Демон внутри

Мой Демон — близ меня, — повсюду, ночью, днем, Неосязаемый, как воздух, недоступный, Он плавает вокруг, он входит в грудь огнем, Он жаждой мучает, извечной и преступной

***

      В бегах, но не сбежишь ты далеко от демона. Догонит. Поглотит.       В то же утро, когда Чонгук уходит, Тэхён собирает все свои вещи и звонит Югёму. Он хочет убежать подальше, чтобы кошмар этот в его голову больше не залез, не порушил снова всё. Ким бьётся в истерике, когда покупает пачку блокаторов, до сего дня он не принимал их ни разу в жизни, но от альфы своего отчаянно скрыться хочет, потому что не понимает, чем прогневил Бога, что он в истинные ему самого Сатану послал. Не понимает Тэхён. Он в спешке собирает вещи, Югём ничего не знает, но за омегой следом идёт. Поезд в Пусан через три часа.

***

      Чонгук затягивает галстук-удавку на шее, пиджак накидывает, ловит в отражении блеск черных красивых глаз. Дьявол. Сегодня утром он снова чувствует эту силу, его демоны-Ракшасы* просятся наружу. Соскучились они по крови человеческой, и Чонгук им отказывать не собирается. Кровожадные демоны силой его наградили, а Чонгук омоет их реками тёплой крови, услуга за услугу, вечный ритуал. Впервые за несколько месяцев он решает наведаться в Академию. Не учиться, а порезвиться с душонками человеческими, жалкими и такими ничтожными, ценою в грош, так что и не жалко особо, всё равно подохнут. Пусть Ракшасы насытятся вдоволь, жажду свою утолят, чтобы верой и правдой служить хозяину своему. Вечно.       Расстраивает Чонгука истинный его, он ведь всё Тэхёну доходчиво объяснил, приласкал, едва ли не зверьком ручным подле него лёг, да только тот блокаторов наглотался и решил, что бегство проблему их общую решит, только как бы не так. Чонгук почувствовал его предсмертное дыхание прошлой ночью, Чонгук знает о каждом его шаге, едва ли не мысли его читает, на коротком поводке держит. Приручит он эту суку, пока сука эта ручным зверьком не станет. Умрёт Тэхён — умрёт и Чонгук. Но Чонгук ему умереть не даст, долго он жить будет на цепи в их общей комнате. Демоны Чонгука ненавидят эту истинность, а сам Чонгук пред Тэхёном смиренно на колени падает. Диссоциальное расстройство**. Убьёт оно их обоих.       Стук каблуков разносится эхом по огромному особняку. До блеска начищенный носок лофера придавливает пакетик с порошком, что валяется на полу. Ангельская пыль*** разлетается по красному ковру и рядом сидящий Сокджин охает от возмущения и пытается словить её остатки, но пыль блестящая ловко скользит меж длинных пальцев. — Чонгук, совсем охренел? Ты блять знаешь сколько я за неё бабла отвалил? — голос едва на крик не срывается, становится тонким, как натянутая струна, сейчас порвётся. Чон ухмыляется ядовито. Каждому по пороку. Демон, наркота, похоть, гнев. Четвёрка эта из ниоткуда появилась, чтобы в мир хаос и зло нести, не просто так, ангелов среди них нет, крылья ангельские обрублены давно. Юнги смеётся, его смех всегда напоминает истерику, словно он вечно под кайфом. Ещё хуже Сокджина, они зовут себя избранными? Чонгуку хочется плюнуть им в лицо.  — Хён, не кричи так, Чонгук всего лишь пошутил. Ты сегодня такой напряжённый, хён, хочешь я отсосу тебе по-быстрому, а? Ну или ты мне? — Юнги кладёт ладони на мощную спину Сокджина, мурчит что-то, ласнится, он гибкий, как кот, зад свой выпячивает, хрящик прикусывает до крови, тут же зализывает бордовые капельки, что Сокджин морщится и отскакивает подальше. Будто Чонгук не знает, что Юнги сосёт ему каждый день. Всё он знает, Чонгук всевидящий и истинный избранный, в отличии от этого жалкого отребья, что силу свою унаследовали, а игрушкой пользоваться не приучены.  — Вы в академию идёте или как? — избранные взглядами Чонгука обжигают, ловят в его выражении что-то чертовски знакомое, демоническое, неконтролируемое. Ракшасы. Они любят, когда демоны личину свою показывают, непременно весело становится тогда, потому что Чон с катушек слетает, да и все они здесь безумцы ждут часа, когда в мир людской снова выберутся. Тысяча трупов и толика веселья. Демоны пируют.  — У-у-у, его опять кроет… — тянет Сокджин. Полетят сегодня головы, да только Сокджину это нравится не меньше, чем демонам Чонгука.  — У меня сила, у тебя метамфетамин, все счастливы.       