Демон внутри

Ты пытался принять любовь тысячу раз, Просто убегая от своих внутренних демонов. А затем я забрал их и сделал своими. Я этого не заметил, ведь моя любовь была слепа.

      Мягкие шоколадные хлопья приятно тают во рту. Ким губы сладкие облизывает, и капля бананового молока скатывается по подбородку. Тэхён не знает, почему в этом доме только банановое молоко, но оно оказывается куда вкуснее обычного. Он мягко стирает каплю с подбородка, поудобнее усаживается на стуле и включает телевизор с бесконечным потоком новостей. Ким каналы листает, хмыкает и закатывает глаза, наткнувшись на очередную расчленёнку. В Тэхёне ребёнок живёт ещё, ищет он хоть что-то, что сможет его расслабить с утра, потому что последние пару дней он мучается от бессонницы, и круги под его глазами скоро станут похожи на две Марианские впадины. Он потягивается лениво, как кот, мурчит какую-то песню старую себе под нос, футболку короткую оттягивает, потому что она доходит лишь до середины бедра, а под ней только боксеры. К пустоте домашней он привык, но альф в этом доме иногда бывает слишком много.  — Эй. Почему один сидишь? Где Джебом? — Тэхён пугается, пальцами интуитивно футболку оттягивает, соскакивая со стула высокого. От Юнги тянет раздражительностью и горькими сигаретами, впрочем, чего-то нового омеге ожидать не приходится. Мин пачку сигарет на стол бросает, успевая вытащить из неё сигарету, и устраивается удобно на подоконнике, прикуривая. Дым серый и едкий по комнате разлетается, голову кружит, и в лёгких неприятно оседает. — Ты глухой что ли? — Киму не нравится тон Юнги, ему не нравятся повадки Юнги и то, что он так много себе позволяет. Тэхён не мусор, Тэхён здесь до сих пор в роли пленника, но обращения заслуживает нормального. Ким тарелку подальше отодвигает, рот вытирает сладкий, шоколадный, Юнги взглядом сверлит. Он не котёнок маленький, и шёрстка его больше дыбом не встаёт при виде псины дворовой.  — Почему же глухой? Я не видел его уже пару дней. — Ким бутылочку маленькую с молоком берёт, пьёт жадно и медленно, так, что альфа каждое движение кадыка ловит, бесится ещё больше. За подстилкой чужой он следить не нанимался, тем более за подстилкой, которая слишком много о себе возомнила.  — Почему не сказал Чонгуку? Ротик был другим занят, сладкий? — Тэхён морщится, злость пускает корни внутри, и он знает, что может поплатиться за свой острый язык, но Юнги съязвить сильнее хочется.  — По части «отсосать» у нас кажется ты. — вражда меж ними неприкрытая. Перед глазами Тэхёна до сих пор тот автобус, тот жалкий хрупкий омега, которого Юнги на свой член натягивал, заставлял сосать, сосал сам, грыз и мучил бесконечно долго. Перед глазами тот самый день, та массовая истерия и огромный серый автобус, заполненный трупами доверху. Киму хочется Юнги на куски разорвать, скормить псам дворовым, но даже такое наказание для него милосердным будет. Юнги зверь, человеческого в нём ровно ноль, и бороться с ним нужно методами животными. Тэхён не знает как. И не знает когда, но до Юнги он доберётся. Юнги даже не убийца, Юнги не маньяк, Юнги дикий голодный волк, который в шею вгрызается каждому беспощадно, даже не потому что голоден, а потому что инстинкты, потому что сущность человеческая внутри него растаяла.  — А ты хочешь проверить? Или может твоему дружку это доверим, м? Тому, из цветочного магазина. Если он не пятый, мы с ним хорошо позабавимся. — Юнги улыбку ядовитую давит, да так мерзко ногой притоптывает, играет-играет и знает, где место у овечки больное, куда укусить, чтобы сука место своё знала. Внутри Кима страха нет, кажется ему, что в доме этом из него эмоции все выкачали давно, осталось лишь бесстрашие и ростки жестокости. Любовь к жизни, лёгкость, доброта — то, что тает внутри него каждый день и совсем скоро истончится окончательно, в зверя Кима превратив. Тэхён пока Тэхён. Он жизнь свою прежнюю помнит прекрасно, друзей и семью: всё, что у него отняли, будто дыру в сердце просверлили, а залатать забыли. Живёт он с дырой этой месяц почти, всё думает, как не умер до сих пор и что держит его на свете этом. Вера? Югём? Или может быть, тяга эта идиотская и первобытная к Чонгуку? Он лелеет мечту о том, что было у него когда-то и проклинает то, кем является сейчас. Лишь жалким подобием человека, с силой и кровожадностью, с жаждой убивать и делать больно. Всем вокруг. Расстояние между ним и Юнги Ким в два шага преодолевает.  — Только тронь моего друга. — омежка замахивается, но силой его Мин отталкивает, Тэхён назад на несколько метров отлетает, головой о тумбу ударяясь. Он боли острой не чувствует, и вообще боль для него теперь — слово странное. Но кровь на пальцах своих видит и пугается. Пугается сильнее, когда альфу видит, что медленно к нему приближается. В комнате темно, а на улице утро ясное, но цвет глаз избранного погружает всё в кромешную тьму. Ким пятится назад, упирается спиной в тумбу. Он знает, что Мин его не убьёт, но жестокость в чистом виде льётся из него. Зубы, словно клыки зверя, готовы растерзать, глаза огромные, уже даже не чёрные, а красные, кровью налились тёплой, шаги тяжёлые, и стук туфель идеально чёрных по перепонкам больно ударяет.  — Юнги, довольно. — Тэхён жмурится так сильно, что глаза болеть начинают, и не видит он ничего вокруг себя, лишь едва различимый силуэт: согнутый едва ли не напополам, высохший и тоненький, словно тростинка.  — Он очень непослушный, господин Чон. Непослушных мальчиков мы наказываем. — отец Чонгука старик глубокий, но передвигается не слишком медленно, походку его можно было бы даже назвать бодрой, если бы не палка в руке сморщенной.  — А это не тебе решать, балбес. Тэхён, ты меня слышишь? Давай-ка, малец, поднимайся поскорее. — Чон омежку едва ли не поднимает, но Тэхён быстро в себя приходит и шипит от боли. Кровь по вискам стекает, волосы белые пачкая, но Чон старший прикладывает лёд к ране и полотенце, хихикает, потому что Кима передёргивает, когда кровь на пальцах своих видит.  — Спасибо. — шепчет Тэхён, руку стариковскую отодвигая, лёд возле головы своей сам держать в состоянии.  — Приведи себя в порядок, а я пока проведу воспитательную беседу с Юнги. — Тэхён кивает недоверчиво, в руках пакет со льдом вертит, но всё же уходит поспешно. Юнги на него плотоядно всё также глядит, на куски разорвать готов, но овечке на этот раз повезло, овечка укушенная убежала под крылышко спасителя своего.       Тэхён смывает кровь с волос, долго в зеркало глядит на своё отражение убитое. Сейчас только девять утра, но даже эти часы спокойными быть не могут. Ким натягивает треники бесформенные, ногами босыми по полу холодному ступает прямо до двери знакомой. Он стучит трижды, как и всегда, входит почти беззвучно, на цыпочках и так медленно, тягуче невинно, опустив голову, словно провинившийся ребёнок. Чонгук шаги его слышит ещё за дверью, даже шаги у Тэхёна особенные: лёгкие и пружинистые, но всё же слышимые.  — Доброе утро, солнце. — Чонгук от ноутбука не отрывается, но ауру Тэхёна улавливает даже на расстоянии. Он зол или обижен? Ким молчит долго и мнётся неуверенно возле стола. В комнате прохладно и свежо, ветер приятно щекочет медовую кожу.  — Может быть для тебя и доброе.  — Тэхён злится? Кто обидел мою принцессу, м? Иди ко мне скорее. — Чон отрывается от бумажек, ноги пошире разводит да по бедру хлопает, Тэхёна приглашая. Ким губу алую закусывает, рукой опирается о стол, но с места не двигается. Чонгуку непослушание не нравится, Тэхён помнит прекрасно, но линию свою гнёт упрямо. — Ну и в чём дело? — Тэхён в глаза смотрит, подходит чуть ближе, по взгляду серьёзному Чонгук понимает, что солнце его не в духе.  — Ты правда хочешь убить моего друга? — Чон узел галстука поправляет, в голове уже прикидывает, как убивать будет того, кто язык за зубами держать не умеет. — Чонгук, ты хочешь убить Намджуна? Почему?  — Тэхён, я последний раз тебе говорю: не суй свой миленький носик в мои дела. — Чонгук поднимается, властно Кима на себя тянет, в носик чмокает, но омежка отталкивает его, злит.  — Я должен сидеть в стороне, пока ты ножи точишь, Чонгук? Почему Намджун? Он не сделал ничего плохого.  — Успокойся, я не собираюсь его убивать. Пока что. — Тэхёну и переспрашивать не хочется, что значит это тихое «пока что». Чон на место усаживается, в бумажки глупые зарывается, будто Тэхёна возле него нет и не было, но Ким сдаваться не привык. — Сядь! — Тэхёну приказы не нравятся, но помнит о том, что слушаться клялся, поэтому послушно садится на Чонгуковы крепкие бёдра, подбородок кладёт на плечо, как и всегда. Чонгук его прижимает к себе, в волосах ржаных путается пальцами, вдыхает густой аромат сирени. Тэхён сиренью изнутри пропитан.  — Я работал с Намджуном два года. Он очень хороший. Обещай, что не тронешь его. Ты ведь сказал, что я могу просить всё, что захочу… — Ким мурчит сонно на ушко, знает он, как Чонгука расслабить, как власти немножко украсть. Пусть манипулирует он, но ведь во благо, друга ради своего. Омежка пахом трётся о плоть, руки на грудь мощную кладёт, но с альфой штучки эти просто так не работают.  — Я сказал, что не трону его, если он ни в чём не замешан. — Тэхён выдыхает облегчённо, но слова чонгуковы неприятно режут слух, и сомнение зарождается на дне сознания. Что мог сделать Намджун, что заинтересовал Чон Чонгука? Простые смертные альфу мало волнуют, но Намджун как-то внимание убийцы привлёк, и Тэхён всего лишь надеется, что по ошибке глупой.  — Ладно. Ты не занимался со мной последние два дня. — Ким едва сдерживает стон, когда альфа руки перемещает на аппетитную задницу, начинает сминать сильными руками, а потом раздаётся громкий шлепок. Ким думает о том, что след останется от такого удара, но боли совсем не чувствует, потому что Чонгук тут же начинает гладить, запуская руки под короткую футболку.  — Да, сладкий, прости, я слишком занят, так что пока тебе развлекаться одному. Ты какой-то слишком встревоженный.  — Эм, да. Я хотел спросить, могут ли быть у избранных видения? Ну или обострённое шестое чувство? У меня странное предчувствие, словно… словно вот-вот что-то плохое случится, ну или уже случилось. — Ким губы поджимает и жалеет уже сотню раз, что спросил, потому что тревога его кажется глупой и бессмысленной, лишённой хоть каких-то веских причин на существование, тем не менее, омежка спрашивает. Чонгук его учитель во всех смыслах, Ким так мало понимает во всём, что сейчас вокруг него творится. Уже беспокоиться начинает, с ума ли не сошёл, может спятил совсем или одичал в лесу этом.  — Не замечал такого за собой. Тэхён, ты плохо спишь и тревожишься, твой запах усилился. Может быть, это из-за течки? Это будет первая течка с новой силой и с… истинным. Ты боишься, в этом всё дело. — Чонгук жадно вдыхает аромат цветочный, его Тэхён в последнее время и правда немного иначе пахнет, словно бутоны сладкой сирени распускаются, брызжут соком, вокруг всё расцветает и погружается в сладкую негу. Чонгук ароматом этим напиться не может никак. Он Тэхёна в руках своих сжимает, словно тот упорхнуть может, но Тэхён всё также неподвижен, лишь неуверенно обнимает Чона в ответ, треплет волосы тёмные, но о течке говорить ему неловко, и Чон, конечно же, в силах его понять. Но он предвкушает это золотое время, когда они с Тэхёном, наконец, вместе будут. И желание это будет взаимным, и страсть между ними не будет угасать несколько бурных ночей, таких сладкий и томных, но похожих на бред. Но в эти несколько дней они вдоволь насытятся друг другом.  — Я не думал о течке и о том, что мы… наверное. Мда, ладно, просто посмотрим, что из этого выйдет. — Чонгук замечает, как щёчки Тэхёна рдеют, на глазах наливаются румянцем, и альфа отказать себе не может — смеётся и целует эти щёчки по очереди. Такие они сладкие, а Тэхён, сжимающий его бёдра своими от возбуждения, ещё слаще. Альфа не хочет спугнуть момент, хочет он дождаться течки, чтобы Тэхён готов был, а то, что сейчас между ними — только слабое физическое желание. — Мне снятся кошмары с тем мужчиной, ну которого я… убил. Мне так страшно, Чонгук. — Ким слезами горькими давится, плачет в плечо чонгуково, а тот лишь ласково его гладит, успокаивает.  — Всё пройдёт, мой сладкий. — шепчет он, щёчки впалые целует, скулы целует, губы бархатные целует, мажет по коже, слезами окутанной, каждый сантиметр лица заплаканного в чонгуковой любви. — Знаешь, я ведь впервые убил, когда мне было девять.  — Что ты почувствовал?  — Тебе больно, ты страдаешь, и это наверное нормальная человеческая реакция. Но я… Когда я убил, я почувствовал азарт. Я думал, что стал всесильным и хотел использовать силу снова и снова. У меня не было учителя, я всё постигал сам, я делал много ошибок, но… Я ни разу не чувствовал сожаления. Ни разу за всю свою жизнь. Это наша с тобой разница. Ты не потеряешь себя, Тэхёни. В тебе моя кровь, но нет моей жестокости. Ты та светлая часть, которой во мне никогда не было, но которую я всегда хотел. Ты мой свет.  — Ты можешь контролировать свою жестокость. И можешь быть другим, и я это знаю, я видел. — Ким к Чонгуку тянется, как глупая овечка, потому что Чонгук для него не солнце, Чонгук для него что-то тёплое, то, что заботится о нём, его родной дом. У дома этого руки тёплые и глаза ясные. Стены прочные, за которыми можно слабым себя чувствовать. Рядом с Чонгуком бояться не приходится. Чонгук может дать всё, что Ким попросит: любовь, ласку, дом и семью. Но Тэхёну части одной не хватать будет всегда — его прошлого. Прошлого, в котором они с Югёмом пекут пиццу по субботам, смеются над тупой комедией в кафе, где работает Чимин, и даже вечно ворчащего и излишне заботливого Намджуна ему чертовски не хватает. Он скучает по зубрёжке в университете и по любимой работе, где запах веток сирени смешивается с его собственным, создавая чудесную симфонию.  — Позанимайся сегодня один. С завтрашнего дня я снова тебя направляю, идёт? — Ким кивает, Чонгук губы алые сминает напористо, но Тэхёна отвечать на поцелуи больше не нужно просить, не меньше старшего он чувствует. Чон целует мокро, так, что между ними чмоканье пошлое и ниточки слюны, но зато расстояния нет, стеснения нет, чистое желание поглотить, сминать губы чужие бесконечно долго в яростном поцелуе, а потом бесконечно нежно и трепетно покусывать губу нижнюю, лизать и причмокивать, чувства вкладывать в каждый вздох и каждое касание.  — Идёт. Я пойду в лес, подышу воздухом, так что до шести меня не будет.  — Не ходи один. — Ким устало закатывает глаза, потому что Чонгука волновать не хочется также сильно, как и искать Джебома. Омежка кивает, альфа в кончик носа чмокает сокровище своё, да как бы не потерять…

Закрыв глаза, посмотри снова на ночное небо, Я покажу тебе твое окно, твое время. Я знаю, даже уличные фонари имеют множество шипов, Посмотри на мигающие огни подольше, Ночной вид не так жесток, Определенно кто-то смотрит и на твои шипы. Мы — ночной вид друг для друга, Луна друг для друга.

