Комната смеха (Картошечка)

Каким же он был маленьким. И тщедушным. Нескладным и колким. Нет, Стив, конечно, прекрасно помнил, что до сыворотки он был тот еще подарочек, но одно дело было смотреть на мир изнутри этого предательски хрупкого, неудобного, предательски слабого тела, совсем другое — оказалось увидеть его снаружи. Причем он помнил фотографии в музее, но те хотя бы молчали, не дрались и не учили его жить. Теперь он видел себя живьем. Видел со стороны. Стив всегда был честен. Он был просто жалок. Жалок со своим большим носом и узкими плечами, впалой грудной клеткой и нездорового цвета кожей. Но оба Баки смотрели на него, как на Солнце, Луну и все звезды разом. И он с таким достоинством принимал их безусловное преклонение, что будто бы светился, сиял на них изнутри. — Ты будешь у нас Пиздюк, Стиви, — с нежностью улыбаясь ему, сказал юный Баки. — Я все равно тебя так зову. Потому что ты жуткий Пиздюк. — Тогда ты будешь… — приготовился отбрить его рыжий Стив. — А я буду Картошка, — внезапно перебил его Баки Стива. И он так просто и легко это сказал, что что-то намертво сдавило внутри. Так обжигающе больно и… тут же отпустило. — Ты серьезно? — первым нашелся «Пиздюк» Стив. И спросил настолько прямо и без тени осуждения в голосе, что Баки легко и просто улыбнулся ему, запрокидывая голову, чтобы показать шею, почти жеманно глянуть из-под ресниц: — А что? Если не считать первого слова, которого больше нет, в самой картошке нет ничего плохого. Я всегда обожал картошечку. Она приятная на вид, сытная и вкусная. — И по средствам, — неожиданно серьезно согласился с ним юный Баки. Мимикой подчеркивая для Стива, что это достойный аргумент. — Картошечка, — задумчиво повторил рыжий и покачал головой, а потом коротко, уважительно склонил голову. — Бак, ты самая крутая картошечка из всех людей на земле. Самая мужественная, уж это точно. Баки, кажется, даже смутился от его похвалы, а потом перевел взгляд на самого Стива. — А мой Стив будет Номад, — мягко сказал он. Потому что он потерял путь. Потому что он потерялся. — Я не согласен, — возразил рыжий Стив. — Мы, значит, Картошечка и Пиздюк. А он — Номад? А ты, Бак, кто в таком случае? Красавчик? — Ну, если ты настаиваешь, — юный Баки чувственно, плавно потянулся. — Заметьте, не я это предложил. — Я думаю, нам надо просто добавить цифры к нашим именам и не мудрить, — предложил Стив. — Двадцать и двадцать один? По веку? — спросил Баки. — Даты рождения-то у нас одинаковые. — А сына давайте назовем Стар! — предложил юный Баки. И его Баки-Картошечка так поморщился, что Стив невольно ощутил, что морщится тоже. — Поверь, Бак, тут уже есть один звездный мальчик. И я даже не знаю, будет ли он от этого в восторге или взбесится. — Я просто подумал, раз у нас у всех теперь звезды… — начал Баки и махнул рукой, поняв, что его идею не поддержат.

***

Звезда «Красавчика» Баки была синей. С переливом от глубокого индиго в сердцевине почти до фиолетового у краев. С тонкой почти что красноватой канвой по краю. Казалось бы, такой странный цвет должен был выглядеть неестественно и дико на человеческом теле, напоминать синяк. Но по факту звезда Баки была такой странно теплой для синего цвета, почти уютной. Надежной. Стив всегда любил синий цвет, но никогда не думал, что он может быть таким чувственным. Она немного походила на татуировку, но Стив чувствовал ее собственным знаком. Она была абсолютно реальной. Звезда у «Пиздюка» оказалась золотой. Золотой, как желтое золото, среди россыпей бесстыже рыжих веснушек на его бледной спине. — Мне не видно, — пожаловался Баки с кушетки. — Стив, ну, подойди сюда, покажи и мне тоже. Рыжий послушался без колебаний. Подошел совсем близко к кушетке, повернулся спиной и задрал вверх широченную для него футболку Стива. — Присядь чуть-чуть. Плохо видно. Наверное, все в этой комнате умели сразу же определять, что Баки врет. Но эта ложь была такой безобидной, что «Пиздюк» немедленно подвинулся ближе. Баки толкнулся от спинки кушетки плечами и спиной и уткнулся лицом в поясницу Стива. Неловко поцеловал звезду, потерся о нее носом и скулой. И собственная метка Стива почувствовала отголосок прикосновений. Наверное, они все почувствовали. И хотя Стив и не собирался ничего говорить, он ощутил на себе строгий предупреждающий взгляд рыжего и едва заметно кивнул. Черт, он помнил, каким тактильным всегда был Баки. Как он все вечно трогал руками. Всегда, с детства. Как же остро ему должно было не хватать этого теперь. И насколько он доверял рыжему, чтобы вот так уткнуться в него лицом, потрогать губами, если пальцев у него теперь не было. Возможно, это было неправильно, но он не испытал ревности. Ее просто не было. Возможно, потому что сам Стив никогда не нуждался в прикосновениях так жадно и остро, как Баки. Никогда не хотел касаться кого-либо, кроме своей пары. Даже интереса не испытывал. И вряд ли он давал Баки достаточно своих прикосновений теперь, когда взять их сам тот не мог. Стив знал, что не ревнует, потому что не чувствует права на ревность.

