Комната смеха (Картошечка)

В их комнате играла музыка. Одинокое соло трубы текло над ровным и мягким рокотом барабанов, уютно сплетаясь с тихим шепотом дождя за окном. Баки всегда любил музыку. И всегда умел выбирать ее, исключительно удачно попадая под настроение момента. Тем более, что музыкальный центр и телевизор у них были с голосовым управлением. Наверное, тот Баки, которого Стив знал почти всю свою жизнь, напевал бы себе под нос в такт мелодии. Этот Баки молчал, но Стив ладонями чувствовал, что он мурлычет внутри. Неудержимо и благодарно. Потому что Стив разминал его спину. Они вдвоем повернули его на левый бок, устроив тяжелый живот на свернутом одеяле и подушке, чтобы Баки было удобнее, и Стив широкими, почти безжалостными движениями ладоней разгонял кровь в застывших мышцах Баки. Не сказать, чтобы это было просто. Баки был очень большим. Уж на что Стив привык считать, что у Баки прекрасная атлетическая фигура (в конце концов, не он ли бесконечно рисовал его, оправдываясь постоянной доступностью живущего с ним вместе натурщика?), но все равно было немного дико видеть, каким огромным и могучим был Баки в этом мире. В спине он был, наверное, в три раза шире Стива. И это была не спина грузчика, а спина солдата. Стив собственными глазами видел то, о чем они не говорили. Баки не говорил ему. Не останавливаясь, не выдавая себя ни звуком, пальцами проходился по пятнам и буграм, полосам и рытвинам — следам бесчисленных ранений. Ран, полученных в бою, и… Ровные параллельные полосы пересекали почти всю спину Баки. Давно зажившие, совсем светлые. Следы хлыста. Потому что в мире будущего, сияющем и светлом, где в достатке было и еды, и работы, кто-то бичевал его Баки. Бил его кнутом, как скотину. Но хуже всего, наверное, было видеть вырезанную чуть ниже лопаток аккуратными прописными буквами надпись «КАРТОШКА», каждая буква высотой с большой палец Стива. И точно такой же высоты светло-розовую полосу молодой кожи над ней. Стив Роджерс не был наивен. Он хорошо понимал, какое там было слово. Так же, как понимал, что Баки скорее всего сам попросил срезать его. И что Стив (прежний Стив из этого мира) без вопросов и колебаний подчинился и сделал это. Иногда Стиву хотелось сжечь этот чудесный мир будущего дотла. Но вместо этого он еще несколько раз прошелся по трапециевидным мышцам Баки и мягко спросил: — Бак, я собираюсь сдвинуться ниже, если не возражаешь. — Нисколько, — мягко ответил Баки. — У тебя волшебные руки, Стив. Ты меня просто спасаешь. — Скажи спасибо моей маме, — улыбнулся Стив, уверенно разминая Баки бочину. — Она брала меня с собой в корпус парализованных больных, пока им заведовал доктор Функель. Там не хватало персонала, и я ухаживал вместе с ней за лежачими, а ей за это платили еще полставки. Пока доктор Функель не перевелся в детскую больницу в Филадельфию. — Стив вдавил костяшки по обе стороны позвоночника и мягко спросил: — Ты совсем не помнишь? Он уже знал, что помимо прочего у Баки отняли еще и память. — Ее звали Сара, — тягуче произнес Баки. — Я помню, как ты сжимал мои пальцы, когда она заявила моей маме: «Оба наши народа и обе наши веры одинаково чтут эти знаки. Смирись, Винифред. Это решили небеса. Не нам с ними спорить». Знаки. Пальцы Стива сами собой легли на поясницу Баки. Уверенно нашли и очертили контур темного родимого пятна в виде пентаграммы на два дюйма выше копчика. Поверх него было выжжено тавро: череп в окружении шести завитков. Клеймо уродов, поглумившихся над его Баки. Стив упорно гладил лучи звезды, будто не замечая черепа. И напрягшийся было Баки облегченно расслабился, всем телом умоляя не убирать руки. — Расскажи мне про эти знаки, — попросил Стив. — В моем мире такого нет. У меня тоже была звезда? — Да. Белая. На правом плече, — охотно отозвался Баки, и, наклонившись над ним, Стив вытер слюну, пока она не потекла на подушку. — А у меня — красная -и на левом. Символы того, что из всех людей на земле мы двое предназначены друг другу и только друг другу. — И наши матери приняли это? — осторожно спросил Стив. — И все остальные? — А как они могли не принять? Это же знаки. Они даются нам свыше. Получить знак и найти человека с таким же — это редкий и драгоценный шанс. Мало кому он выпадает. Так что нас приняли, конечно. Ведь мы суждены друг другу. У вас совсем такого не бывает? — К сожалению, нет, — сдержанно признал Стив. Ему было стыдно от того, что внутри как назло шевелилась кислая зависть. Он тоже хотел, чтобы у них с Баки были символы на телах, однозначно подтверждавшие, закреплявшие их