Тени прошлого. Начало

***

       Я сразу заметил её, когда прогуливался по одной из центральных улиц Лос-Анджелеса: небольшая открытка с высотными зданиями и шумной улицей.        «Именно то, что нужно, — подумал я, отдав деньги продавцу небольшого магазинчика с прессой и получив в руки заветную карточку. — Ей точно понравится. Осталось десять дней…»        Да, всё дошло до того, что я даже считал дни, если не часы, до своего возвращения в дождливый Лондон. Я уже обо всём договорился с профессором Гэйнсом, который был невероятно удивлён тому обстоятельству, что я был готов так легко расстаться с солнечным Лос-Анджелесом и с головокружительными перспективами и не менее головокружительной зарплатой. И мой начальник, пропитавшись уважением к моим способностям и отчаянному безумству, обещал лично написать мне характеристику, чтобы главный врач госпиталя, в котором я безвылазно пропадал почти шесть лет до этого и, ко всеобщему удивлению, в том числе и меня, хотел пропадать и дальше, не смог отказать мне в трудоустройстве. И я просто сгорал от предвкушения предстоящей скорой встречи со своей наставницей, и когда представлял в мыслях выражение её лица, когда она увидит меня в кабинете главного врача, то на моём лице расцветала настолько яркая улыбка, что с лёгкостью могла затмить испепеляющее калифорнийское солнце. «Осталось десять дней…»        На самом деле, это было так забавно — отсчитывать дни, что я даже понимал чувства своего бывшего преподавателя, когда она с почти таким же нетерпением зачёркивала дни в календаре в ожидании того момента, как я получу лицензию нейрохирурга и покину Лондон. Она даже собственноручно купила билет на самолёт в бизнес-класс одной из лучших авиакомпаний и вручила мне с нескрываемой радостью за неделю до моего отъезда. А в мой последний день мне уже начало казаться, что профессор Д’Лионкур запоёт от безграничного счастья, когда я блестяще сдал все экзамены и получил долгожданную лицензию. Я бы расстроился этому её злорадству, если бы у меня, во-первых, не было крайне коварного запасного плана, который просто не мог не сработать, а во-вторых, ей настолько шла улыбка, что я был готов сделать всё что угодно, даже уехать, лишь бы она подольше побыла на довольно красивом лице моей наставницы. Но в долгу я оставаться абсолютно не хотел, поэтому решил, что открытки будет недостаточно, и спустя несколько дней приобрёл небольшую фигурку невероятно милого котёнка, почти такого же, что был изображён на том самом календаре, который отсчитывал прошедшие дни моей учёбы. И нетерпение усиливалось тем больше, чем меньше дней оставалось до моего возвращения… домой.        Когда я сидел в кабинете главного врача, только что позвонившего моей новой начальнице и искренне меня заверившего, что сделает всё, чтобы я работал именно в том отделении, в котором хотел, моё сердце, казалось, выпрыгнет из груди. И на несколько коротких секунд оно буквально остановилось, когда я услышал скрип входной двери, свидетельствовавший о том, что профессор Д’Лионкур наконец вновь оказалась рядом со мной. Я никогда не жаловался на недостаток воображения, но даже в самых смелых фантазиях не смог бы представить выражение лица своей наставницы, что было в тот волшебный момент, когда она увидела меня… снова. Когда она поняла, что я всё-таки добился желаемого. Именно ради этого невероятного момента я и терпел все шесть лет её издевательства, её крайне требовательное отношение ко мне, её ядовитую улыбку. И я могу абсолютно точно сказать, что этот момент стоил шести долгих лет. В этот момент я был бесконечно и безгранично счастлив. Я был отомщён в полном объёме, и свидетельством этому служили те невероятно крепкие выражения, которыми профессор Д’Лионкур описывала меня своему непосредственному начальнику, пытаясь выразить всю свою «любовь» ко мне.        Правда, в тот момент я абсолютно не думал о мести. В тот момент, когда я, трансгрессировав, оказался в нейрохирургическом отделении и вошёл в ординаторскую, уже переодетый в рабочую одежду, я думал лишь о том, как же хорошо было вновь оказаться здесь. И в доказательство тому, что я не ошибся с выбором, меня чуть не сбила с ног профессор Найт, только увидев мою фигуру в дверях. От её искренней радости видеть меня я и сам не смог сдержать эмоций и тоже крепко обнял её. А потом и профессора Байера, тоже невероятно искренне обрадовавшегося моему возвращению. В лукавом взгляде бывшего заведующего этим отделением я прочитал, что он прекрасно понимает, зачем я вернулся сюда, но я абсолютно не хотел об этом думать. Я всего лишь хотел вернуться домой и приложил немало усилий, чтобы добиться этого. И вот я здесь, в окружении людей, искренне обрадованных моему присутствию. Никогда до этого я не ощущал таких эмоций, даже в Хогвартсе. И нигде больше меня не ждали так, как здесь.        