***

— У вас тут все сделано для ленивых людей, — фыркнул рыжий, помогая Стиву натянуть простынь на матрас кровати в ближней гостевой комнате, теперь как-то по умолчанию отошедшей их молодым копиям. — В чем-то да, но гладить такие — геморрой, — пожал плечами Стив. — Скажи еще, что сам белье гладишь, — не спустил ему рыжий. По факту иногда Стив гладил, не настолько он тут стал белоручкой. И когда в первое время у Баки были проблемы с приемом пищи — иногда организм просто отторгал уже съеденное и даже частично переваренное абсолютно безо всякого предупреждения — казалось куда более простым и правильным застирать и после выгладить постельное белье самому, но спорить он не стал. Пока Стив доставал из вакуумных мешков в пустом шкафу одеяла и заправлял их в пододеяльники, рыжий принес из их собственной спальни подушку Стива. — Я буду спать на ней, — однозначно заявил он. — Эта самая удобная. — Я вообще-то в курсе, — хмыкнул Стив. — Я сам ее выбрал. Рыжий сжал подушку с видом «попробуй отбери» и с вызовом посмотрел на Стива. — Твоя денежная карта, кстати, тоже у меня. Кому-то здесь придется научиться делиться, — заявил он. — Полагаю, не только мне, — спокойно ответил ему Стив. Рыжий дрищ кивнул, с королевским достоинством принимая его правоту. Потом небрежно бросил подушку с той же стороны кровати, где всегда предпочитал спать сам Стив, подошел к нему почти вплотную и очень тихо сказал: — Но есть одно, что тебе следует признать своим. И чем скорее, тем лучше. Стив затупил лишь на секунду, не поняв, о чем речь. Но знакомая ледяная ярость в глазах Пиздюка тут же расставила все по местам. — Признай его своим. Скажи это Баки. Маленький кулак вцепился в ткань у него на груди, притягивая Стива навстречу кипящему светлому взгляду. — Сделай это сегодня же. Или завтра я объявлю его своим. Этот ребенок должен быть нашим. Так или иначе. Хватит уже мучить Баки.

***

Хватит уже мучить Баки..

***

— Я… понял тебя. Стив медленно моргнул. Он не думал об этом с такой точки зрения. Конечно же, он принял бы ребенка Баки уже потому только, что это был бы ребенок его Баки. И все же стоило сказать одну вещь. — Стивен. Почему-то показалось естественным обратиться к рыжему именно так. Как когда-то называл его, наверное, только доктор Эрскин. — У вас теперь тоже есть знаки. Так что, в общем, это, конечно, повлияет. На репродуктивную систему. Только… думаю, тебе стоит знать. Стив коротко дернул правым плечом. — Когда я стал вот таким, а других образцов сыворотки больше не сохранилось, американская армия рассчитывала получить ее от меня. Через кровь или семенную жидкость. И, в общем, ничего не вышло. — Он пожал плечами и неловко улыбнулся. — Врач сказала, у меня нарушение на уровне генов. Чудо, что я вообще смог выжить. Но детей от меня в принципе быть не может. Боюсь, это у нас с тобой общее. Рыжий сделал движение шеей, отметая это как несущественное. И сухо утвердительным тоном сказал: — Баки же не знает. — Не знает. До войны мы предохранялись, потому что не могли позволить себе детей. Потом было не до того. В этом веке вообще хватало других проблем. Я просто забыл рассказать ему. — Вот и не говори, — твердо попросил рыжий, явно выстраивая при этом у себя в голове некую общую для всех четверых стратегию. — У нас будет ребенок. Общий. Он будет наш. Я тоже не знаю, что с этим делать. Но мы семья — это все, что важно. Стив молча кивнул. Он ждал, что рыжий теперь отпустит его рубашку, но, наверное, кому-кому, а уж ему точно следовало лучше знать Стива Роджерса. — И еще кое-что, — веско сказал рыжий Пиздюк. — Я согласен, что сегодня нам стоит спать порознь. Так будет правильно. — Он кивнул самому себе. — Люби его. Ему это надо. Очень. И будь нежным. Потому что если что-то опять будет не так, — рыжий так сжал пальцы, что ткань затрещала в его кулаке, — будь уверен, я все узнаю. И я просто отберу его у тебя. Ты понял? — Да, — Стив смотрел на себя — замухрышку, бросающего вызов себе же во много раз сильнее и старше, и, кажется, понимал, как в него можно было влюбиться. — Это твой последний шанс, Роджерс, не упусти его. Рыжий наконец убрал руку. И все же не удержался и добавил: — Мне кажется, ты тут слегка подзабыл, какого классного парня отмерила нам судьба. Если ты решил, что у тебя нет на него конкурентов, я легко тебе это обеспечу. — Я никогда об этом не забывал, — спокойно возразил Стив. Но стоило признать: брошенный вызов надавил в нем какие-то правильные кнопки.

