12. Новый год. Вдвоем
12 июля 2019 г., 01:01
***
Когда Виктор Иванович вернул телефон Егору, мы, наконец, поехали. Он все еще продолжал говорить с Айтечем о каких-то невыговариваемых технических штуках и в какие сроки они смогут их спроектировать, а я боролся со слезами, отвернувшись к окну. Думал, не выдержу и пяти минут наедине с Егором, с виду уже забывшем про меня. Мне ужасно хотелось домой, к Анжелке, полежать с ней, обняться, только она умела меня успокаивать. Но даже этого я не мог сделать в ближайшие сутки — она была у Юрия, и выдергивать ее от него я бы не стал. А оставаться одному в таком состоянии мне не стоило. Анжелка это тоже знала. Только она и знала. Куда мне податься в ту ночь оставался один вариант — в клуб. Но туда мне теперь еще больше не хотелось. Мы проехали уже прилично, когда Егор, болтая по телефону и держа руль одной рукой, начал посматривать на меня, от чего я отворачивался еще больше к окну, уткнувшись взглядом в дверную ручку. — Валь, извини. Валь, слышишь? Просто срочный вопрос надо обсудить, — вдруг услышал я от него. Я вздрогнул от этого, мотнул головой — типа "все нормально, говори", и машинально посмотрел в окно. За стеклом было непривычно темно для города — слишком мало фонарей, я присмотрелся и охренел — мы были на выезде из города. То есть он вез меня не в общагу, а к себе на дачу. От неожиданности у меня даже слезы остановились. Как выяснилось позже, он неправильно меня понял, когда я сказал, что хочу домой. Он подумал, что я имею в виду его дом, а не свой. Короче, я, вытерев рукавом лицо, коснулся его локтя и показал головой на дорогу, намекая, что мы не туда едем. Он кивнул, не отрываясь от разговора по телефону, — меня он опять не понял. Отвлекать его сильнее, когда он за рулем, да еще говорит с кем-то с трубкой в руке, я труханул. И занервничал — не знал, как поступить и все-таки придется с ним поговорить. Совсем скоро мы свернули в первый же поселок и через два квартала остановились у дома. Я запоминал название и все повороты. Мы посидели в машине еще какое-то время, пока он не договорил с Айтечем. После он повернулся ко мне: — Приехали. И я заметил, что он тоже волнуется. Я постарался сказать спокойно, но голос все равно дрогнул: — Я домой хочу. — Что? — К себе хочу, — я опустил голову еще ниже и завозил молнию на куртке, было ужасно стыдно. Он так и застыл в полуобороте, продолжая смотреть на меня. А я усердно смотрел вниз на свои руки, в мясо раздирающие бегунок на молнии. Что-то еще объяснять мне казалось лишним. Он повернулся обратно к рулю и долго так молча сидел. Настолько долго, что я подумал, что это всё, мне уже говорить ничего не надо и он тоже больше ничего не скажет, можно выходить из машины и вызывать такси. Но решиться на это тоже было непросто. Все получилось как-то совсем херово, надо было хотя бы попрощаться. Пока я думал, как это сделать, он, не меняя позы, убитым голосом спросил: — Почему? Я разволновался еще сильнее, замялся и начал нести невнятную чушь, постоянно запинаясь. Про то, что мне просто надо домой, что чувствую себя не очень, а еще я не позвонил Анжелке и она сильно обидится, и в тот момент я не подумал, что он не знает кто такая Анжелка. Говорил, что доберусь сам и отвозить меня не надо. Обещал ему про завтра — типа, если захочешь, можно встретиться завтра, а сейчас я никак не могу, потому что надо домой. Четкого ответа не получалось. Это сейчас я все по полочкам раскладываю, а тогда с кашей в голове я не смог ничего ему объяснить. Говорил все не о том и не так, повторяясь и перескакивая с одного на другое. Да и как объяснить такому толстокожему, как я думал, человеку свое состояние? Я был уверен, что он все равно не поймет. Егор при этом сидел, все так же уставившись в руль. — Кажется, я понял, — сказал он, не дослушав меня. И не посмотрев в мою сторону, вышел из машины. Пока я думал, что это значит, он обошел ее и выгреб из нее меня. Взял за руку и завел во двор, а потом практически затянул и в