолжала раскалываться на части, но я не подавал вида, и вообще хотелось стать незаметным, чтоб на меня никто не обращал внимания. Егор забрал у меня плед и пересадил за стол, поближе к чашке чая. Трудно было проталкивать в себя чай, но я заставлял себя пить в надежде, что мне полегчает.

***