***

Когда они вернулись в гостиную, оба Баки обнаружились в кухне. Баки-Картошечка сидел в своем кресле-каталке, куда, видимо, пересадил его юный Баки-Красавчик, и, возбужденно размахивая короткой культей правой руки, рассказывал, что у них где. Как называется, что делает и как работает, отвечая на вопросы залезающего чуть ли не по пояс во все двери юного себя. Тот в свою очередь восторгался, будто получил всю эту кухонную технику в подарок на Рождество. Разом вместе с продуктами в холодильнике и посудой в шкафчике над раковиной и посудомойке. Периодически отщипывал кусочки от хлеба в стоящей на разделочном столе хлебницы, от сыра в холодильнике, виноградины — от лежащей во фруктовой тарелке грозди — и клал попеременно то себе в рот, то другому себе. Когда оба Стива подошли к ним, то тоже без комментариев получили по виноградине, а в следующий миг Баки-Красавчик уже перебирал пальцами волосы Картошечки. — Надо же, как мне идет такая длина, — совершенно искренне заметил он. — Стив, может, мне тоже отрастить? Они долго будут расти? — спросил он уже у Баки-Картошки. — Примерно лет семьдесят, — легкомысленно ответил тот и засмеялся над недоверчивым выражением лица юного Баки.

***

Стив бесконечно сильно любил его. И если он сам никак не мог выйти из чертова подвала, это еще не давало ему права не выпускать оттуда и Баки.

***

Левой рукой Стив поддерживал лежащего в ванне Баки под плечи, а правой, никуда не торопясь, массировал его несильным напором воды из душа. Баки довольно вздыхал, то и дело с удовольствием запрокидывал голову назад, так что вода заливала ему лоб, его уже давно благополучно сросшийся рот несмело, но так мягко, так светло складывался в улыбку. И он все смотрел на Стива снизу-вверх потемневшими ясными глазами. И можно было вообще ничего не говорить. Стив всей кожей впитывал эти минуты со своим Баки, слушал его дыхание, смотрел на него, будто трогая глазами. Будто наконец стер пелену мути и снова смог видеть нормально. Смог видеть Баки целиком, а не только культи и шрамы, и надписи на его теле. Он бы, наверное, так ничего и не сказал, но Баки заговорил первым. — Хорошо у тебя на руках, — признал он. — Чертова ромашка так натирала шею. Я думал, я удушусь в ней. Стив невольно хмыкнул. Он вполне понимал Баки: ему и самому не нравилась тупая резиновая подушка-воротник. Хотя по всему выходило, что в его отсутствие она очень пригодилась. И как мелкий засранец управлялся с Баки один? И ведь управлялся лучше, чем это удалось самому Стиву. Черт, он уже много лет не ощущал необходимости бороться за Баки. Наверно, с далекой юности. С того дня, как у них появились метки. И все же он сразу же узнал это чувство. Желание сделать что-то этакое. Показать себя Баки. Это было смешно и глупо. И, в сущности, он раньше делал, считай, то же самое. Дотянувшись правой рукой до приготовленного заранее полотенца, Стив накинул его себе на плечо. А потом вдруг поднял Баки из ванной обеими руками, подхватив его как невесту. Так непростительно легко теперь. Баки ахнул, будто не ожидал этого. Успел отвыкнуть? И, поставив одну ногу на бортик, Стив усадил Баки себе на колено и, ловко обернув его полотенцем, принялся вытирать. Тот привалился к его груди и дышал так мягко и благодарно. — Скучал по мне? — не удержавшись, спросил Стив. — Ты все время был со мной, — не поднимая головы, мягко ответил тот. А потом, помолчав минуту, тихо признал: — Да. Стив молча крепко обнял его, не зная, как разом выразить Баки свою любовь и благодарность. И какого черта у него всегда получалось говорить о чести и долге, а самые важные слова самому важному человеку вставали поперек горла?