дом. Зайдя внутрь, он сразу расстегнул мою куртку, но я успел схватиться за полы, не давая ему распахнуть ее и снять. Настаивать он не стал, просто чуть притянул меня за нее: — Я так понимаю, ты сомневаешься, да? Хочешь сбежать к себе, а сам не знаешь почему. Если бы у тебя была конкретная причина, ты бы сразу ее назвал. Поэтому ты никуда не поедешь, тем более один. Если мы сейчас разбежимся, то никаких «завтра» не будет. Давай попробуем побыть вдвоем и посмотрим, что из этого получится. Если тебе надо побыть одному, то вон тебе моя комната, а я поработаю в другой. Ты меня не увидишь, пока сам не захочешь. Он замолчал ненадолго, потом взял меня за подбородок, приподняв, и уставился в меня: — Извини, что сегодня так вышло. Я сам не был готов к такому, а для тебя это, наверное, совсем… Всё слишком… Ну и всё, на этом «слишком» меня и прорвало — я начал задыхаться. Из-за того, что он сам понял мое состояние. А когда он меня обнял, прижав к себе, я заревел навзрыд. От всего того, что накопилось за сегодняшний вечер, ну а дальше — за всё наболевшее в последние годы. Я ревел так, как никогда до этого. А он обнимал меня всеми руками, жалея и прижимая все крепче. Никакой страсти или сексуального подтекста в его объятиях не было, он просто обнимал как нужного ему человека, которому он хочет помочь, как будто ему самому плохо от того, что мне плохо. И меня совсем накрыло — скрутило пополам, как обычно в такие приступы. Егор, вместо того, чтобы говорить со мной, успокаивать, как это делала Анжелка, взял меня и понёс в комнату. Ему вообще, чем говорить какие-то слова, легче руками все сделать. Уже после, когда меня немного отпустило и я начал реагировать, я понял, что мы, все еще обутые и одетые, сидим на диване, в темноте, я у него на руках. Рыдал я еще долго. Он казался растерянным, гладил меня по спине и постоянно вытирал мне лицо. Рукавами, потому что ладони у него были мокрые. Я вообще весь был мокрый, он тоже. Я начал успокаиваться, и Егор, наконец, стал говорить, утешать. Повторял правда одно и то же: «Всё хорошо, всё хорошо…» Потом осторожно спросил можно ли снять с меня куртку и обувь, я угукнул и он меня раздел. После этого он предупредил, что тоже разденется. Он разулся, не выпуская меня из рук, снял куртку и свитер, оставшись в рубашке. По этой его осторожности я понял, что он испуган и не понимает, что это со мной случилось. Надо было его успокоить, сказать, что у меня такое бывает, и ничего в этом страшного нет. Но меня еще трясло и я не мог остановить свой рёв. Он еще долго вытирал мне слёзы, убирал мои волосы с лица, и, тревожно всматриваясь в мое лицо, наконец, спросил: — Это потому что я оставил тебя одного, да? Или кто-то обидел? Отец что-то сказал? Я, уже начал было утихомириваться, разревелся снова и отрицательно замотал головой. Как ему объяснить, что при упоминании его отца я теперь еще долго буду реветь? Всю свою жизнь рассказать? Егор не унимался и продолжал меня пытать про Виктора Ивановича. Я сдался: — Он купил мне вина… Егор долго не понимал, что в этом такого. Я как мог, объяснил ему. После этого он облегченно вздохнул: — Фух, Валь, ты меня прям напугал. Ну купил вина, подумаешь. Он тебе еще не то будет покупать, и что теперь плакать из-за этого, что ли? Прекращай давай. Потом он сказал, что, если отец одним своим видом может запугать любого, хотя на самом деле он добрый и деликатный, то вот маман может наговорить всякого и сама не заметит, как задела человека, и я опять захлебнулся слезами. Егор снова начал меня утешать и одновременно расспрашивать: — Что она сказала? Я же чувствую, что она чего-то наболтала. — Что ты влюбился, — с трудом выдавил я из себя, постоянно всхлипывая. — Вот черт, ну кто ее просил… Я же говорил, не надо было ее слушать… Он еще долго расспрашивал, что она там нарассказывала о нем и каждый раз смущённости говорил: «Вот черт». Обещал с ней поговорить, но знает, что это бесполезно. Я ее защищал, а он уговаривал меня больше никогда ее не