Братья ступают по узкому коридору, нога в ногу, самонаречённые Боги, спустившиеся с Олимпа. О да, они так себя чувствуют. Прячут в рукава пакеты с наркотой, чтобы позабавиться хорошенько, цепи на их теле, татуировки с драконами, люди расступаются, боятся они. Верно делают, избранные неповиновения не терпят, к ногам их падать должны рабы земные, что от бога своего отреклись, Иуды. Человечество давно отреклось, защиты просить не у кого, покинул их бог, покинули ангелы.       Хосок пакетик волшебный в руках трясёт, дозу на глаз меряет, дорожки ровные рассыпает, и четверо сразу к ним препадают, вдыхая в одну ноздрю, затем в другую.  — Серьёзно, наркоту в Академию притащили? Вы блять совсем кретины отмороженные, убирайте это! — Чонгук повременить хотел, удовольствие это подольше растянуть, но видимо отпрыски людские много о себе думать стали, хозяевами жизни возомнились. Омежка рядом с ними совсем хрупкий стоит, но рот свой раскрывать не боится, во имя справедливости говорить решил, во имя справедливости и подохнет. В аудитории людей сегодня мало, не так весело будет, как с толпой, да и плевать. Юнги излишне бодр, первым решает подняться.  — Ты это нам, сладкий? — омежку он взглядом пожирает, улыбается обворожительно, как чертёнок, но задушить жертву хочет, но это после, конечно же. Чонгук откидывается на спинку стула, в глазах начинает слегка рябить, он улыбается Хосоку, который ориентацию в пространстве теряет. Чертовски хорошо, чертовски легко, эйфория накатывает волнами, почти оргазм. Сокджин наблюдает со стороны за Юнги, улыбаясь. Мин шоу устроить умеет, за этим они сюда и явились.  — Да, вам. Убирайтесь отсюда, иначе я сообщу господину Чхве, и духу вашего в академии больше не будет. — омега трясётся уже, а рот свой закрыть никак не хочет, Юнги заливается громким смехом, привлекающим внимание всей небольшой аудитории. Чонгук и все остальные наблюдают за сценой, дозой закидываясь, их личный кинотеатр, платить за него не нужно. Сущность истинную они обличают, чернота льёт, омега воздух ртом хватает, потому что о дьяволе он говорить лишь может, дьявола не видел он никогда.  — Интересно, он всегда так хорошо ротиком работает? — Хосок бьёт Юнги по рукам, когда тот омегу за ремень на себя тащит, прижимается пахом к впалому животу, полакомиться уже хочет, да Хосок сегодня заинтересован не меньше. Куклу свою у Юнги вырывает, тот обидчиво цокает, но не отходит, за антилопой своей хочет вблизи наблюдать, потому что в штанах неимоверно тесно, душу из омежки жалкой он вытрахать хочет не меньше, чем белый порошочек по венам.  — Так проверь, что тебе мешает? — Чон брови чёрные хмурит, улыбается адски, церберов своих с цепи спускает, потому что устали они в клетке сидеть под контролем вечным. Он широко разводит ноги, откидывается на спинку кресла, шоу ждёт, которое вот-вот начнётся, а вокруг тишина только и дыхание редкое-редкое, потому что ждут все начала. Добро пожаловать в ад.       Хосок хватает омежку за волосы, и неожиданно становится слишком громко, что барабанная перепонка готова лопнуть, мальчик извивается в огромных Хосоковых руках, да только тот его к столу прижимает, сверху валится телом мощным, ягодицы упругие мнёт, следы когтей своих оставляет. Демон пахом свои прижимается к заднице омеговой, тот скулит, слёзы солёные на стол роняет, да только раньше плакать нужно было, вокруг только избранных смех и пара до смерти напуганных взглядов, что и шелохнуться боятся, взглянуть на демонов этих. Хосок запястья тонкие за спину заводит, шею кусает до крови, членом набухшим меж ягодиц трётся, рычит, когда омега укусить его пытается.  — Ах, ты ж сука, я все зубы тебе вырву, мразь! — омега о помощи молит, кричит, тело своё из хватки цепкой вырвать хочет, но избранный рукой одной его держит, как пёрышко, и пёрышко это одной рукой может раздавить.  — Что здесь происходит? — профессор Чхве, чей сыночек сейчас будет оттрахан демоном в аудиторию заявляется с опозданием, между прочим. Чонгук взгляд на него переводит, возбуждённый член уже стоит колом, требуя разрядки, а людей вокруг становится всё больше, всё больше для развлечений. Чон с кресла поднимается, бутылку виски хватает и к профессору спускается, приобнимает, словно друзья они старые, словно контракт между ними подписан, Чон должок забрать пришёл.  — Папа. — хрипит омега, за что удар по лицу получает, отключается. Ниточка крови вниз тянется, на туфли Хосока падает, тот брезгливо её стряхивает.  — Дохёна, что вы… — старик сына забрать из лап зверя хочет, да только Чонгук его крепко держит, песенку насвистывает, что в детстве когда-то учил