      Погода не радовать не может. Ким хватает Пушистика и со всех ног в лес несётся, потому что лес — место, где можно фокусироваться спокойно и медитировать, место, которое альфами самодовольными не кишит. Тишина и спокойствие, уединения с бардаком в голове. Омежка идёт совсем не долго, поляна, что прямо перед глазами вырисовывается, кажется вполне пригодной для занятий. Какое-то время омежка без особого желания практикуется в стрельбе из лука, смеётся, когда из десяти попыток попасть в мишень, попадает ровно ноль. Это не слишком расстраивает. Это ведь желание Чонгука добавить к медитации другие тренировки, которые бы улучшили физическую подготовку в целом. Ким на небо глядит, тучами затянутое и сетует под нос себе о том, что прогноз погоды в очередной раз соврал.       Омежка хватает Пушистика, со смехом валится на мягкую зелёную траву, словно специально для Кима притоптанную, глаза прикрывает, наслаждаясь пением птиц и мурчанием Пушистика под самым ухом. Слух ласкает шелест ветра, но тут же режет непонятное шуршание буквально в двух шагах. Омежка с травы приподнимается, отряхивается и шипит, когда Пушистик начинает брыкаться, царапает руку хозяина до крови и скрывается в чаще леса. Ким Тэ бы и рад бежать за ним, но чёрный силуэт, возникший словно из воздуха, преграждает путь. Тэхён не кричит и вообще будто не дышит, страх в глазах его читается чёрным по белому. Он не видит лица и не видит фигуры, он видит тень, но тень эта не веселить его пришла, она ужас дикий вселяет в каждую клеточку хрупкого омежьего тела. Ким шепчет что-то про себя, делает шаг в сторону. Ветки хрустят под ногами, но хруст этот легко теряется в шуме собственного сердца. Он выдыхает громко, прежде чем броситься прочь. Ким в ногах путается, цепляется за ветки волосами и за коряги ногами, но равновесие удерживает. Он скользит меж деревьей целую вечность, пока ноги не становятся ватными, но бежать продолжает в сторону дома, но его всё также не видно. Омежка падает, ползёт, но не оборачивается, слышит шаги тяжёлые за спиной своей, но смелости не находит обернуться. Хватка на щиколотках заставляет вздрогнуть, крик пронзает тишину лесную так, что птицы разлетаются с веток, громко и возмущённо гукая.       Тэхёну больно, тень его по земле протаскивает несколько метров, кости болят, и глаза из-за пыли не видят ничего, но Тэхён кричать не перестаёт. Его бросают на землю с такой силой, что лёгкие превращаются в кашу. Ким замолкает, кашляет, стонет надломленно, хватаясь за грудь. Внутри него каша из перемолотых органов словно, сердце стучит так, что скоро откажет, лицо в пыли, и пыль эта во рту и в носу, катается на языке. Омежка воздух внутри задерживает, не дышит, резко поворачивается и к худшему готовится, но за спиной его пусто и тихо. Ким скрип странный слышит над головой, взгляд загнанный поднимать боится, но всё же поднимает. Кричит так громко, что стая ворон разлетается по округе, громко каркая. Тэхён видит Джебома, повешенного на