Да, мне были рады почти все люди, работавшие в этом отделении, за исключением человека, непосредственно руководившего им. И снова увидев искреннее отчаяние на лице своей наставницы, пришедшей в ординаторскую через пятнадцать минут после меня, видимо, в надежде излить всю свою желчь подруге, я получил новую дозу этого наркотика под названием «счастье».        «Что ж, профессор Д’Лионкур, теперь настал мой черёд отыграться за все эти годы… — ехидно подумал я, вручая ей открытку, а потом и свой маленький подарок уже в кабинете заведующего нейрохирургией. И в качестве объективных признаков всепоглощающего отчаяния своего бывшего преподавателя мне на глаза попался почти пустой стакан, в котором до этого явно был крепкий алкоголь, выпитый совсем недавно, скорее всего, за несколько минут до моего прихода. — Всё-таки есть счастье в этом мире! И оно сейчас находится где-то поблизости!»        И счастье не просто было где-то поблизости, оно буквально преследовало меня по пятам, особенно во время той невероятно короткой, но такой захватывающей экскурсии по родному отделению, в котором я знал каждый закоулок. Но мне было очень важно присутствовать на ней, поскольку в тот день все сотрудники, на глазах которых все эти годы разыгрывалось наше противостояние, наконец могли догадаться, кто всё же выиграл в нём, по триумфу, написанному на моём лице, и по отчаянию, написанному на лице профессора Д’Лионкур. Да, этот прекрасный день я буду всю свою жизнь вспоминать с широкой улыбкой на лице.        Несмотря на мою вроде бы победу, ведь я всё-таки устроился на работу туда, куда хотел назло своей наставнице, победа была всего лишь боя, а не войны в целом. А война просто сделала очередной виток, и, в принципе, всё вернулось на круги своя: железная Ти, немного отойдя от потрясения, связанного с моим возвращением, с удвоенным усердием принялась мстить за задетую гордость. Но именно ради этого я и вернулся в это отделение! Поэтому я ощущал просто небывалый подъём сил, когда она пыталась как-то подорвать мой авторитет весьма способного и квалифицированного хирурга и найти причину, чтобы уволить меня из своего отделения, весьма безуспешно, надо сказать. Профессор Байер правильно подметил, когда сказал мне, что не встречал более упёртого человека, чем я, разве что одну…        Я не зря сравнил наше с профессором Д’Лионкур противостояние с войной: фактически это она и была, но только вот если шесть лет до этого она не выходила за пределы тихой взаимной ненависти и фраз, полных яда, то сейчас в отделении развернулись активные боевые действия, причём не на жизнь, а на смерть. Теперь, когда я был не зелёным студентом, который не имел никаких прав, а вполне самостоятельным хирургом, я абсолютно точно не собирался терпеть тиранию нашего заведующего и прямо высказывал ей всё, что о ней думаю. И от этого выражения профессора Д’Лионкур, адресованные мне, становились раз к разу всё крепче и крепче. Но и я мог много что ей сказать, поскольку прожитых лет за моими плечами было далеко не восемнадцать, как это было почти восемь лет назад.       Нашу ругань слышно было, наверное, на все этажи госпиталя. И уже через несколько месяцев сотрудники нашего отделения и не только стали делать ставки, причём на довольно интересные суммы, сможет ли железная Ти найти повод уволить меня или всё же нет. Я бы, конечно, мог поставить довольно крупную сумму, что нет, и обеспечить себе вполне безбедную старость, но… я уже обеспечил себе её ещё на первых курсах, когда, положившись на свою невероятную удачу, пару раз выиграл в магическом казино в покер. А поскольку от природы я был абсолютно не азартным человеком и выиграл своё состояние в том числе ещё и потому, что умел прекрасно анализировать обстановку и возможные риски, то я просто следил за тем, как кто-то обогащался на моём упрямстве, а кто-то терял честно заработанные деньги, не веря в него.