Тили-тили-бом Закрой глаза скорее, Кто-то ходит за окном, И стучится в двери

 — Ублюдки! Что вы делаете? — Профессор о ноги свои спотыкается, Чонгук хихикает сзади, далеко не убежит, а демоны не торопятся никуда, игра спешки не терпит. Мужчина на колени возле сына упасть хочет, снова увидеть его лицо да обидчиков задушить руками собственными, но не добегает он, Сокджин перед ним словно из-под земли вырастает, каменным изваяние стоит, потому что в голове у него туман, перед глазами чёрными плывёт всё.  — Профессор Чхве, не торопитесь, пожалуйста. Хосок очень хочет закончить своё дело. Вы ведь нас сами учили доводить всё до конца, помните? — он появляется сзади, пролетая дистанцию между ними, профессор вздрагивает, когда рука холодная ложится на плечо его, рука тяжёлая, вырвать её хочется, как и язык ублюдка молодого, что короновал себя сам, стоять рядом с ним мерзко, убить хочется до дрожи в коленках. Чхве руку хватает, на себя разворачивает, ударить Чона хочет в лицо наглое, что насмехается над ним и сыном, но сила нечеловеческая его останавливается. Чонгук кулак чужой в своей руке сжимает крепко, не двинется.  — Кто ты? Я убью тебя, мразь, в аду гореть будешь. — Чонгук слышал это сотню тысяч раз, проклятиями его не запугать, пуганый. — Горел. — альфа до хруста руку чужую сжимает, наблюдает за лицом болью искаженным, да веселится, хруст костей — музыка для ушей. Он ломает пальцы. Он ломает рёбра. Падает жертва, Чонгук над ним нависает, поправляя пиджак, боли в глазах напротив не видит ни капли, мало суке. Садится перед некогда учителем своим, в глаза ясные глядит своими непроглядно чёрными, дикая ярость кипит в обоих. Но Чонгук убить его может, словами он зря не бросается.  — Умоляй, — голос мягкий ласковый, словно демоны покинули его, но приутихли они всего лишь, в глубинах души попрятались, играются, резвятся. — Умоляй, mortem**** — шепчет Чон, губы влажные облизывая, он жаждет крови на своих губах, привкуса металла на языке.  — Пошёл ты, ублюдок Отпусти моего сына. — он кривится, кровью харкает, на лоферы чёрные и блестящие сплёвывает. Демоны с цепей тогда все срываются. Чонгук за ворот рубашки его тело бренное старое на себя тянет, когтями кожу царапает, да в паре сантиметров от своего лица останавливает. Он ловит взгляд уже напуганный, поджилки трясутся, лицо потное с сотней морщинок пред устрашающе бледным, холодным, каменным. Глаза его пелена тьмы застилает, и профессор в тьму эту падает, кричит, когда собственные глаза разъедать словно кислотой начинает. Чонгук хохочет, заливается, когда слышит это крик ужаса, когда слышит, как все вокруг кричат. Он чувствует запах горелого, а напротив две выжженные дыры вместо глаз. Бросает тело на пол, оно полезно ему быть не может  — Я ничего не вижу, о господи, помогите. Дохён? Помогите мне! — голос его до ужаса жалок, первый избранный лоферы о костюм его вытирает, носком острым в лицо больно тычет. Не достойно это дерьмо даже обуви его касаться.  — Хосок. — Чон руки в карман складывает, волосы свои идеально уложенные поправляет, губы розовые поджимает. Хосок бьёт Дахёна по щекам, чтоб тот, наконец, концертом насладиться мог. В конце концов, он главный герой, остальные — лишь декорации. Омега шипит от боли, мычит что-то, но, кажется, Хосок немного перестарался, челюсть ему сломал. — Вытрахай из него всю душу, потом убить можешь. — Чон профессора поближе к сыну тащит, он кричит, о помощи умоляет, Чонгук бросает его брезгливо на пол. Он всего лишь куча дерьма, возиться с ней — значит самому пачкаться.  — Пожалуйста, не нужно, нет. Я умоляю вас. Прошу. — слёзы больше никогда не обожгут его смуглую кожу, неоткуда им взяться. Он ощупывает пальцами свои глаза, но вместо них две огромные кровоточащие дыры и запах жареного мяса, Чхве кричит от ужаса, пальцы его кровь по лицу растирают. Чон за волосы его хватает, взвизгивает он, как сука подзаборная ноет, а ведь Чонгук и к основному представлению даже не перешёл.  — Умолять, сука, нужно было, когда я говорил. Но я был с тобой достаточно милосерден, лишив глаз, жаль, но не увидишь ты, как сына твоего до смерти отодрут. Юнги, ты кажется отсосать просил? — бросает он мужчину на пол, в луже своей крови всё равно подохнет под крики сына своего, чем не оркестр, сладкая адская симфония.       Хосок штаны с омежки сдёргивает в два счёта, и Юнги дважды повторять не надо, резвится втроём — их любимое развлечение, омеги их правда всегда послушнее, члены их лижут, будто самый вкусный чупа-чупс. Юнги за волосы омегу треплет, тот кричит, когда Хосок член свой вгоняет по самое основание, никакой подготовки, на сухую. Взвизгивает омежка, отец кричит рядом, на полу барахтается, сына на ощупь ищет, но Чонгук его ногой отпинывает, чтобы не мешал; вид не портил и аппетит.  — Заткнись блять! — рычит Юнги, член свой в рот маленький засовывает, по губам водит алым, дразнит, пусть привыкнет к размерам, орать меньше будет. — Соси. — вгоняет по самые гланды, что мальчик дышать не может, слюни свои глотает и кашляет, но сосёт, как чупа-чупс, как Юнги и желает. Он стонет, на член свой пацанёнка за волосы натягивает, голову назад откидывает. Омежка головку набухшую облизывает жадно, сперму глотает, давится, но глотает, по основание самое берёт. Натасканная шлюха попалась. Пошлые шлепки по всей аудитории. Горячо и железно стоит между ног. Чонгуку хочется. Хочется до боли дикой. Тэхёна.  — Ну и цирк ты тут устроил. — смеётся Сокджин, виски из бутылки тянет, потягивается, словно кот ленивый. Академия их стала балом Сатаны, цитаделью похоти и разврата. Анархия.  — Не нравится, хён? Присоединиться не желаешь? — он закидывается парой таблеток розовеньких, поправляет костюм, идеально по фигуре сидящей. На сегодня у него ещё одно дело запланировано. Запланирован его цветочный мальчик. Плач. Крик. Два выстрела