права друг на друга. Ведь они тоже, Стив был в этом абсолютно уверен, всегда были предназначены только друг другу. Друг другу и никому больше, и плевать, что они оба мужчины. Какое это могло иметь значение, если сердцем Стив любил только Баки? Родной хрипловатый голос вывел его из задумчивости. — Мне повезло с символом. Когда меня нашли русские, левая рука была в клочья. Только плечо и уцелело. Его потом тоже пришлось убрать, когда ставили протез, но красная звезда — это же был их символ. Может быть, только из-за него меня и подобрали. Они даже воспроизвели ее на железном плече. Наверное, решили, что я был предназначен СССР. Она сверкала, как рубиновые звезды на их Кремле. Я любил эту звезду, как ребенок, когда не помнил ни себя, ни тебя, ни того, что она значит для нас. Губы Баки горько изогнулись, и Стив снова осторожно вытер ему угол рта. — Уже в новом веке ты докричался до меня… Не хочу сейчас об этом, если не возражаешь. Я сбежал от ГИДРЫ и от тебя, испугался, скрывался. Нарисованная звезда не то же самое, что живая. Она тоже требовала, чтобы я вернулся к тебе, но страх был куда сильнее. Баки замолчал, и Стив снова принялся гладить звезду на его спине. — Конечно же, меня нашли и использовали как приманку просто для того, чтобы сделать тебе больно. Я потерял уже железную руку. Баки замолчал, а потом с улыбкой в голосе добавил:  — Тебя любят по всему миру, Стив. В Африке мне сделали новую руку, правда, уже без звезды. И тогда мое тело само воспроизвело ее на правом плече. Мы с тобой так гордились ей! Вернулись в Штаты, стали жить здесь, — голос Баки становился все тише и тише, и Стив всей ладонью накрыл звезду у него на пояснице, будто надеясь этим придать ему сил. Баки коротко выдохнул и просто сказал:  — Когда я снова попал им в лапы, у меня отняли обе руки. Звезда все равно проявилась потом, над коленом, — Баки коротко шевельнул культей правой ноги, — и они отняли у меня ноги тоже. У Стива свело нутро от бессмысленной, абсурдной жестокости того, что было сделано с его Баки. Какими-то сволочами, подонками, тварями в человеческом образе. — В итоге звезда все равно снова проявилась — уже на спине. И они потеряли к ней интерес. Запечатали сверху своей мордой и отцепились от нее. Пидорасы, — Баки хмыкнул и покачал головой. Они оба долго молчали. — Я могу размять тебя ниже? — наконец спросил Стив. — Конечно, — тихо ответил Баки. — Глупо было бы сейчас останавливаться. Идеальные ягодицы были бархатистыми от невидимого глазу совсем короткого пуха на них, теплыми, твердыми, жесткими. Ладони Стива упорно давили на застывшие мышцы, скрывая собой шрамы, похабные надписи и рисунки. Баки сладко, благодарно вздохнул, и было так сложно не развести их в стороны, не коснуться с уверенной лаской беззащитного ануса Баки. Хотя бы просто посмотреть на него. Баки едва ощутимо подрагивал под ним, будто бы сам этого хотел, но не решался попросить. И не в манере Стива было ходить вокруг да около. Уверенно и нежно Стив слегка развел ягодицы в стороны, положил подушечку большого пальца прямо на сжатый вход и погладил его. — Можно? — спросил он. — Стив, ты моешь меня каждый день, конечно, можно, — совсем тихо, будто завороженно, ответил Баки. И, наверное, это должно было отрезвить Стива, но вместо этого тот ощутил, что возбуждается. Он наклонился и поцеловал Баки в центр звезды на спине, губами ощущая рубец от клейма и игнорируя его. Баки едва слышно ахнул. И Стив понял, что если сейчас не перестанет трогать его тело, то просто трахнет его, уже не спрашивая разрешения. Так же, как те, кто вырезал на нем эти надписи. Он жадно втянул запах Баки ноздрями и с сожалением отстранился. Неловко закашлялся, ища, как бы сменить тему. — Все равно удивительно, что в вашем мире мужчина может зачать ребенка. Без… хммм… без влагалища. — Только те, кто нашли пару, — тихо ответил Баки. И голос его прозвучал пусто и серо, совсем не так, как мгновения назад, когда Стив касался его. — Когда двое со знаками находят друг друга, начинают жить вместе, спать вместе… их организм перестраивается. Как у головастика. Раз — и открываются легкие. Раз — и появляются ноги. «Лягушки. С клоакой, предназначенной для разных целей», — невольно подумал Стив, но вслух спросил: — У обоих? — Конечно. Мы оба могли бы забеременеть, просто я всегда охотнее соглашался быть снизу, — Баки так спрятал лицо в подушке, что его слова едва можно было разобрать. — Прости мне так же дико объяснять тебе это, как тебе, наверное, это слушать. Стив замотал головой и только потом сообразил, что Баки не видит