ветку, с вспоротым животом и разрезанным горлом. Ким падает на землю, капли крови капают на него, омежка стирает с лица их, бьётся в истерике, ползёт как можно дальше, но тело его, изношенное и избитое, хозяина слушать отказывается. Он давится слезами собственными, страх отдаёт в голову болезненными пульсациями, Тэхён думает, что сознание потеряет, но силы в себе находит доползти до дерева, зажмуривается, обхватывает коленки тонкие и начинает молиться. Он не молился уже очень много лет. Господи, спаси и сохрани. Хлеб наш насущий дашь нам днесь и остави нам долги наши…       Для Кима вечности проходит. И не введи нас во искушение.       Шаги рядом он слышит, прячет голову, видно час его пришёл погибнуть от руки дьявола, но разве сам он не дьявол? Избави нас от лукавого       Внутри всё сжимается. Головы он не поднимет. Зла не увидит Аминь  — Тэхён! Тэхён! Т-с-с-с, посмотри на меня, Тэхён. — Ким стонет, глаз не открывает, руками уши зажимает, потому что каждый шорох по перепонкам бьёт с тройной силой. Он голос знакомый слышит, голос, что к реальности его вернуть хочет, но Тэхён не доверяет. Тэхён думает, что с ума сходит. Тэхён молитву шепчет бесконечно долго, так долго, что губы сохнут. — Ну же, малыш… Посмотри на меня. Это я, Чонгук. Посмотри. Открой глаза, Тэхён. — И Тэхён открывает, Тэхён лицо Чонгука видит обеспокоенное, Тэхён жмётся к нему и кричит снова, когда ужас за спиной его возвращается. Он видит Джебома. Сокджин, стоящий рядом, оборачивается.  — Джебом выпотрошенный на дереве. — В Сокджине эмоций ровно ноль, не боится, отвращения не испытывает, но передаёт Чонгуку, который спиной к дереву сидит, Тэхёна в руках своих сжимает.  — Т-с-с, не смотри туда, ладно? — Чонгук прячет его на плече своём, тело хрупкое осматривает. Он рычит, потому что места живого на нём нет. — Откуда эти синяки? — спрашивает, но Тэхён в его руках лишь дрожит, тихо всхлипывает, цепляясь за пиджак. — Маленький мой, кто тебя напугал? Скажи мне. Тэхён, не бойся, я с тобой сейчас. — альфа лицо заплаканное в руки берёт и думает о том, что лучше бы не делал так. Когда он на Тэхёна смотрит, на испуганного до смерти, поломанного, демоны внутри него наружу просятся, кричат от ярости, царапаются.  — Ч-Чонгуки… — омежка всхлипывает так сильно, что и слова сказать не может. — Это был… силуэт. Чёрный. Моя спина… Что с ней? Мне так больно. — целует его альфа, укачивает в руках своих мягко и бережно, но Тэхён изранен весь. Тэхён не может регенерировать также быстро, как и Чонгук. Тэхёну домой, Тэхёну раны обработать и отпаивать, укачивать в руках своих день и ночь, но прежде чем на руки омежку взять, Чон аккуратно спиной его поворачивает, футболку с кровью запёкшейся приподнимает. Он видит следы когтей зверя, едва не стонет от ярости, кусает ребро ладони, но Тэхёну не говорит ничего, лишь с Сокджином переглядывается. Зверь не царапал Тэхёна, Тэхён — послание зверя, а на спине его надпись кровавая — для Чонгука спусковой крючок.

ТВОЯ ПЛАТА