***

      Тэхён сильнее в одеяло кутается. Югём на его груди голову сложил, слышит, как сердце адски быстро бьётся. Он кролик, в клетку пойманный. Бежал недостаточно быстро, да вот и в когти волку угодил. Сжимает он его в свои тиски, мальчик и вдохнуть спокойно не может.  — Югёма, может ты к себе пойдёшь? Я устал сегодня. — ловит на себе злой взгляд, Югём в висок его целует, словно старший он, Тэхёна оберегает, чтоб не убежал зверёныш. Сходит Югём с ума, когда запах миндальный в волосах светлых ловит, каждый раз разорвать он готов на куски того, кто на хёна его посягнул.  — Хорошо, Тэхёна. Хён… — нависает сверху, что и не умчать. Сердце Кима чечётку отбивает, из груди бы ему выпрыгнуть, да только зверь этот всё равно догонит. Мучать будет, взглядом своим пытать. — Ты любишь меня, хён?  — Д-да, конечно, Югём. Я… люблю тебя и забочусь о тебе. Что за вопросы?  — Ничего, хён. Спокойной ночи. — ядовитый поцелуй в лоб, не умереть бы от укуса змеиного. Тэхён себя вылечит, раны залижет, от причины страданий своих избавиться не сможет, потому что правда… любит. Как брата, как самое дорогое и близкое, что есть на свете. Не будут они любовниками. Тэхён под кожу его к себе не пустит, нет у этой любви счастливого конца.

***

      Ракшасы крадутся в тьме кромешной, в доме свежо и темно, запахом густой сирени каждая вещь пропитана. Чонгук вдыхает, лёгкие заполняются личным наркотиком, но зависимость здесь пожизненная, без шанса на лечение. Поэтому остаётся просто нырнуть с головой в Тэхёна, утонуть. Скрежет острого ножа, что по тонкой столешнице скользит, Чонгук перемещается, словно призрак. Молния и гром — его лучшие друзья, Тэхён не проснётся. Он аккуратно дверь толкает, закрывает глаза, потому что запах свежей сирени беспощадно бьёт в нос. Его ангелочек спит, свернувшись в клубочек, словно котёнок, лапки поджавший. Волосы словно рожь по подушке рассыпаются, запах, как после дождя. Свежий, невинный.  — Папочка пришёл, моё солнце. Блеск металлический. Да прольётся кровь.