***

Наконец оказавшись в постели, они долго не могли улечься. Лицом к лицу им мешал огромный живот Баки. Ложечками почему-то тоже оказалось неудобно. Баки возился у него в руках и сопел, пока они наконец не устроились в позиции, когда Стив лежал на спине, а Баки пристроился рядом с ним, навалившись на него животом и устроив голову под ключицей. Стив медленно гладил его по боку, целовал в макушку, давая себе привыкнуть к тому, что он дома. — Я не думал, что ты вернешься, — вдруг тихо признал Баки и вздохнул. — Я и сейчас все еще не верю. — Я здесь, — только и сумел сказать Стив. — Я правда здесь. Баки поднял голову и посмотрел на него. — Я знаю, — мягко сказал он. — Мне не до конца мозги запекли, Стив. Я просто не понимаю, как? Стив и сам не до конца понимал принцип работы этой хрени с зеркалами и желаниями, но он не успел еще ответить, а Баки уже закончил свою мысль совершенно иначе: — Как ты мог вернуться ко мне, если там у тебя был я до всего этого? Баки не ждал его обратно. Баки считал, что Стив выбрал бы спасать его от всего зла мира, начав с самого начала. Почти с чистого листа. С версии тридцатых годов. А его — картошку без рук и ног, беременную не пойми от кого — просто оставить в далеком будущем. Напоминанием себе о том, от каких несчастий и бед ему предстоит уберечь своего суженого. Понимать это было горько. — Я рад, что ты как всегда сделал по-своему и выбрал забрать его, — очень серьезно сказал Баки и фыркнул, коснувшись дыханием кожи Стива. — Не знаю, как ты решился оставить Америку и целый мир без Капитана Америки, но я стал черствым и плакать из-за этого я не буду. Стив мягко потрепал его по волосам. Потом решился и положил ладонь на живот. Мягко погладил, почувствовав, что Баки дрожит. Успокаивая его и сам привыкая. Баки тихо, судорожно вздохнул у него на груди. И Стив подумал, что с его идеальной памятью не может вспомнить: трогал ли он живот Баки после всего? Он помнил только ярость. Кожа и мышцы брюшины под ладонью ощущались неестественно натянутыми, напряженными. Стив буквально чувствовал, как Баки хочет что-то сказать ему, но тот молчал, как мышь. — А почему меня наш сын не пинает? — не удержавшись, задал Стив, наверное, самый глупый вопрос из всех возможных. Баки поднял лицо с его груди, посмотрел в глаза и вдруг мягко, тепло улыбнулся: — Стиви, он спит. Я тоже не знал, что так бывает. Но, представляешь, дети в животе тоже спят. — А когда не спят, что делают? Плавают? — Ну, пока маленькие, да. Знаешь, как ощущается? Как живая рыбка внутри. — Баки шевельнул плечом, и Стив знал, просто знал, что, будь у Баки рука, он изобразил бы эту рыбку ладонью. — Теперь уже нет. Там много воды, но ему все равно теперь тесно. Стив только промычал что-то согласно. Не зная, что сказать. Ему было больше ста лет. Он все еще был слишком молод, чтоб стать отцом. Он реально почти не представлял, что ему делать. Как ни нелепо, но им взрослым очень пригодилась бы в этой ситуации помощь их молодых. Еще две пары рук. Еще двое людей, кому он без колебания сможет доверить их ребенка. Им самим. — Я попросил другого тебя пойти со мной, потому что мне было знамение, — хмыкнул Стив и тут же нахмурился. — Ты прав. Я рвался к тебе, но и его было страшно бросить. — Пока тебе не явился горящий куст и трубный глас не сказал: «Не бросай! Возьми парня с собой»? — тихо поддразнил Баки. — Не совсем. Я увидел газету. В порту, у одного немца с приставшего корабля. Она была не новой. Он пытался завернуть в нее что-то из своего скарба. В общем, я купил ее у него. Стив чуть крепче сжал Баки и тут же ослабил хватку, вспомнив, что нельзя повредить ему. — Я не мог ее не купить: там целый разворот был посвящен тому, что национал-социалисты проиграли выборы в Бундестаг, в их партии раскол, и, похоже, их песенка спета. Ты понимаешь? — Конечно, понимаю. Возможно, что там войны не будет, — Баки вздохнул, потерся о него