***

       — Чёрт побери! — воскликнул я, изо всех сил хлопнув дверью ординаторской, когда ворвался туда весь облитый кровью и холодным потом спустя полгода после начала своей карьеры нейрохирурга, а именно в начале марта тысяча девятьсот пятьдесят второго.        — Том, что с тобой?! — ошеломлённо поинтересовался Дэнни, вальяжно расположившийся на голубом диване, только увидев, в каком состоянии я упал на стул за своим рабочим столом, принадлежавшим когда-то моей наставнице.        — Ты помнишь Баррета? — зло спросил я, пытаясь хоть как-то очистить разум от разрушительных эмоций, правда, безуспешно.        — Это который с субтенториальной опухолью? — немного порывшись в памяти, невозмутимо уточнил он. — И что ты за него переживаешь, он же не жилец? По самым оптимистичным подсчётам ему остался месяц, может, два.        — Ошибаешься, — ещё более зло ответил я, посмотрев прямо на Дэнни, одетого в светло-серый хиркостюм. — Он умер в реанимации десять минут назад. Окончательно умер, потому что два раза до этого мне всё-таки удалось вывести его из состояния клинической смерти.        — Неужели ты взял его на радикальную операцию[1]?! — ещё более ошеломлённо переспросил Дэнни, даже поставив на журнальный столик свою кружку.        — Конечно, а что мне ещё оставалось делать? Сделать паллиативную[2] операцию и ждать, пока он умрёт сам? — ядовито поинтересовался я, сообразив, что сейчас мне точно не помешает крепкий горячий кофе и холодный душ.        — Ну да, а что ты хотел? — удивился Дэнни, снова откинувшись на спинку дивана. — Том, ты не сможешь помочь всем, как бы тебе этого ни хотелось. А в некоторых случаях порой даже лучше не вмешиваться и дать человеку умереть своей смертью, чем вот так угробить его своими руками. И профессор Байер, думаю, согласится со мной.        — Да, Том, Дэнни прав, — мягко заметил профессор Байер, тоже сидевший в ординаторской и изучавший новый учебник, который ему недавно прислали на проверку перед печатью. — Я понимаю, что ты только недавно стал оперировать и у тебя ещё присутствует максимализм, но… как сказал Дэнни, помочь всем ты не сможешь. И чем дольше ты будешь работать в этой области, чем больше операций будешь проводить и чем сложнее они будут — тем больше будет людей на твоём личном кладбище. И тебе придётся с этим смириться, если ты хочешь и дальше помогать людям. Поверь, за моими плечами кладбище весьма обширное, но спасённых жизней намного больше. И это стоит… таких жертв. Все мы оставляем душу в этой профессии, Том, без этого, увы, никак…        — То есть я шесть лет до этого учился спасать людей, а вы теперь предлагаете мне цинично не вмешиваться и ждать, пока некоторые мои пациенты умрут сами? — язвительно уточнил я, переведя взгляд на профессора Байера.        — Том, искусство нашей профессии как раз и заключается в том, чтобы верно оценить, кому из своих пациентов мы помочь в состоянии, а кому лучше не вредить своим вмешательством. И я думаю, что со временем ты сможешь научиться находить эту тонкую грань равновесия и не будешь так сильно переживать из-за каждой смерти на операционном столе и в реанимации. В противном же случае через десять лет ты будешь не оперировать в нашем отделении, а лежать двумя этажами выше в отделении кардиохирургии с перенесённым инфарктом в анамнезе, — всё тем же спокойным тоном заметил он, пристально посмотрев на меня в ответ, а мне от его слов даже стало немного легче.        — Да, Том, советую тебе относиться к этому… проще, — подал голос Дэнни, сделав небольшой глоток из своей чашки. — И поздравляю тебя с первой смертью, это на самом деле очень волнительный момент, ты запомнишь его на всю жизнь!        