слушать и вообще забыть все, что я от нее услышал. Гладил меня, прижимал к себе и говорил, что больше никогда не оставит меня одного с родителями, только не плачь больше. Сказал, что давно хотел увезти меня с собой, но чего-то боялся, и меня самого тоже боялся. Ага, морды бить ему не страшно, а меня боялся. В общем, так я и успокоился. Услышал самое главное, остальное было уже неважно. Потом у нас был смешной момент — я уснул прям у него на руках. Когда я перестал плакать, он спросил, не сказала ли маман про Швецию, я ответил, что да, что-то такое говорила, но я ничего не понял, не до того было. И только он начал рассказывать про Швецию, я уснул. Отрубился в момент. Перед этим еще безостановочно зевал во всю пасть. У меня так бывает, когда наревусь, засыпаю без предупреждения. К тому же Егор уложил меня на плечо, по спине гладил, я пригрелся. Кто ж не уснет на таком удобном, крепко обнимающем Егоре? Проснулся я от вспышки фейерверка в окно, примерно через полтора часа, как сказал Егор. Кто-то из соседских детей начал заранее салютовать и я вскинулся. Мы все также сидели в темноте, Егор все еще обнимал меня. Я сразу все вспомнил, сообразил, где я. И первой мыслью было: я на месте, в своем гнезде, и больше мне в жизни ничего не надо, кроме как сидеть на руках у Егора. Уже не было никаких сомнений и тем более претензий к нему. После сна в голове все улеглось, она прочистилась, как будто целую ночь проспал и наступил новый день. Я, сонный, начал шевелиться, что-то мычать. Лицо Егора было очень близко, я только тогда обратил на это внимание. Мы касались друг друга щеками, носами, нас просто примагнитило, но мы делали вид, что это случайно происходит, было неловко и мы оба пытались отвлечься разговорами. — Выспался? — Не совсем. А ты тоже спал? Егор усмехнулся, немного передвинул меня на себе, взяв ниже поясницы, и сказал, что он не спал. На самом деле говорить совсем не хотелось. И слезать с него тоже не хотелось, он такой уютный, большой, тёплый. Но совесть надо иметь и я спросил: — Я, наверное, отдавил тебе все ноги. И попытался встать с него, но он своими ручищами быстро подтащил меня к себе вплотную, не пуская, торопливо, как будто боялся, что я успею встать. И в этом его порыве уже был тот самый подтекст. Которого он сам, видимо, не ожидал от себя, смутился, и начал съезжать с темы, но получалось плохо: — Не отдавил. Если хочешь еще поспать, я уложу тебя в спальне на кровать. — Одного, что ли уложишь? А ты что, не будешь со мной спать? — я испугался, если честно, подумал, что он меня одного оставить хочет. Он ответил не сразу, и так тяжело вздохнул, что я успел подумать, что он точно скажет «не буду». Вот это поворот, думаю. У меня сердце замерло, это было бы ударом помощнее, чем все вместе взятое, произошедшее в тот день. На вопросы же отвечают сразу, без вздохов и пауз, если нет на это причин. Наконец он ответил: — Буду. Если ты хочешь. Вот нахрена так отвечать — условия ставить, да? Тем более таким психам как я. Я ж могу себя так накрутить. Короче, я запаниковал, поэтому нервно, даже требовательно спросил: — Хочу, конечно. А ты что, не хочешь? Он опять помолчал, страшно смущался при этом, но в этот раз ответил быстрее и так сдавленно, как будто его каленым железом пытают: — Хочу. Ты даже не представляешь как. Ну наконец-то. Я чуть не сдох от этих пыток. Мне тогда очень хотелось поцеловаться с ним, но я не решился сделать это первым. Наши лица не отлипали друг от друга весь этот разговор. Правда, глаз в темноте не было видно. Я обтесал все свои щеки его щетиной, и большего кайфа я никогда не испытывал, а он шарил губами по моему лицу, старательно избегая моего рта. Я все ждал, что он поцелует меня — подходящий же момент, но нет. Уже после он сказал, что не хотел торопить события, поэтому не спешил целовать меня, чтобы не перегружать мою нервную систему после такого тяжелого вечера для меня. У него была еще одна причина, о которой я узнал чуть позже. Поцеловаться тогда с ним