щекой и усмехнулся. — Но ведь это еще не все, что ты хотел сказать мне? Было еще знамение? — Да, — сказал Стив и помрачнел. — В той же газете я нашел некролог Эрскина. В нем говорилось, что доктор Абрахам Эрскин был убит после того, как отказался вколоть свой экспериментальный препарат некоему неадекватному активисту Иоханну Шмидту. Возможно, он пытался остановить того, так как, вколов себе препарат самостоятельно, Шмидт скончался на месте в страшнейших мучениях. Баки долго молчал. Потом тихонько боднул Стива в бок. — Бедный Эрскин… Но ты прав, прозрачнее вселенная намекнуть уже не могла. Ни ГИДРЫ, ни сыворотки. Ни войны, ни фашистов. Во всяком случае, таких, какими мы их знали. Стив хмыкнул. Баки лежал в его руках привычный и теплый, расслабленный, мягкий и тяжелый. Стив вдыхал его запах. Он был дома. Наконец дома. Казалось, его не было здесь так много лет! Он сам едва мог поверить, что смог вернуться. Он знал, что больше никогда не уйдет. Он почти задремал, поглаживая Баки то одной, то другой рукой, когда вдруг услышал, как тот, почти не поднимая головы, совсем тихо спросил: — А ты скучал по мне? Стив ненавидел лгать. Но то, как он ощущал себя в том мире. Вместе с другим Баки. Это не называлось словом «скучал». Он будто сам не верил в то, что с ним происходит. И нет. Он не скучал. Он просто…. Все равно не переставал думать о своем Баки. Обо всем, что случилось с ним. Черт, даже в постели юного Баки он в итоге думал о своем. Стив Роджерс, и за что он вообще тебя любит? — Сейчас понял, как я, наверно, извел его, — сказал Стив. — Я думал о тебе каждый день. И что самое ужасное, это действительно было так. Стив совсем не гордился собой. Ему было так стыдно. И одновременно так хорошо сейчас. С Баки. С Баки, осторожно ласкающимся к нему. Потирающимся о него всем собой. Гладящим его волосами. С Баки, чувственным и желанным. С Баки. С Баки, естественным движением закинувшим культю левой ноги ему на бедра и коснувшимся ей его члена, мгновенно откликнувшегося на прикосновение. — Ну, если ты так скучал, может, покажешь уже мне, как сильно? — Баки поднял лицо и смотрел на него потемневшими от расширившихся зрачков жаркими глазами. Говорил и касался нижней губой кожи на груди Стива. Намеренно, специально. Стива вело, словно рыбу на крючке. Его Баки соблазнял уже тем, что он существует. — Хей, может натянешь меня уже, как ты любишь? И воздух вдруг просто перестал проходить Стиву в легкие. Что ты делал с ним в койке? — Стив? — Баки нахмурился, подался чуть выше, откровенно встревоженный. Что ты, ублюдок, с ним делал? Стив дернулся, то ли пытаясь сесть, то ли пытаясь… пытаясь сделать, что? Натянешь меня уже, как ты любишь? — Стив? Натянешь… Сколько раз Баки использовал это слово, предлагая заняться сексом. А Стив не замечал. …как ты любишь? Черт. Это была правда. Ему нравилась его сила. Нравилось, что в новом мире Баки не уступал ему. Наверное, единственный мог выдержать секс с ним. Такой, как хотелось Стиву. И получить от него удовольствие. Но ведь Баки нравилось не только так. Баки любил и нежности. Любил ласку. Долгие поцелуи и прелюдии. Секс, как медленный танец. Пока Стив не стал «на что я тебя хоронить буду, такого кабана?», Баки всегда обращался с ним очень бережно. Так бережно, что Стива это почти даже злило. Черт, это злило его настолько сильно, что он предпочел не помнить об этом. — Бак, — твердо сказал он и обеими руками сжал плечи Баки (не плечи, черт, обрубок правой руки и пустое плечо левой). — Нет, мы не будем этого делать. Уголки рта Баки медленно, но так знакомо, так неотвратимо опустились вниз. — Ладно, — тихо сказал он и опустил глаза. — Хорошо, как скажешь. И убрал ногу. Потому что у Стива все равно все упало от этих мыслей. И Стив чуть не взвыл. От гнева на себя и на собственное косноязычие. Потому что это было вторым самым большим страхом Баки Барнса. И Стив знал об этом. Черт, именно