От слов своего приятеля я горько усмехнулся про себя, потому как эта смерть для меня была… не первой. Но я с удивлением отметил, что за того мужчину средних лет, которого оперировал вчера и пытался уже сегодня спасти в реанимации, я переживал намного больше, чем за семью своего отца и деда, которых собственноручно убил почти девять лет назад.       «Как же я изменился за это время… Я ведь даже и не ненавижу больше маглов… Я теперь работаю среди них, даже… дружу с ними. Какая ирония… и каким же я идиотом был в школе! Хорошо, что я забросил все свои идеи, поступив в обычный университет, несмотря на активный протест моих… прежних «друзей». И всё это только из-за неё…»        — Дэнни, так тоже не надо, — мягко одёрнул молодого хирурга более опытный. — Это всё-таки не повод для шуток…        — А вы помните своего первого умершего пациента, профессор Байер? — уже очистив сознание от злости, поинтересовался я.        — Как верно подметил доктор Льюис, такой момент каждый хирург обычно помнит всю свою жизнь, — мягко улыбнувшись, ответил он. — И я тоже помню несмотря на то что было это тридцать два года назад, когда я ещё учился в ординатуре. Это была женщина, тридцати четырёх лет. Я тогда был таким же максималистом, как и ты, но мой учитель, невероятно мудрый человек, сумел объяснить мне, что ко всему этому стоит относиться… философски. И в некоторых случаях даже с долей цинизма. Знаешь, очень странно, что Ти дала тебе заведомо безнадёжного пациента и даже не обсудила с тобой тактику его ведения…        — Заведомо безнадёжного… — отрешённо повторил я слова профессора Байера, а потом зло воскликнул, догадавшись, что к чему: — Вот стерва!        — Том, ну что опять-то?! — рассмеялся Дэнни, допив кофе. — Профессор Д’Лионкур тоже даёт мне иногда подобных пациентов, как и профессору Найт и всем остальным, никто не виноват, что они вообще есть…        — Да неужели?! А даёт тебе их профессор Д’Лионкур со словами: «Доктор Льюис, сделайте всё, чтобы помочь этому пациенту встать на ноги», не так ли? — снова горя от злости, воскликнул я, поняв, что в этот раз эта стерва нашла, как отомстить мне.        — О-о-о… — протянул Дэнни, догадавшись о причинах моей злости. — Нет, не с такими…        — Дрянь! Но ничего, я ещё покажу ей… — резко вскочив на ноги, произнёс я, обдумывая сложившуюся ситуацию, но в наш разговор опять вмешался профессор Байер.        — Том, может, хватит уже? Ти, конечно, поступила очень некрасиво, но ты же умнее её, верно?        — Разумеется, — уверенно ответил я, судорожно размышляя, как бы мне побольнее задеть её гордость в этот раз. — И именно поэтому я смогу поставить эту стерву на место.        — Профессор Байер, это бесполезно! — рассмеялся Дэнни, следя за тем, как я хожу из одного угла ординаторской в другой. — Эти два упрямца ни за что не оставят в покое друг друга. Том, дружище, тебе осталось только взять нашу железную Ти себе в жёны, чтобы вы могли ругаться не только в отделении, но и вне его! Хотя, может, если вы поженитесь и научитесь выяснять свои отношения в кровати, а не на работе, то жизнь в этом отделении станет немного спокойнее… Но это не самый лучший вариант, для меня так точно, ведь я выиграл вполне неплохую сумму, поставив на то, что профессор Д’Лионкур не сможет уволить тебя до конца февраля.        — Дэнни! — сердито обратился профессор Байер к своему бывшему ординатору. — Я повторяю тебе, это всё не повод для шуток! А тебе, Том, стоит быть немного спокойнее, мудрее. Неужели ты отказался от славы и богатства в Лос-Анджелесе только ради того, чтобы всю жизнь ругаться с нашей Ти и постоянно мстить ей? Ладно шесть лет назад, но сейчас ты… взрослее, что ли, возьми себя наконец в руки! А с Ти я сам поговорю… это уже не вписывается ни в какие рамки.        — Да, профессор Байер, более глупого повода для отказа от сумасшедшей зарплаты вы, наверное, не слышали. Но никакие деньги не стоят того, чтобы отказаться от этой прекрасной картины, что я вижу каждый раз, когда спускаю эту высокомерную стерву с небес на землю! Я ждал этого момента шесть долгих лет, и теперь ни за что не откажусь от своей мести, — язвительно ответил я, повернувшись спиной к одному из окон и посмотрев в спокойные зелёные глаза профессора Байера. Тот лишь тяжело вздохнул, правильно поняв, что переубедить меня у него не выйдет от слова «совсем».        — Том, ты на самом деле подумай над предложением профессору Д’Лионкур! — продолжал издевательски смеяться Дэнни. — И тогда ты будешь видеть эту картину намного чаще!        — Спасибо, Дэнни, — полным льда голосом процедил я, с прищуром посмотрев на него. — Обязательно подумаю.        — Генри, ты уже видел новый учебник?.. — раздался со стороны входной двери командный женский голос, и мы, повернув головы вправо, смогли увидеть и его обладательницу: невысокую брюнетку с собранными в тугой пучок длинными волосами и со шрамом на левой щеке, одетую в свободный хирургический костюм мятного цвета, который в последнее время раздражал меня всё больше и больше, — заведующую нейрохирургическим отделением и нашу непосредственную начальницу. — Вот вы где, доктор Реддл! Как поживает ваш пациент?        — Чудесно, — ядовито ответил я, в очередной раз загораясь от злости. — Только вот поживал он до одиннадцати сорока этого дня. А теперь, увы, нет. И вы прекрасно знали, что так и будет, профессор Д’Лионкур, когда отдавали мне его!        — Я?! — невозмутимо переспросила она, пройдя внутрь ординаторской. — Я, доктор Реддл, надеялась, что ваш пациент проживёт ещё месяц, но благодаря вашим стараниям этого, увы, не случилось. Надо же, какой грубый промах…        — Грубый промах?! — воскликнул я, теряя остатки самообладания. — Это не промах, я просто не мог ничего сделать, чтобы спасти мистера Баррета, как вы мне это наказали! Это ваш промах, а не мой!        — Доктор Реддл, я наказала вам помочь пациенту, а не отправить его на тот свет раньше времени, — жёстко ответила профессор Д’Лионкур, смерив меня убийственным взглядом. — Тем более что когда я передала вам в руки мистера Баррета, то вы, а совсем не я, стали его лечащим врачом и определяли дальнейшую тактику лечения. И мне казалось, что такой блестящий студент, каким вы себя всё это время позиционировали и у которого до этого не было ни одного летального исхода, сможет догадаться, что в подобном случае стоит выбрать именно паллиативную помощь, а не радикальную операцию, и дать человеку спокойно умереть через месяц в кругу семьи, а не в одиночестве в реанимации. Так что это ваш промах, весьма грубый, надо заметить. И я надеюсь, вам хватит ума, чтобы написать заявление по собственному желанию и добровольно уйти из этой области.        — Тина, — довольно громко и даже немного осуждающе обратился к ней профессор Байер, но та, слегка повернувшись, невозмутимо поинтересовалась:        — Да, Генри?        — Тина, я хочу поговорить с тобой, — спокойным, но… всё же немного раздражённым тоном сказал он. — С глазу на глаз.        — Хорошо, я как раз сейчас свободна, — всё тем же невозмутимым тоном согласилась профессор Д’Лионкур. — И чтобы завтра на моём столе было ваше заявление, доктор Реддл, я буду с нетерпением его ждать.        — Тина! — уже рассерженно воскликнул профессор Байер, но та ещё более холодно переспросила:        — Да, Генри?        — Пойдём, — отложив в сторону учебник, произнёс он, встав со своего места в самом углу ординаторской.        Я уже собрался сказать какую-нибудь колкость напоследок, но профессор Байер настолько сердито посмотрел и на меня тоже, что я решил всё же промолчать. Когда они вышли в больничный коридор, Дэнни вскочил с дивана, стоявшего в центре комнаты, и весело сказал:        — Ладно, Том, я тоже пойду, надо навестить своего пациента в реанимации, да я ещё дежурю сегодня в ночь…        — Скатертью дорога! — зло воскликнул я, но мой приятель совсем не собирался обижаться на мою грубость и, рассмеявшись, бодрым шагом вышел из ординаторской.        Остальные врачи продолжили заниматься своими делами, а мне было настолько паршиво, что я решил сначала принять душ, затем выпить крепкого кофе, а уже потом начать разгребать свои истории и ещё продумать тактику остальных пациентов, чтобы не было подобных инцидентов. Едва тёплые струи воды немного привели в норму разгорячённое злостью сознание, когда я в одиночестве стоял в душевой спустя пятнадцать минут, и почему-то именно в этот момент мне вспомнились издевательства Дэнни по поводу нашего с профессором Д’Лионкур противостояния.        Том, дружище, тебе осталось только взять нашу железную Ти себе в жёны, чтобы вы могли ругаться не только в отделении, но и вне его! Хотя, может, если вы поженитесь и научитесь выяснять свои отношения в кровати, а не на работе, то жизнь в этом отделении станет спокойнее…        «Взять в жёны, — усмехнулся я про себя, проведя руками по мокрым волосам, а потом подставил лицо под струи воды. — Да, если бы я когда-нибудь и женился, то только на такой женщине… невероятно умной стерве с несгибаемым характером. Интересно, она согласится, если я действительно сделаю ей предложение? Если да, то только назло мне, ведь она никогда не поверит, что я могу испытывать к ней что-то, кроме ненависти… А я испытываю к ней что-то, кроме ненависти?»        Я был так удивлён этим внезапным вопросом, что ещё минут пять простоял под душем без единой мысли в голове, а потом честно отметил про себя, что далеко не ненависть заставляла меня все эти годы терпеть издевательства профессора Д’Лионкур. Далеко не ненависть заставила меня добиться поступления именно к ней в ординатуру. Далеко не ненависть заставляла меня отгонять от себя бесчисленное количество девушек, что так отчаянно хотели быть со мной. А я на самом деле хотел быть с той, что так отчаянно желала обратного. И далеко не ненависть заставила меня считать дни до возвращения в серый и унылый Лондон в обычную клинику, где оперировала самая необычная женщина, что вообще когда-либо встречалась мне.        «Интересно, а часто ли она бывает в этой душевой? — вдруг промелькнуло в голове, и от этой мысли меня бросило в такой жар, что пришлось совсем выключить горячую воду и стоять под ледяной, чтобы хоть немного унять разыгравшееся воображение, в котором моя наставница была без своего любимого хирургического костюма мятного цвета. И я был так удивлён своей реакции на подобные мысли, потому что никогда до этого я не желал никого так сильно, как сейчас захотел её… увидеть, коснуться… поцеловать. — Удача любит смелых, профессор Байер? Что ж, вот и посмотрим».        И, улыбнувшись своим мыслям и вновь возникшему плану, я вышел из душевой, не сомневаясь, что завтра кое-кто согласится навсегда связать со мной свою жизнь. Одна невероятно упрямая стерва с несгибаемым характером.

