Валь. Новогодняя быль

***

      Я пропустил тот момент, когда решили поужинать — проводить Старый год. Егор начал ставить стулья вокруг стола и тут в дверь позвонили. Он открыл и удивился, увидев за ней Виктора Ивановича:       — О, па, ты откуда? Мы думали ты…       — Да я в магазин бегал, вина же дома не оказалось.       И ровно в этот момент я уже не смог себя сдержать — у меня потекло из глаз. Наверное, со стороны трудно понять почему, но это стало последней каплей — его отец купил вино для МЕНЯ. Мой родной отец такого никогда бы не сделал, а этот взял и сходил в магазин. Если бы тогда можно было, я бы разрыдался как не знаю кто. Этого мне хотелось еще во время разговора с Еленой Васильевной — мне бы сразу стало легче, а тут еще Виктор Иванович добавил масла в огонь. В общем, мне пришлось бросить все силы на то, чтобы не расплакаться совсем. Я наклонился над чаем еще ниже, чтобы никто ничего не заметил. Елена Васильевна, конечно, увидела мои потуги и все поняла, но, спасибо ей, она сделала вид, что не заметила.       Мне удалось остановить слезы, только когда перед глазами появилась тарелка с какой-то едой и бокал с вином — это просто меня немного отвлекло. Вино пришлось отпить, с большим трудом, из вежливости. К еде я не смог притронуться, меня сильно тошнило, почти как в реанимации. Это из-за головы.       Они все вместе накрывали на стол, разговаривали, спокойно, без нервов, никто не повышал голос и никто никого не боялся. Даже Виктор Иванович как будто расслабился — начал подшучивать над женой. А главное, они не воспринимали меня чужим, и всё их поведение выглядело очень естественным. Нельзя было не поверить, что так дружно они ведут себя всегда.       Я сравнивал эту семью со своей, да. Конечно. Как не сравнивать? К тому времени я почти год не слышал мамкиного голоса, а с папкой не разговаривал уже несколько лет. И мне еще сильнее захотелось уйти и поскорее. Узнать, что у Егора вот такая, настоящая, любящая его любым семья, почему-то было больно. С такой семьей ничего не страшно, с такой семьей и жить легко. Он просто везунчик. Никаких трудностей в его жизни не было, кроме тех, что он по дурости насоздавал себе сам.       А еще я засмотрелся на красивую массивную тарелку, что стояла передо мной, и стало совсем одиноко — семья Егора жила совершенно по-другому, не так, как мы с Анжелкой. Нам с ней такие тарелки и не снились, да нам и не до тарелок было.       Все уже были за столом, Егор рядом со мной, совсем близко. Я сидел, склонившись над той самой тарелкой и пряча мокрые глаза за челкой. Они постоянно о чем-то говорили, больше всех Елена Васильевна. О том, что уже который раз на Новый год вместо снега у нас трава зеленеет, о Соне и внуках, которые должны скоро позвонить и еще о чем-то. Виктор Иванович единственный поддерживал разговор с женой, параллельно расспрашивая Егора о каком-то израильском проекте. Мама тут же посочувствовала израильтянам:       — Бедные люди! Весь мир отмечает Новый год, а они работают*.       Елена Васильевна своей добротой, простотой и даже разговорчивостью нравилась мне все больше и больше, но в беседе я не участвовал. Мне было безразлично, что обо мне подумают его родители. Я уже не старался выглядеть адекватным, а о том, чтобы произвести хорошее впечатление даже не думал. Успокаивал себя тем, что вижу этих людей в первый и последний раз. Потому что я посмотрел на нас с Егором со стороны и сильно засомневался в «нас». Когда он узнает меня получше, он тоже засомневается. А если он расскажет обо мне родителям, они могут ему сказать: «Сынок, отвези-ка ты этого мальчика в общагу или где он там живет, и больше не привози. Нам в семье такие отбросы не нужны». И я их пойму. Они же думают, что я из нормальной семьи, что мы с их сыном давно в отношениях и что он хорошо меня знает, а ничего этого нет. Я и раньше видел, что мы с Егором из разных миров, но почему-то думал, что, не смотря на это, у нас с ним много общего. А теперь мне казалось, что мы не сможем понять друг друга, ничего у нас не получится. Наверное, он почувствовал это раньше, поэтому и не подходил ко мне. А то, что он сделал сегодня — позвал меня с собой — это был явно необдуманный, импульсивный поступок, о котором он может скоро пожалеть.       Мне тогда очень захотелось посмотреть на Егора, рассмотреть его, другого теперь, понять о чем он думает. Но я не осмелился поднять голову, хотя боковым зрением замечал, как Егор посматривает на меня. Наверное, тоже хотел понять, о чем я там задумался. Я не отвечал на его взгляды, не хотелось светить своими красными глазами. И он, видимо почувствовав неладное, взял меня за руку под столом. Наконец-то. Так и держи меня, Егор, так мне намного лучше. Твоя рука исцеляющая просто, как клофелин — уменьшает бой в висках. И почти шепотом на ухо спросил:       — Ну ты чего, Валь? Поешь, а?       