из опасения навести Баки на эти мысли, Стив уже так серьезно ошибся. Баки ужасно боялся стать нежеланным. Перестать привлекать Стива сексуально. — Бак, — Стив мысленно дал себе по губам. Осторожно уложил Баки на бок и сам сдвинулся ниже, так, чтобы их лица оказались друг против друга. — Баки, посмотри на меня. Баки лежал тихо, почти не дыша. Он молча поднял глаза. Выглядел он… раздавленным. Совершенно. — Баки, я люблю тебя, — сказал Стив. — Я был с тобой груб. И это было неправильно. Я… давай я сегодня постараюсь исправиться. Баки неуверенно моргнул, чуть нахмурился, будто пытаясь понять, что Стив сказал, а потом очень осторожно кивнул. Он смотрел так робко, что Стиву было физически больно от того, что он довел своего веселого Баки до такого вот состояния. — Доверься мне, — попросил Стив, и у него сдавило в груди от того, насколько легко Баки согласно кивнул ему. Доверяя все то, что от него осталось. После всего. Стив не мог его подвести. Особенно, увидев, как Баки закрыл глаза, полностью отдавая себя его власти даже в этом. Отдавая добровольно. По любви. Стив осторожно взял его лицо в ладони и прижался губами к правому веку, а потом — к левому. Целуя его закрытые глаза и слушая, как Баки дрожит, как замирает его дыхание. Слушая то, как он реагирует. Рыжий Пиздюк был прав. У них был этот момент. Это «сейчас». Только оно имело значение. И Стив сам не понял, как нашел губы Баки, слепо ощупывая их своими. Спрашивая разрешения прикосновением. Баки никогда не отказывал ему. Никогда и ни в чем. Целовать его было как дышать. Так же естественно, так же необходимо. Так же сладко, будто в душной комнате открыли разом дверь и окно. Доверься мне. Не отрываясь от губ Баки, Стив повернул его на бок, спиной к себе, обнял обеими руками, прижимая к своей груди. И почувствовал, как охотно, как жадно Баки прижимается к нему в ответ. А после он целовал Баки под челюстью, целовал ему шею, сжимал зубами там, где она переходила в плечо. Всем телом считывая его реакцию. Гладил руками грудь и живот. Катал под ладонью сосок, мгновенно затвердевший, напрягающийся в ответ на прикосновения. Теребил пальцами, зная, как Баки любит. Сжимал, потягивал. — Сильнее, Стиви, пожалуйста, — прошептал тот. Чертова грань была такой тонкой. Но он просто обязан был найти ее, чтобы не пересекать ее больше. — Оооо, да! — застонал Баки, запрокидывая голову ему на плечо, когда пальцы Стива выкрутили и сдавили его соски. — Ммммм, боже! Боже! Левой рукой продолжая играть с его грудью, Стив мягко погладил Баки правой ладонью по лицу, трогая его веки, нос, открытые влажные губы, потянувшийся навстречу пальцам язык. Баки жадно дышал и прогибался у него в руках, потирался ягодицами. Пах своим желанием, пах сексом. Доверчивый, жаркий. У Стива стояло до боли. Но он обещал себе не спешить. Он обещал им обоим. В обоих сосках Баки были небольшие уплотнения, оставшиеся от сквозных проколов, в которые были продеты стальные звенья цепи. Отверстия заросли буквально за неделю, после того как Стив сломал и выбросил проклятые кольца, но уплотнения остались. Пальцами они ощущались не так четко, как ртом, но Стив не хотел менять сейчас позу. Поэтому он скользнул губами вниз по загривку Баки и потерся лицом о широкий рубец на его спине. А потом поцеловал каждую букву в слове «КАРТОШКА». Баки нервно замер в его руках, явно не зная, как ему реагировать на это. — Баки, я так уважаю тебя. Так горжусь тобой, — честно сказал Стив. — И я так благодарен тебе за то, что ты мой. Баки выдохнул рвано и глухо. И подался всем собой навстречу губам Стива, будто без слов умоляя подтвердить сказанное. И Стив снова поцеловал каждую букву. Баки не должен был стыдиться себя. Он был самым достойным, преданным и сильным человеком из всех живущих на свете. Стив любил его невероятно. И, не зная, как еще это выразить, скользнул губами вниз по хребту и прижался щекой к