***

       — Тина… — спокойным тоном обратился ко мне Генри, когда мы вошли в мой кабинет и сели по разные стороны от рабочего стола. Правда, от спокойствия в его голосе мне было намного хуже, чем от прямого осуждения, поскольку я прекрасно знала, о чём он хотел поговорить со мной. — Тина, может, это и не совсем корректный вопрос, но всё-таки. Сколько тебе лет?        — В мае будет сорок один, — немного задумавшись, ответила я, внимательно посмотрев в пронзительные зелёные глаза.        — Значит, ты уже довольно мудрая женщина, имеющая за плечами не один год преподавания и не зря носящая звание профессора и доктора медицинских наук? — с прежней невозмутимостью уточнил Генри, а мне в этот момент стало бесконечно стыдно перед ним. Но признаваться в этом я абсолютно не собиралась, поэтому продолжала с безразличием смотреть ему в глаза. — Тина?        — Генри, если ты хочешь что-то мне сказать, то говори прямо, — без единой эмоции на лице произнесла я, уже не в силах больше терпеть эту пытку.        — Хорошо, — вздохнул он, продолжая как будто просвечивающим насквозь взглядом смотреть на меня. — Тина, ты же и сама прекрасно понимаешь, что так больше не может продолжаться?        — Как, Генри? — устало спросила я, прекрасно понимая, о чём идёт речь.        — Тина, хватит, будь умнее. Он же твой ученик, ты же сама его всему научила, воспитала его. Хватит, хватит над ним издеваться.        — Генри, я всего лишь хочу, чтобы он ушёл отсюда! — воскликнула я, теряя остатки терпения, которого и так было в последнее время совсем немного. — Я же сделала всё, как ты меня просил! Приняла его в ординатуру, выучила и отпустила! Это же я пригласила профессора Гэйнса, а ты сам знаешь, как он занят в последнее время. Да я даже билет на самолёт ему подарила! И что в итоге?! Этот безумец отказался от просто сумасшедшей зарплаты только лишь для того, чтобы дальше изводить меня! Генри, господи, да я так больше не могу! Но и уйти отсюда я тоже не могу, это отделение, вы все для меня теперь как семья! Поэтому уйти должен он, и я сделаю для этого абсолютно всё!        — Тина! — сердито воскликнул Генри, но в моей душе разгорелась такая злость, что я настолько разъярённо посмотрела на него в ответ, что он невольно вздрогнул. Я, заметив это, опять немного успокоилась, почувствовав невероятный стыд, а Генри, набрав в лёгкие побольше воздуха, произнёс: — Тина, я прекрасно понимаю, что теперь ты заведующая отделением и имеешь полное право не прислушиваться к моим словам…        — Генри… прости меня… — опустив взгляд, тихо проговорила я, уже сгорая от стыда за то, что мой пожилой учитель вынужден проводить со мной воспитательные беседы, как с непоседливой школьницей. — Пожалуйста… пожалуйста, закончи свою мысль. Я очень хочу услышать твоё мнение, оно на самом деле очень важно для меня.        — Спасибо, Ти, — невероятно мягким голосом проговорил он. — Ты же понимаешь, что это было очень некрасиво сыграть на самонадеянности твоего нового сотрудника?        — Генри, я просто хочу хоть немного… приструнить его. Я хочу, чтобы он понял… что не всё так просто в этом мире. Я хочу, чтобы он наконец сдался!        — А ты не думаешь, что он никогда не сдастся? — пристально посмотрев на меня, Генри задал вопрос, который периодически беспокоил и меня тоже.        — Генри, видишь ли… проблема как раз таки в том и заключается, что я тоже не сдамся. Никогда, — тяжело выдохнув, честно призналась я, в первую очередь самой себе, а не своему наставнику.        — Но ты же понимаешь, что вечно так продолжаться не может? Кому-то из вас всё равно придётся уступить. Кому-то, кто окажется умнее. И этот кто-то, уступив, выиграет это противостояние.        — Услышав мой ответ, ты, наверное, вконец разочаруешься во мне и пожалеешь, что оставил мне свою должность и отделение, но… я не сдамся. Просто потому, что иначе это буду не я. А он такой же. И я даже предположить не могу, к чему это всё приведёт в итоге. Но я не сдамся, — тихо произнесла я, неотрывно смотря ему в глаза.        — Знаешь, Ти, я всегда очень уважал тебя. И я продолжаю уважать тебя, даже тогда, когда… ты ведёшь себя больше как буйный подросток, чем как профессор на пятом десятке. И я никогда не жалел и не пожалею, что оставил тебе свою должность, никого более подходящего я и представить не могу. И я верю, что спустя какое-то время ты успокоишься и поумнеешь. И он тоже.        — Сколько тебе лет, Генри?        — Пятьдесят семь, — так же как и я на минуту задумавшись, ответил он, вопросительно посмотрев на меня.        — И в свои пятьдесят семь ты до сих пор веришь в чудеса? — с нотками иронии в голосе поинтересовалась я, и на лице Генри в этот раз появилась искренняя улыбка.        — Да, верю, — рассмеялся он в ответ. — А ты разве нет?        — Мне очень трудно в них верить, особенно учитывая всё то, что произошло со мной в прошлом… — горько заметила я, а моя улыбка, промелькнувшая буквально на минуту, тут же угасла.        — Значит, я буду верить в них за нас двоих, Ти, — положив широкую тёплую ладонь на мою ледяную, мягко сказал Генри. — Может, что-то из этого да выйдет. Ты уже прочитала тот учебник? Твоё мнение?        — Кошмар, — протянула я, и мы почти одновременно рассмеялись.        — Почему-то я так и думал. И знаешь, Ти, в этот раз я с тобой согласен! — встав со стула, с улыбкой проговорил он. — Только вот ответ нужно будет придумать более вежливый… Вот пойду и займусь этим. Тебе ещё не надоело составлять эти бесконечные отчёты?        — Ты даже не представляешь как, — широко улыбнувшись, ответила я. — Но я никому не отдам эту должность!        — Вот за это я тебя и люблю, Тина! — со смехом в голосе кинул Генри на прощание. — Надеюсь, с возрастом к тебе всё-таки придёт мудрость.        — Знаешь, мудрость не всегда приходит с возрастом, — рассмеялась я в ответ. — Иногда возраст приходит один. И поверь мне, я об этом знаю не понаслышке!        — Я в тебя верю, Ти. И пожалуйста, не совершай больше глупостей, будь умнее.        — Я постараюсь, честное слово. Но никаких гарантий дать не могу!        Генри ничего не ответил на мою фразу, лишь широко улыбнулся, а потом вышел из своего бывшего кабинета и закрыл за собой дверь, оставив меня одну.        «Интересно, на шестнадцатой сотне ещё имеет смысл ждать мудрость или это уже бесполезно? — ехидно подумала я про себя, откинувшись в кресле и закрыв глаза, а затем звонко рассмеялась, придя к абсолютно верному заключению: — Наверное, всё же бесполезно».