было жизненной необходимостью для меня. Это было бы как раз не перегрузкой, а разгрузкой для меня, облегчением. Короче, я не дождался, когда он решится, не выдержал этого хождения вокруг да около моего рта и сам поцеловал его в губы. Я не скромничал при этом, мне просто не терпелось уже, я штурмом взял его рот, он аж задохнулся, бедняга. И я почти сразу почувствовал вторую причину — он не умел целоваться. Ну и потом он сказал, что у него еще никогда не было секса. Где-то на краю сознания у меня уже были такие подозрения, но из-за недостаточности доказательств они еще не оформились в конкретный вывод. Я даже в шок не впал, все-таки где-то глубоко я был готов к этому. Но все равно удивился сильно. Хорошо, что у меня в тот момент хватило ума и самообладания не показать своего удивления, что смутило бы его еще больше. Я просто сказал ему: — Значит, скоро будет. Вообще, для меня это идеальный вариант, что у него никого не было. Я же очень ревнивый, плюс нервы слабые, я бы все мозги и ему и себе вынес из-за его бывших. Это я ему тоже сказал. Он даже воспрял, а то неловко ему было. На самом деле у него было, однажды. Лет за восемь до меня. Но то, что тогда было, сексом не назовешь. А с девушками у него совсем глухо, как и у меня. После той неудачной попытки он окончательно забил на свою половую жизнь. До тех пор, пока ему не взбрело в голову позвать меня к себе. Ну вот и всё. Ну, еще могу сказать, что этот поцелуй был самым охуительным в моей жизни. До Егора я перецеловался со многими пацанами, но кайфа от поцелуев не испытывал, только с ним. Стоит только прикоснуться к его губам, у меня сразу же в голове все расплывается, отключается, и я каждый раз испытываю невесомость... А, потом еще был смешной момент. В общем, целуемся мы, учимся, так сказать, привыкаем, и тут я понимаю, что с Егором что-то не то. Люди так не дышат. Не хрипят как раненые медведи. Я заволновался, начал осторожно выпутываться из его рук: — Егор, все нормально, а? Егор, слышишь? Он не слышит. — Егор, давай телик посмотрим. Я даже не знал, есть ли у него телик. Просто хотел его отвлечь, но он не реагировал. Он весь изъёрзался подо мной, а я ему предлагал прекратить эти глупости и заняться чем-то другим. Реакции ноль, конечно. Он не отрывался от меня и не давал мне говорить. Это я потом понял, что остановить его даже на этапе невинных поцелуев никак невозможно. Но тогда я еще попытался: — О, а давай сходим прогуляемся. Свежим воздухом подышим. Егор, наконец, остановился и открыл глаза: — Валь, что происходит? Я решил сразу сказать, потому что не на шутку испугался: — Просто Елена Васильевна сказала, что у тебя с сердцем там что-то… — Бл, познакомил на свою голову... — Ты не откинешься, если мы продолжим? — Я откинусь, если мы сейчас на прогулку пойдем. И пожалуйста, не вспоминай больше эту Елену Васильевну. Все, что она говорит, надо делить на десять. С сердцем у меня все нормально, это оно уж точно выдержит. Ну и все, мы продолжили. Другого варианта у нас просто не было, с таким-то напором Егора. Это у него особенность такая с дыхалкой, когда пульс зашкаливает. Хотя проблемы с сердцем есть, он их упорно отрицает, но каждый год приходится лечиться. Вот и весь наш тот Новый год. А, ну потом я проголодался, прям слабость резко накатила до кругов перед глазами. Я ж не ел почти с самого утра. Егор принес тот пакет из машины, мы объелись индейкой и завалились в постель, все еще одетые, смотреть какую-то новогоднюю комедию. Но комедия прошла мимо нас, так, отрывками что-то мелькало. Мы больше друг на друга смотрели, дорвались. Егор не выпускал меня из рук, как и я его. До этого я и не знал, что просто вот так полежать с кем-то, обнявшись, может быть настолько кайфово. Тогда, лежа в руках Егора, у меня впервые появилось ощущение, что я наконец дома. По шуму и зареву от фейерверков за окном со стороны города, мы поняли, что наступил Новый год. Поздравили друг друга и продолжили типа смотреть фильм, но не досмотрели…***