искалеченной метке. Баки ахнул и задрожал. Его заколотило так сильно, что Стиву пришлось обхватить его обеими руками, чтобы удержать на месте. Предплечьем левой он почувствовал напряженный член Баки, пульсирующий и влажный. Стив мягко погладил его, на ощупь целуя звезду у него на пояснице, и Баки застонал без стеснения, зашептал: — Подожди, Стиви, не надо. Я так кончу сейчас, а я хочу, когда ты будешь внутри. — Конечно, Баки. Конечно, как ты скажешь. Стив сдвинулся еще ниже и, не удержавшись от того, чтобы сначала с удовольствием смять обе ягодицы, приподнял Баки задницу и однозначно развел их в стороны. Развел, открывая слабому свету несмываемые следы глумления вокруг ануса Баки. И нежно приник к нему в поцелуе. Вкладывая в него свою гордость мужеством Баки, свое восхищение, свое преклонение перед ним. Свою боль и любовь. И свое огромное желание все исправить и сделать все хорошо. — Стиви, — потрясенно выдохнул Баки. — Стиви, ты же знаешь, я там теперь… мало что чувствую. — Значит, я научусь делать это так, чтобы тебе понравилось, — на миг оторвавшись, сообщил ему Стив и вдумчиво погладил судорожно напрягавшиеся и расслаблявшиеся мышцы языком, скользнул внутрь. Лизнул изнутри. Снова и снова, раскрывая Баки для себя, трогая его в одном из самых нежных и уязвимых мест с любовью и уважением. Ища, как сделать ему приятно. Баки только шумно, жадно дышал ртом, будто не решаясь поверить в происходящее. Не то чтобы Стив прямо никогда в жизни не целовал его в задницу, но не после того, что с ним случилось. — Здесь, Стиви. Здесь, да, мммм… о, да, Стиви. Стив улыбнулся и уже целенаправленно погладил языком уходящий внутрь тела Баки рубец, скользнул вдоль него в задницу, чувствуя, как его любимый подрагивает от удовольствия. Стив должен был быть сильным. Он мог делать это, не вспоминая, как отмывал Баки в душевой комнате госпиталя, когда тот не дал сделать это никому больше, крича, выворачиваясь из рук медперсонала и сопротивляясь изо всех сил. Его успокоили убойной порцией седативных, но Стив все равно не разрешил больше никому это сделать. В полном одиночестве он смывал в казенной стерильной душевой с Баки застарелый пот и въевшуюся в кожу грязь, засохшую сперму и кровь, мыл весь остаток его тела, а после, скрипя зубами, осторожно вытягивал из него какой-то кабель, завязанный крупными неаккуратными узлами, и зацепившиеся за него использованные презервативы, окурки, скомканные обертки. Как использовал специальную насадку-спринцовку, чтобы вымыть его изнутри, убирая из него всю дрянь, которую эти ублюдки совали в него, как в мусорницу. Как дернулся, когда о поддон стукнулась вытолкнутая у Баки изнутри пустая газовая зажигалка. Стив никому не рассказывал об этом. Просто это тоже снилось ему ночами. Снова и снова. Но это кончилось. Это ушло. Честно говоря, Стив думал, что Баки вообще больше никогда не захочет заниматься с ним сексом. Тем более, анальным. Он был так поражен, что ошибся. Буквально оглушен и сбит с толку. Баки хотел его после всего насилия и издевательств. Баки хотел быть с ним. И Баки хотел его сейчас. — Стив, ну хватит. Не будь жестоким. Хочу тебя, — чувственно хныкал Баки, подаваясь ему навстречу, сжимаясь сладостно, жадно, в предвкушении. Стив и сам хотел. Хотел Баки. Хотел секса. Хотел тепла и тягучей тесноты его тела. Хотел быть лучшим. Хотел быть нежным. Хотел сделать все правильно. Хотел исправить хотя бы то, что было в его силах. И предпочел ничего не сказать о том, что заметил: смазки осталось, считай, на донышке, буквально на один раз. Он выдавил все без остатка и тщательно смазал Баки и себя, прежде чем… — Бак, давай попробуем кое-что новое. Баки доверчиво глянул на него через плечо, послушный и мягкий, ничего не спрашивая и заранее на все соглашаясь. Только уголок его губ чуть изогнулся в осторожной улыбке. «Ну, порази меня», — сказал бы он раньше. Стив бросил подушки в изголовье