его. — У нас тоже хватает тех, кто считает, что знаки — атавизм, и такие, как мы — просто ошибка природы. Даже здесь, в будущем. Мне очень жаль, что жизнь вывалила это на тебя, Стив. Мне правда жаль. — Перестань, — мягко оборвал его Стив и положил руку на живот Баки. — Ваш мир устроен удивительно. Я… я бы хотел носить на своей коже те же знаки, что и ты. Хоть на лице, чтобы все сразу видели, что мы двое — одна семья. И тем более… — Стив погладил живот Баки, — настоящая семья. Да я даже и мечтать о таком не мог в нашем мире. Что у нас будет ребенок. Мой и твой. Общий. Баки вдруг вздыбился под ним, повернулся, насколько мог, обжег и оглушил полным отчаянной надежды взглядом, и Стив понял, подхватил, поддержал, повернул к себе, обнял так крепко, как мог, беспорядочно целуя лицо Баки и чувствуя такие же ответные поцелуи. Баки дрожал. Его буквально колотило как в лихорадке, и все, что мог сделать Стив, это одной рукой натянуть на него одеяло. Укрывая почти с головой, закутывая. Их обоих. Они лежали вдвоем в тепле и полумраке, и соло трубы звучало над ними. — Поужинаем? — предложил Стив спустя, наверное, минут десять, и почувствовал, как Баки помотал головой. — Ладно, спи. Но завтра я прослежу, чтобы ты выровнял норму калорий. — Как скажешь, Стив, — устало и послушно, но благодарно ответил Баки, и Стив выскользнул из-под одеяла. Встал с кровати, с удовольствием потянулся. Отодвинув с дороги кресло-каталку, направился в кухню. В его мире даже у зажиточных по меркам Бруклина родителей Баки не было и вполовину такой просторной квартиры. С огромной гостиной, с двумя гостевыми комнатами, с четырьмя туалетными комнатами (!). Стив вымыл руки в той ванной, которая была возле кухни. На скорую руку соорудил и разогрел в микроволновке несложный ужин. В одиночестве съел его, сидя у барной стойки на кухне и в очередной раз вдумчиво читая толстую, прошитую на пружину инструкцию по уходу за Баки. Если не считать пропущенного ужина, вроде бы он ничего не забыл. Хотя, наверное, все же стоило заставить его хотя бы выпить густой белковый коктейль. Несмотря на приторную почти противную сладость, Стив пил эту химию вместе с Баки и не мог не признать — чувствовал себя от них лучше, чем когда-либо в жизни. Хотя и ингалятор оказался просто настоящим спасением. При всем свалившемся на него стрессе Стива всего три раза накрывало приступами, и два последних случая даже всерьез не стоило так называть благодаря тому, как быстро ингалятор позволил справиться с ситуацией. А ведь это Баки подсказал ему заказать ингалятор после первого приступа, почти закономерно накрывшего его в самый первый день, когда он оказался здесь. Когда увидел своего Баки таким. Даже без рук Баки тогда удержал его. Голосом, словами, интонацией. Его Баки. Стив закрыл рекомендации, помыл посуду и вернулся в их спальню. Баки, похоже, все же не спал. Вот и хорошо. Не придется его будить, чтобы свозить в туалет и умыть перед сном. — Баки, рад, что ты не спишь. Пора навести марафет перед сном, — предложил Стив, аккуратно снимая одеяло с головы Баки. И замер. Баки плакал молча, без всхлипов и судорожных вдохов. Совсем тихо. Слезы просто текли и текли по его лицу. Вся подушка под ним уже была мокрой. — Эй, солнышко, ну ты что? — Стив присел на корточки, чтобы быть вровень с его лицом, обеими руками принялся вытирать мокрые щеки и виски. — Это твой ребенок, Стив, — сипло произнес Баки. — Твой. Чем хочешь клянусь тебе. Своей жизнью клянусь, он твой! — Я знаю, — постарался успокоить его Стив, но Баки уже прорвало: — Мы спали прямо перед тем, как меня забрали, ты же помнишь? Надеюсь, что оно случилось тогда. Неважно, сколько они потом меня трахали, этот ребенок твой. Пожалуйста, Стиви, поверь мне, он не может быть ни от кого из них, сколько бы их ни было, это твой ребенок. — Баки, успокойся. Это мой ребенок, я верю, — невозмутимо произнес Стив, хотя внутри и кисло сдавило: Баки клялся, чтобы доказать, что не лжет, только когда был точно уверен, что лгал. И его лицо: отчаянье и ужас в глазах. У Стива сдавило горло от ярости… Очень мягко он погладил Баки по голове и, почти ничего не соображая от тихого бешенства, спросил: — Где мне найти тех, кто сделал это с тобой? Он знал, что в этой шикарной квартире у них есть сейф с оружием. Он видел. Тяжелая бронированная дверь тут же открылась, приняв отпечатки его пальцев. Но Баки вдруг затих и криво широко улыбнулся. — На кладбище, Стив. В закрытых гробах. Когда ты пришел за мной и вынес меня оттуда, кровь и мозги капали на нас с потолка. Продолжение следует