Елена Васильевна была настороже — услышала и тоже подключилась:       — Валя, правда, тебе надо поесть, ну что ж ты совсем ничего не съел. А вообще, Егор, его надо срочно откармливать, он такой худенький, — она резко перевела стрелки на сына и вполне серьезно упрекала его, как будто он был виноват в моей худобе. — Ты вообще следишь за тем, как он питается? Егор, он же просвечивается весь. Завтра, когда приедете к нам, я основательно подготовлюсь, а отец испечет вам свежий хлеб. Валя, ты же хлеб ешь? Мне недавно подарили хлебопечку, так Витя теперь учится домашний хлеб печь. Ты какой больше любишь: белый или ржаной? Какой скажешь, такой отец и испечет.       Я, разволновавшись, сказал, что мне все равно. Но видимо тихо сказал, она не расслышала и переспросила:       — Какой- какой?       Не успел я прочистить горло, как вмешался Виктор Иванович:       — Лен, не приставай к человеку, я испеку и такой и такой. Давай лучше чай уже поставим.       Егор, сжав мою руку, сказал, что мы на чай не останемся, поедем уже. И, повернувшись ко мне, тихо добавил:       — Да, Валь?       Не знаю, зачем он все время спрашивал у меня. Может, чтобы дать мне возможность решать самому. И я предсказуемо решил:       — Угу.       Егор сразу начал всех торопить и мы с ним вышли из-за стола. Я все-таки посмотрел на него, мельком. И успел заметить, что его явно что-то волновало или напрягало. Скорее всего, мое тупое поведение. Да я просто был в этом уверен.       Елена Васильевна не оставляла попыток уговорить нас остаться, но Виктор Иванович отвлек ее доготовившейся индейкой и они вдвоем отвернулись к духовке. Виктор Иванович тоже начинал мне нравиться.       Не терпелось поскорее выйти на улицу и облегченно вздохнуть. И попрощаться с Егором. И, наконец, разреветься. У меня уже не было ни настроя, ни сил оставаться с ним. Тошнить перестало и голова уже меньше болела, но я сильно устал, просто выдохся. Оставаться с Егором в таком состоянии не хотелось, сначала надо было успокоиться и прийти в себя, чтобы не опозориться перед ним своими припадками. И вообще после услышанного мне нужен был тайм-аут, хотя бы до следующего дня. А может и больше. А может и навсегда. Я ни в чем не был уверен, особенно в Егоре. Может он сам уже ничего не хочет. Мне казалось все испорчено. Я страшно тупил весь вечер, что подумает Егор? Я совсем не так представлял наше с ним начало. Все случилось слишком резко и сразу много.       Он стоял рядом, подгонял родителей и с кем-то сосредоточенно переписывался в телефоне, не обращая на меня внимания.       Когда мы оделись, я понял, что вздыхать еще рано — родители Егора вышли в коридор с большим пакетом еды и тоже начали одеваться. Ну еще бы, подумал я, как иначе могут поступить такие родители? Конечно, они пойдут провожать своего сына с его не пойми кем аж до машины, они же прощаются с гостями аж до завтра, как они думают. Пришлось попридержать свои желания.       По пути к машине, Егору позвонил какой-то Айтеч, похоже тот, с кем он переписывался. В моей группе учился адыг с таким же именем, поэтому я запомнил имя. С этим Айтечем он тоже говорил об израильских нормативах и допусках и все это на непонятном мне техническом языке. Виктор Иванович внимательно их слушал, шагая рядом с сыном. У самой машины Егор отдал трубку отцу и те начали поздравлять друг друга, по-свойски, как давние знакомые. Егор в это время подошел ко мне ближе:       — Это по работе звонят. По моей другой работе.       Елена Васильевна тоже подошла, обняла меня на прощание и сказала, что ждет нас завтра на ужин. На что Егор ответил:       — Посмотрим.       Я тоже ее обнимал, крепко-крепко. Не хотелось с ней прощаться.       Егор открыл машину, чтобы я сел в нее. Я не собирался с ним ехать, но при родителях же не будешь объяснять ему, что я передумал и мне надо передохнуть от всего этого. Я только, уже сидя в машине, сказал, тихо, чтоб не услышали родители:       — Я хочу домой.       Он наклонился ко мне:       — Да-да, сейчас едем.       И захлопнул дверь.       Вот и всё, не надо ничего ему объяснять, он и сам не против избавиться от меня. Как я тогда выдержал, чтоб не сорваться прям там при всех, не знаю. Но из глаз опять текло, уже во всю, с этим я справиться не смог. То, с какой легкостью Егор согласился отвезти меня домой, было конкретным таким ударом. Хорошо, что было темно, и я надеялся, что фонарного света недостаточно, чтобы заметить мои слезы с улицы.

***