и, привалившись к ним спиной, сел, согнув в коленях обе ноги. — Хочу видеть твое лицо, — сказал он и поднял Баки, усадив его верхом себе на живот. — Хочу видеть твои глаза. Не против попробовать? Баки быстро закивал, нетерпеливо потираясь ягодицами о член Стива. — Давай попробуем, — тихо сказал он и снова осторожно улыбнулся углом рта. — Скажи, если будет неудобно, — попросил Стив и, наклонив Баки на себя, одной рукой направил свой член ему внутрь. А потом подхватил Баки ладонями под бедра и, подбородком показав ему опереться спиной себе на колени, мягко опустил его сверху. На всю длину. По смазке это вышло совсем легко. Внутри Баки было тесно, шелково и тепло. Стив безумно любил его. — Ох, — только тихо выдохнул Баки и знакомо облизнул губы, глядя на Стива сверху вниз. Если бы не огромный живот между ними, Стив бы его поцеловал, но он только улыбнулся Баки, поглаживая его обеими руками по бокам, и спросил: — Ну, ты как? Все нормально? Готов? Баки на пробу качнул задницей, до одури сладко лаская этим член Стива внутри себя, задумчиво нахмурился и кивнул: — Да, все отлично. Стив… — глаза его мягко просияли сверху. — Стив, ну давай же. Из меня теперь плохая наездница. — Самая лучшая, — однозначно ответил Стив и плавно качнул бедрами, поднимая Баки и опуская его вместе с собой. Еще и еще. Это не было похоже на привычную им широкую амплитуду рывков. Стив уже был внутри максимально глубоко, но они двигались вместе. Как единое целое. И Баки все решительнее подавался ему навстречу, сжимал, буквально стискивал его внутри. Когда Стив, не спрашивая разрешения, однозначно взял в правую руку его член и принялся дрочить в том же ритме, Баки закусил губу и тихо протяжно застонал. — Бак? — другой рукой Стив коснулся его щеки, мягко погладил вдоль челюсти. — Все хорошо, — ответил тот, склоняясь, чтоб поцеловать его пальцы. — Быстрее, прошу тебя, быстрее. — Как пожелаешь, — улыбнулся Стив и полностью прекратил движения бедрами, ускорив ритм руки. Баки сначала озадаченно нахмурился, потом гневно сдавил его внутри, ударил обрубками ног по бокам, будто пришпоривая. — Чертов ирландский придурок, — ругнулся он. — Совсем разучился трахаться. Стив засмеялся. Он просто не мог удержаться. Засмеялся, сжал левой рукой бедро Баки и принялся толкаться в него вверх решительно и неотвратимо, будто поршень в работающем механизме. — Мммм, Стиви, да! — Баки запрокинул голову назад, сам судорожно подаваясь навстречу кулаку Стива. — Еще, еще, еще! Умоляю. — Не проси, я дам тебе все, что хочешь, — Стиву ужасно хотелось стиснуть его в своих объятиях так крепко, как только можно, но поза не позволяла. — Все, что захочешь, Бак. — Я… — начал Баки и вдруг задохнулся, забился отчаянно, задрожал, выплескиваясь белыми брызгами семени на грудь Стиву. Стив смотрел на его лицо в эти мгновения. Запоминая. А потом осторожно уложил обмякшего Баки на бок. Вышел из него и сел у него в ногах на корточки, яростно и жестоко дроча себе. Так, как он не собирался больше никогда трахать Баки. — Стив, — тихо произнес Баки его имя. — Стиви, пожалуйста, кончи в меня. Я хочу. Кончи в меня. И этого оказалось достаточно. Стив упал над Баки на четвереньки, вздернул одной рукой его бедра к своему паху, въехал внутрь и сразу же кончил. У него даже в глазах потемнело на миг. А после он рухнул рядом с Баки, прижался к его плечу, и его затрясло, как в рыдании, от острого мучительного облегчения. — Я твой, — прошептал он в потную кожу Баки, — Я твой, понимаешь? Я не могу потерять тебя. Ты нужен мне, Баки. Очень нужен. Я буду бороться за тебя. — Тшшш, тшшшш, милый, — прошептал Баки, целуя его в макушку. — Я никуда не уйду. Я точно никуда не уйду. Я никогда тебя не брошу. Не сомневайся. И это было так больно, так смешно и так глупо, что Стив снова тихо засмеялся, а потом просто поднял лицо и снова прижался губами к его губам. Стив Роджерс любил Баки Барнса.