Тени прошлого. Начало

***

       Несмотря на то что я сама предложила Тому поговорить вечером в библиотеке, я испытывала небольшое смущение, когда в семь часов после всех своих дел и лёгкого ужина поднялась на второй этаж. Надо сказать, что комнат в нашем доме было действительно много, я бы даже сказала «слишком много», и некоторые были явной блажью, например, бильярдная и подобные. Но вот моими самыми любимыми были зал с бассейном и не менее просторная библиотека, которую я почти полностью заполнила самостоятельно, заранее отдав распоряжение перевезти часть моих книг из Rougemont-le-Château, фамильного замка Лестата, а ещё часть была из нашей с ним квартиры. Но всё равно ещё бо́льшая часть шкафов стояла пустой, хотя я абсолютно не переживала по этому поводу, потому как мало верила, что задержусь в этом доме надолго. Но моё пребывание в нём определённо должно было быть максимально комфортным.        И я была немало удивлена, когда, зайдя в библиотеку, обнаружила там Тома, расслабленно сидевшего в мягком кресле насыщенного лилового оттенка с книгой в руках, и напротив располагалось такое же кресло, предназначенное, видимо, для меня, а между ними — небольшой столик, на котором стояла бутылка вина и два бокала. Том сразу заметил меня и, тепло улыбнувшись, указал рукой на кресло напротив, а я выразительно посмотрела сначала на вино, а затем на него, ведь именно из-за этого инквизитора алкоголя я вот уже месяц была лишена этой моей маленькой радости.        — Я подумал, что бокал вина вряд ли как-то тебе повредит, — с широкой улыбкой пояснил он, отложив на подлокотник книгу.        — Сам выбирал? — улыбнулась я в ответ, взяв в руки бутылку и вчитавшись в этикетку.        — Если честно, я в винах разбираюсь не очень, и мне немного помог Паттерсон. Он меня заверил, что тебе обязательно понравится… — признался Том, следя за тем, как я аккуратно поставила вино на прежнее место, а после уселась в кресло напротив.        — Он не подвёл тебя, вино отличное, — рассмеялась я, а Том в это время аккуратно открыл бутылку и заполнил оба бокала тёмно-вишнёвой жидкостью. — А ты знал, что наш дворецкий раньше работал сомелье?        — Да, я видел в его резюме. Я так полагаю, что это был решающий фактор принятия его к нам? — с улыбкой поинтересовался он, взяв в руки бокал и пригубив вино.        — Один из них, — подтвердила я, тоже сделав небольшой глоток. — Но если честно, больше всего меня подкупила его невозмутимость. Нечасто встретишь настолько спокойного человека. Как тебе вино?        — Странный вкус, — неуверенно ответил Том, поставив бокал на столик. — Да, ты права, Паттерсон невероятно спокойный, это подкупает, определённо.        — Ты распробуешь, — улыбнувшись, пообещала я. — Что читаешь?        — «Гордость и предубеждение» Джейн Остин, — взяв в руки книгу с подлокотника, пояснил он, прочитав название с обложки. — Я видел, ты недавно читала её, мне стало любопытно…        — Это же женский роман! — рассмеялась я, повернув голову немного набок. — Точнее, это неплохой образец классического английского романа девятнадцатого века, мне действительно нравится эта книга, я уже раз двадцать её прочитала, и всё равно спустя некоторое время беру и перечитываю… И как тебе?        — Немного наивно, — снова взяв в руки бокал с вином и сделав ещё один небольшой глоток, вежливо произнёс Том, но я сразу со скепсисом уточнила:        — Немного?        — Очень наивно, — рассмеялся он, поняв, на что я намекала. — Почему тебе нравится эта книга?        — Как раз из-за наивности. Это сказка, написанная неплохим языком, надо заметить. Иногда настолько устаёшь от реальности, что хочется отвлечься от всего этого и немного помечтать. И подобные книги дают такую возможность. Дочитаешь до конца?        — Да, мне немного осталось, я быстро читаю. Сказка, точно, по-другому не скажешь… Тина… может, отложим наш разговор на следующий выходной, а сегодня вечером поговорим… о наивных сказках? — неуверенно улыбнувшись, предложил Том, и на самом деле мне и самой не очень хотелось говорить на тему моего не самого лёгкого прошлого, но… мне нужно было узнать, как много мой супруг обо мне знал. И поэтому я, отпив немного вина, спокойно возразила:        — Может, о наивных сказках поговорим в следующие выходные? Ты как раз прочитаешь роман к этому времени… Если у тебя, конечно, будет желание разговаривать о сказках… после нашей беседы сегодня. Том, о чём я говорила во сне?        — О концлагере, Дахау, — нехотя ответил он спустя полминуты раздумий. — Ты часто говорила о нём. Ещё один раз ты… как я понял, тебе снилась… смерть твоего учителя, ты назвала его Максом. А ещё несколько раз ты говорила о какой-то пещере… и что всех убили, а ты осталась одна…        — Это всё? — уточнила я, и Том коротко кивнул. — А про пещеру… что именно я говорила про неё?        — Что ты там одна. И ты боялась, что кто-то придёт. А иногда ты просто… кричала, почти ничего не говоря… это всё. Может, расскажешь, что всё-таки произошло? — от его пристального взгляда мне стало немного не по себе, но про себя выдохнула, что Том не знал самых жутких подробностей моего пребывания в той самой пещере. Так что у меня был шанс рассказать ему… смягчённую версию. — Неплохое, кстати, вино, ты права, его надо было распробовать.        — Да, — усмехнулась я его последним словам, а в это время размышляла, как бы лучше начать свой рассказ. — Знаешь… я… когда была моложе… намного моложе… отправилась в путешествие… в Азию. И там, в горах, нашу группу поймали… не очень хорошие люди…        — Тина, мне уже не шесть лет, чтобы так со мной разговаривать, — спокойно заметил он, сделав ещё один глоток вина. — Кто вас там поймал?        — Это неважно, — твёрдо ответила я. — На самом деле неважно. Главное то, что спустя какое-то время все мои спутники были убиты, и я осталась одна. В той самой пещере. А потом… я нашла способ сбежать. И так я оказалась в России.        — Я не понимаю. У тебя же наследственный титул, сама говорила, несметные богатства. Как ты могла оказаться в концлагере?        — Ты действительно не понимаешь, Том, — горько улыбнулась я. — Никто тебе на словах не поверит, что у тебя наследственный титул, если ты никак не можешь подтвердить это. А в России, после Гражданской войны и первой мировой, очень трудно было связаться с кем-то из моих… помощников. После побега… я, честно говоря, представляла собой жалкое зрелище: нищенка, я почти ничего не помнила и даже языка не знала. Но меня приютил один врач, буквально вытащивший меня с того света, Максимилиан Фёдорович. Сначала он выхаживал меня, затем учил языку, а потом, узнав, что идти мне было некуда, приютил меня у себя в небольшой коммунальной квартирке, где жили ещё его жена и дочь. А затем уже и устроил меня к себе в больницу санитаркой.        — Подожди, а ты разве не была врачом до того, как поехала в путешествие? — удивлённо спросил Том, внимательно ловивший каждое моё слово.        — Нет. Это именно благодаря Максу я прониклась к медицине. Сначала я просто ухаживала за больными, затем благодаря его помощи за два года выучилась на медсестру. И ещё несколько лет работала операционной медсестрой, помогала ему на каждой операции. А Максим, видя мои успехи и искренний интерес, спустя какое-то время, когда я уже встала на ноги и немного пришла в себя… после гор, договорился со своим однокурсником и близким другом, чтобы меня взяли в университет. И я очень благодарна ему за это.        — Почему ты просто не подала документы в этот университет? — поинтересовался он, но я только усмехнулась его… наивности.        — Том, я сейчас говорю тебе не о Великобритании в послевоенное время, а о СССР в конце тридцатых годов, с репрессиями, железным занавесом и прочими прелестями жизни. Ты просто не понимаешь… к женщинам тогда было немного другое отношение. Несмотря на то что говорили о равенстве полов и всего остального, но… женщинам было трудно поступить в ВУЗ, особенно в военно-медицинскую академию. В такие заведения женщин практически не брали, и причины были, конечно, уже в то время поговаривали о скорой войне. Но меня взяли по протекции ректора. Я… думаю, тебе будет приятно услышать, что по топографической анатомии и пропедевтике внутренних болезней я получила всего три балла из пяти на экзамене. Но не потому, что я плохо учила или не знала, просто преподаватели-мужчины считали, что мне лучше сидеть в избе и рожать детей, чем лезть в военную медицину. Они пытались совсем завалить меня, но у них это не вышло, я действительно очень хорошо знала материал. Так что можешь злорадствовать, твой диплом намного лучше моего.        — Не думаю, что мои знания лучше твоих, — улыбнувшись моим словам, заметил Том.        — Надо же, какое благородство, — усмехнулась я, допив вино и поставив пустой бокал на столик.        — Будешь ещё? — предложил он, взяв в руки бутылку из зелёного стекла.        — А что, мне сегодня можно выпить целых два бокала? — наигранно удивлённо спросила я, на что получила тихий смех в ответ.        — Думаю, можно, только не пей тогда сегодня… свои лекарства, договорились?        — Хорошо, — согласилась я, следя за тем, как мой бокал снова наполнялся тёмно-вишнёвой жидкостью. — Спасибо. Знаешь, на самом деле мой диплом ты вряд ли когда-нибудь увидишь. Я сама его видела один раз в жизни. А сейчас вообще не подозреваю, где он. Да и диплом этот так, филькина грамота…        — Почему? — спросил Том, наполнив и свой бокал тоже.        — Потому что когда я была на четвёртом курсе, началась война. Дальше нас быстро доучили до общих хирургов за три месяца, а потом отправили на фронт. Так что можешь тем более гордиться своим образованием, ведь твой учитель даже университет фактически не закончила, не то что ординатуру.        — Почему тебя отправили на фронт? Ты же сама говорила, что женщинам не позволяли лезть в мужские области?        — Во-первых, спустя полгода после начала войны вдруг осознали, что специалистов моего профиля, мягко говоря, не хватает. А во-вторых, Макса отправили на фронт, а я сделала всё, чтобы быть с ним. Со мной в госпиталь поехали и пять моих сокурсников, здоровенные парни немного моложе тебя. Один из них сошёл с ума спустя четыре месяца работы в нечеловеческих условиях. Одного убили, он поехал на линию фронта и не вернулся… Тебе, наверное, трудно всё это представить, но условия действительно были нечеловеческими. Знаешь, мне так смешно было от твоей фразы, когда ты мне сказал на пятом курсе… что при необходимости легко вызовешь бригаду кардиохирургов в операционную. Помнишь?        — Да, я помню, — коротко ответил Том, смотря на меня обжигающим взглядом.        — У меня такой возможности не было. Чтобы ты понимал, у нас не было разделения не то, что на специалистов, даже на профили. Если мне на стол поступал солдат с конечностью, висевшей на лоскуте — я ампутировала. Ранение в живот — зашивала раны кишечника, печени. Если осколок в грудь — зашивала раны лёгких, сердца. Прямой, непрямой массаж сердца, дренажи. Переломы и вывихи конечностей — я, хрупкая девушка ростом метр шестьдесят пять и весом в шестьдесят килограмм, вправляла вывихи солдатам и офицерам весом под сто килограмм и противопоставляла осколки костей. Если надо было сделать декомпрессию головного мозга — делала и это. Как умела. Никто меня особо не учил, кроме Макса. Я была врачом, лечила всё, без разделения на хирургию и терапию. Ты не помнишь, какая у нас в отделении летальность за последние годы?        — Кажется, около пятнадцати процентов, — задумчиво произнёс он, отпив немного вина. — Может, чуть больше.        — За последний год было двенадцать. И то потому что мы в последнее время берём очень сложных пациентов. И умудряемся их ещё как-то выхаживать, и ты здесь играешь не последнюю роль, это правда. У меня в те годы летальность была сорок процентов минимум. То есть одна треть моих пациентов умирали. Или у меня на столе, или после операции, или при эвакуации в госпитали. Лекарств… почти не было. По крайней мере, такого разнообразия, какое есть у нас сейчас. Порой в ход шли подручные материалы. И бывало, что нас перемещали вместе с пациентами, поскольку немцы постоянно наступали. И не все переживали эти перемещения.        — Как ты оказалась в концлагере?        — Ты понял уже, наверное. Немцы всё-таки захватили наш госпиталь. Макса убили прямо у меня на глазах, поскольку он оказывал активное сопротивление. Он ненавидел фашистов всей душой, так что его трудно в этом обвинять… а я ему помогала. И в итоге к нему приставили ствол, а меня крепко держали, приставив нож к лицу. И когда… прозвучал выстрел, я ничего не смогла с собой поделать и рванула к нему. Так у меня появился этот шрам на щеке. А потом всех пленных отправили в концлагерь.        — А как туда попала Делла? — вдруг спросил Том, поставив пустой бокал на столик между нами.        — Я тебе и про неё рассказала? — ошеломлённо переспросила я, на что он лишь кивнул в ответ. — А что конкретно я тебе говорила?        — Она заболела тифом, и ты боялась, что её найдут, — тихо пояснил Том.        — Ясно, — протянула я, думая, как лучше поступить. — Том, знаешь, я не уверена, что имею право рассказывать тебе эту историю, потому что она касается не только меня…        — Я умею держать язык за зубами, поверь мне, — невозмутимо заметил он. — Тем более что я опять могу услышать твои… ночные разговоры. А не хотелось бы снова возвращаться к этой теме потом, она… очень непростая. Но я бы хотел дослушать до конца.        — Да, наверное, ты прав, — согласилась я после нескольких минут молчания. — Что ж… Делла… она из еврейской семьи, раньше жила в Варшаве, и имя у неё было — Далия. Но она вышла замуж за англичанина, переехала в Лондон, какое-то время была счастлива, оперировала у профессора Байера, он тогда только-только стал заведующим, а она получила диплом. А потом немцы вошли в Варшаву. И Делла рванула к своим родным, в надежде, что сможет помочь им всем перебраться в Англию. А в итоге её вместе с родными отправили в концлагерь, как еврейскую семью, весьма зажиточную, надо сказать. К тому времени, как я попала в Дахау, она была крайне истощена. Но врачам было всё же немного легче, чем остальным, ведь у нас был шанс и дальше работать медиками и лечить других заключённых, а не выкладывать дороги и заниматься прочей… работой, на которой мало кто выживал, если честно.        Я немного перевела дыхание и посмотрела в глаза Тому, но он тихо слушал меня, поэтому я продолжила свой рассказ:        — Если на фронте у меня была летальность сорок процентов, то в Дахау — сто. И не потому, что я была плохим врачом. Просто я знала, что те люди, что приходили к нам, — не жильцы. Над частью заключённых проводили жуткие медицинские опыты. И нас порой даже заставляли участвовать в них и фиксировать результаты. Те люди, что приходили к нам с какими-то лёгкими повреждениями, мы их лечили, конечно, но лекарств было ещё меньше, чем на фронте. И если у кого-то гноящаяся рана переходила в сепсис — его отправляли в газовую камеру, а потом в печи, как отработанный материал. А больше всего немцы боялись вспышек инфекционных болезней, и тифа — особенно. Если в каком-то бараке, где жило полторы тысячи человек, вдруг находили одного больного тифом — то в газовые камеры отправляли всех, не разбираясь, кто здоровый, а кто больной. Теперь ты понимаешь, почему я так боялась?        — Как же Делла смогла заболеть им?        — Наверное, стоит начать с того, что её изнасиловали. Не знаю кто, может, кто-то из заключённых или охраны. Но факт в том, что она после этого забеременела. И я своими руками вызывала ей преждевременные роды. Беременных тоже сразу отправляли в печь, такие работники были им без надобности. Но мне тогда стало так жаль эту женщину, ведь она, даже несмотря на ситуацию, всё время поддерживала остальных, только благодаря ей мы ещё как-то держались и помогали другим. И после моего вмешательства она совсем ослабла. И заболела. Я прятала её, как могла, прекрасно понимая, что если её найдут, то в печь отправят всех нас. Но всё же я смогла её выходить. Я отдавала ей половину своего мизера еды, каким-то чудом выкрала антибиотики из немецкого медпункта. А потом наш лагерь освободили американцы. И мы с Деллой отправились домой, в Лондон.        — Ты вроде говорила, что она была замужем? — уточнил Том, а я улыбнулась тому, что он так внимательно меня слушал.        — Да, была. Но её муж, узнав, что жена… пропала где-то в Европе, снова женился и преспокойно жил дальше. Она даже видела его пару раз, правда, он сделал вид, что не узнал её. Она действительно изменилась за это время, но поверь мне, не настолько, чтобы её было не узнать. Но Ди, знаешь, она на самом деле удивительная: она простила его, отпустила и просто стала жить дальше. Я бы так не смогла. Я до сих пор не могу отпустить всё это. И это именно благодаря ей профессор Байер взял меня к себе в ученицы. С возвращением в Лондон мой титул и состояние ко мне вернулось, конечно, а вот мой диплом… Делла была единственной, кто мог реально подтвердить, что я врач. И она это сделала. Она чуть ли не умоляла Генри дать мне шанс подтвердить свои знания, и я не подвела её. А потом закончила ординатуру за два месяца, блестяще сдав все экзамены. Но не потому, что я была такой одарённой, а потому что за время войны привыкла быстро решать задачи и быстро схватывать материал. Вот и всё.        — А почему она взяла себе такое имя?        — Наверное, чтобы начать жизнь с чистого листа, — предположила я, допив вино и поставив бокал на столик перед собой. — Меня, кстати, тоже звали по-другому.        — Как? — сразу заинтересованно спросил Том.        — Татьяна.        — Та… — он попытался повторить, но у него ничего не вышло. — Повтори, пожалуйста.        — Таня, — улыбнувшись, предложила я более короткий вариант, но Том не смог повторить и его, поскольку в нём были довольно мягкие звуки. — Ладно, не заморачивайся, потому я и поменяла имя. Тина.        — Тина, — так же тепло улыбнувшись, повторил он. — Тиана. Похоже. Красивое имя…        — Может быть. На самом деле, я очень рада, что Делла и Генри… сошлись, у Генри тоже не совсем простая судьба. Он был женат, почти двадцать пять лет назад. Но его жена не была врачом, а он был так увлечён медициной, нейрохирургией, и почти что ночевал в операционной и отделении. И в итоге та сбежала к любовнику, а потом развелась, забрав с собой и их общую дочь. Но как я поняла, Генри не считает её виноватой, он скорее винит во всём себя. Они очень похожи с Деллой, оба готовы простить всем что угодно… Жаль, что детей у них не будет…        — Почему ты так решила? — удивился Том. — Делла сама тебе сказала, что не хочет ребёнка?        — Ты даже представить себе не можешь, как она его хочет, — с тянущей печалью в голосе ответила я. — Даже тогда, в концлагере, она долго не давала мне вызвать у неё выкидыш, ведь это был ребёнок, пусть и зачатый… вот так. Но когда немцы нашли беременную, и потом она пропала, я смогла убедить Деллу, что лучше убить одного… чем обречь на смерть двоих. Всё равно нам этого ребёнка было не выходить. И после этого у неё не может быть детей, сам Дэвидсон подтвердил это. Вот и всё. И я очень прошу тебя, пусть это всё останется между нами, ладно?        — Конечно, — сразу согласился он. — Никто больше об этом не узнает.        — Спасибо, — тихо выдохнула я, неотрывно смотря в угольно-чёрные глаза. — Ну что, Том, тяжело тебе пришлось в годы твоей учёбы? Какая-то стерва с дрянным характером хотела поставить под сомнение твои знания и поставила тебе вместо желанной пятёрки — четыре по одной из дисциплин, несмотря на то что по всем остальным у тебя исключительно «отлично». И опросы на дежурствах, в чистом отделении, где у тебя были все возможности наглядно учиться, а потом и ассистировать на операциях. А дальше довольно подробная ординатура, по желанной специализации. И вместо ведущей клиники в Лос-Анджелесе ты работаешь в немного менее известной, с зарплатой в месяц, сопоставимой по значениям с зарплатой всех сотрудников больницы, в которой я работала медсестрой в СССР, причём за год. И то, скорее всего, ты их немного потеснишь. А первый умерший пациент у тебя был спустя полгода после начала работы, и то потому, что та самая стерва тебе его дала и не предупредила, что радикально оперировать его не стоит.        — Я… я беру обратно все свои слова, — негромко сказал Том, всё так же смотря мне в глаза. — Прости меня, Тина. Я был неправ.        — Надо же, — протянула я, немного удивившись его словам. — Вот уж не думала, что мой рассказ чему-то тебя научит… но на самом деле я потому тебе и рассказала всё это, чтобы ты понял, что в этом мире не всё так просто. И о титулах как-то не задумываешься, когда тебе в день дают двести грамм хлеба и грязную воду, а люди приходят к тебе, умоляя вылечить их, потому что знают, что иначе их сразу убьют, а ты ничем помочь им не можешь. Хоть ты давно уже и не мой ученик, но пусть это будет ещё один мой урок тебе.        — Спасибо. Это действительно очень полезный урок. Думаю, что вряд ли я когда-нибудь его забуду, — тихо сказал он, взяв в руки книгу в зелёном переплёте, которая всё это время лежала у него на подлокотнике, и задумчиво посмотрел на обложку. — Я обязательно дочитаю эту… сказку. Теперь я понял, о чём ты говорила в самом начале. И мы могли бы обсудить её… в четверг? У нас же выходной?        — Да, выходной, — согласилась я. — Можно попробовать. И знаешь, в том шкафу, где ты её взял, лежат ещё подобные сказки, если вдруг тебя заинтересовало, можешь и их почитать.        — Хорошо, я обязательно посмотрю, — улыбнулся Том. — А у тебя есть ещё самые любимые сказки? Чтобы я мог начать сразу с них.        — Весь шкаф, — с улыбкой ответила я. — Тот, на который я тебе указала. Все книги прочитаны мной не единожды. Так что можешь начинать с любой, не промахнёшься.        — Я понял, — усмехнулся он, а я в это время посмотрела на настенные часы, висевшие между двух массивных стеллажей с книгами.        — Ого… уже двенадцатый час… я, наверное, уже пойду спать, день был… насыщенным, — пояснила я, встав из мягкого кресла. — Спасибо за два бокала превосходного вина и тёплую беседу.        — Спасибо за не менее превосходный урок, профессор Реддл, — произнёс Том в ответ, мягко улыбнувшись. — Я ещё посижу немного здесь, хотелось бы узнать, что было в том письме, что отдал Дарси Элизабет.        — Конечно, — улыбнулась я. — Спокойной ночи.        — Спокойной ночи, Тина, — услышала я, когда почти дошла до входной двери.        Даже несмотря на то, что мы оба немножко присмирили гордость, я пока не могла сказать ему эти слова, лёжа в своей кровати. Я всё так же собиралась делать вид, что сплю, когда он через полчаса ляжет рядом со мной. И я не сомневалась, что завтра с утра услышу всё тот же неизменный бархатный баритон, говорящий мне: «Доброе утро». Мне было трудно в этом признаться, но… какая-то часть меня даже хотела услышать его. И хотела слышать его снова и снова.

***

       — Тина, какие у вас планы на Рождество? — радостно поинтересовалась Делла, как только зашла ко мне в кабинет в пять вечера в середине декабря.        — Не знаю… — устало ответила я, так как только что вернулась из операционной, где мы с супругом с восьми утра оперировали. — По-моему, я дежурю двадцать пятого. И Том, значит, тоже…        — Точно, я же и забыла, что ты всегда дежуришь в сочельник! — разочарованно воскликнула она, плюхнувшись на диван. — Просто мы с Генри хотели позвать вас на ужин…        — О, Ди, это очень мило с вашей стороны, но ты же сама знаешь, кто-то всё равно должен дежурить… — протянула я, оторвавшись от протокола операции. — А я поставила себе дежурство по старой привычке и даже и не подумала, что Том, может, захочет отметить Рождество дома…        — А давно ли ты начала беспокоиться по поводу того, что захочет Том? — оживилась Делла, видимо, уловив в моих словах какой-то скрытый смысл. — И давно ли ты вообще стала его так называть?.. Ти?!        — Что, Делла? — устало переспросила я, так как мою подругу опять начало уносить совсем не туда, куда было нужно. — Мы… с ним… разговариваем иногда по выходным…        — Я надеюсь, в кровати? — хитро улыбнувшись, заговорщически спросила она, но я невозмутимо посмотрела на неё и ответила:        — В библиотеке.        — Тоже неплохо, у меня в молодости с первым мужем был один раз… — начала говорить Делла, но я сразу возмущённо её перебила:        — Мы с ним разговариваем в библиотеке почти каждый выходной. Раз-го-ва-ри-ва-ем.        — Ясно-ясно, разговариваете, — не переставая улыбаться, согласилась Делла. — И давно вы так «разговариваете»?        — Не знаю, месяц, может, чуть больше… — растерянно пояснила я, вернувшись к заполнению протокола.        — Что ж, ваши беседы определённо приносят неплохие результаты! Вы даже почти не ссорились в последнее время, не считая того случая с абсцессом…        — Ой, даже не напоминай! — рассерженно воскликнула я, отложив в сторону ручку. — Так, всё, хватит. Сейчас уже поздно что-то менять в графике, так что боюсь, ужина не получится… прости.        — Ничего страшного. А тридцать первого у тебя как? — весело поинтересовалась Делла, и мне даже пришлось достать график, потому как от усталости я уже не могла точно ответить ей.        — До вечера. А дальше дежурит Дэнни, он сам вызвался, чтобы потом взять несколько выходных.        — Чудесно! Значит, вы придёте к нам на ужин тридцать первого, Новый год всё-таки, у меня в семье его всегда отмечали! — сразу обрадовалась она, и я тоже не смогла сдержать ответной улыбки.        — Да, мы тоже раньше с Максом отмечали… когда-то очень давно.        — Всё, договорились, тридцать первого вы приходите к нам на ужин. И я надеюсь, у тебя есть какая-нибудь одежда, кроме хиркостюмов? Твой муж, я думаю, тоже будет не против, чтобы ты приоделась, раз у вас такие тёплые отношения… что вы даже разговариваете. А о чём вы, кстати, разговариваете?        — О книгах, Делла, о книгах, — выдохнула я, хотя по правде сказать, радость моей подруги была очень заразительна. — Мы разговариваем о книгах, у нас очень внушительная библиотека.        — Да уж, вот встретились два книжных червя! — рассмеялась она, встав с дивана и направившись к выходу. — Не забудь про ужин, дорогая! Или мне лучше сказать Тому, чтобы вы наверняка появились у нас?        — Я сама скажу, Ди, спасибо за заботу, — поджав губы, произнесла я, но в ответ получила лишь смех. И смех усилился, когда Делла, только открыв дверь, столкнулась с моим мужем.        — Ой, Том, прости, пожалуйста, проходи. И напомни Ти, чтобы она рассказала тебе кое-что важное! — рассмеялась она, быстрым шагом направившись в сторону ординаторской.        — Что ты должна мне рассказать? — заинтересованно спросил Том, закрыв за собой дверь, и сел на стул для посетителей.        — Том… — протянула я, откинувшись в кресле и на минуту закрыв глаза. А затем выпрямилась и внимательно на него посмотрела. — Ты же знаешь, что я дежурю каждое Рождество?        — Да, конечно, — ответил он, не сводя с меня обжигающего взгляда, — я же часто дежурил с тобой, когда учился.        — Да, я помню, — улыбнувшись, согласилась я. — Только вот тогда это было наказанием для тебя, а сейчас… я как-то не подумала и поставила ночную смену и тебе тоже, мы же в последнее время вместе дежурим… Но если ты хочешь провести праздник вне этого отделения, то ты не обязан быть здесь, я официально разрешаю тебе не приходить.        — Очень заманчивое предложение, — с улыбкой на невероятно красивом лице произнёс Том. — И чем я должен заниматься в этот праздник в огромном пустом доме, когда моя супруга будет дежурить в ночь?        — Том, то, что я дежурю в Рождество, ещё не значит, что ты тоже должен, — смутившись от его последних слов, сказала я, опустив взгляд. — Я потому и беру ночную смену в этот день, так как всем остальным всегда хочется провести праздник в кругу семьи… А в отделении кто-нибудь обязательно должен быть…        — И раз у тебя не было семьи, ты благородно брала эту повинность на себя, — закончил мою мысль супруг. — Интересно. Что ж, ты права, я бы тоже хотел быть в эту ночь в кругу семьи…        — Чудесно. Я рада, что мы поняли друг друга, — быстро проговорила я, снова посмотрев на него, но на лице Тома была та самая насмешливая улыбка, свидетельствовавшая о том, что не всё было так просто, как мне показалось на первый взгляд.        — Тина, боюсь, что мы не поняли друг друга, — усмехнулся он, подтверждая мои догадки. — Я хочу провести этот праздник в кругу семьи и поэтому с радостью буду дежурить с тобой. Если ты не забыла, то я вырос в сиротском приюте. Кроме тебя, у меня никого нет.        — О да, точно… — от наступившей неловкости я даже покраснела и вновь отвела взгляд в сторону. — Ладно, как хочешь, помощь мне не помешает…        — Об этом ты должна была поговорить со мной? — всё с той же насмешливой улыбкой уточнил Том, смотря, как я краснею от смущения.        — Нет-нет, — взяв себя в руки, возразила я, снова посмотрев в чёрные глаза, горевшие, словно два уголька. — Делла с Генри приглашают нас к себе домой на ужин тридцать первого декабря. Ты не против?        — Тридцать первого декабря? — переспросил он с явным удивлением. — А разве мы не работаем?..        — До вечера. А следующая смена — второго января, сутки.        — Здорово, я не против, — обрадованно согласился Том. — Это было бы замечательно. Я бы хотел встретить с тобой Рождество дома… но Новый год в гостях у профессора Найт и профессора Байера тоже отличная идея.        — Я тогда передам Ди, что мы придём… — хотела предложить я, но он меня сразу перебил:        — Я сейчас как раз собирался пойти в ординаторскую, так что я и передам. И я заполнил протокол операции, вот, можешь взглянуть…        С этими словами Том протянул мне несколько листов белоснежной бумаги, которые всё это время держал в руках.        — И когда ты всё успеваешь?..— удивилась я, взяв в руки протокол и бегло просмотрев его. — Ладно, завтра посмотрю, я сегодня очень устала… Ты не подвезёшь меня до дома? Боюсь, в таком состоянии мне за руль лучше не садиться…        — Конечно! — вновь радостно согласился он. — Я сам хотел предложить тебе это, сегодняшняя операция была очень сложной. Ты знаешь, где я обычно оставляю машину?        — Да-да, знаю. Смена закончится через час, так что…        — Через час я буду ждать тебя в машине. Только не торопись, мне нетрудно подождать тебя и подольше, — широко улыбнулся Том, поднявшись на ноги, а затем быстрым шагом вышел из кабинета.        «Что же между нами происходит? — смущённо подумала я, оставшись наедине со своими мыслями. — Он вроде как заботится обо мне… но границы приличия не переходит… А хочу ли я сама перейти эти границы?»        Но ответить честно на этот вопрос я пока не могла. Только вот мои покрасневшие щёки говорили о многом.

***

       — Тина, Том, как прошло ваше дежурство в Рождественскую ночь? — поинтересовалась профессор Найт, как только мы сели за очень красиво украшенный стол, заставленный разными блюдами, причём некоторые из них были не знакомы мне.        — Даже не спрашивай, — выдохнула Тина, отпив немного шампанского, которое минуту назад открыл профессор Байер. — С десяти вечера и до шести утра мы простояли в операционной, два экстренных с разницей в полчаса… А весь следующий день я просто проспала.        — Ого, — удивилась профессор Найт, тоже отпив немного шампанского. — Что-то я не припомню, чтобы у тебя были когда-нибудь такие смены в Рождество…        — Были, — заметил я, в то время как хозяйка дома положила мне и профессору Байеру незнакомый салат. — По-моему, когда я был на третьем курсе, то в Рождество поступило трое…        — Да, тогда было ещё веселее, — иронично согласилась Тина. — И тогда я фактически была одна на этих троих, а в этот раз у меня был замечательный помощник. Так что не скажу, что смена прошла слишком уж плохо. Но поработать пришлось, тут не поспоришь.        Я, услышав такую похвалу, широко улыбнулся и посмотрел на супругу, и она улыбнулась мне в ответ.        — Что ж, значит, отдых вы точно заслужили, — с невероятным теплом в голосе произнёс профессор Байер, подняв свой бокал шампанского. — И я предлагаю первый тост за этот вечер, а именно за вас, ребята, ведь благодаря вам все остальные смогли встретить Рождество дома, а не за работой. Спасибо вам!        — Спасибо, профессор Байер, — поблагодарил я, мельком взглянув на покрасневшую от смущения Тину.       И как же ей шёл этот румянец! Так мы непринуждённо болтали весь вечер, вспоминая какие-то забавные случаи с работы и подводя итоги за прошедший год. А сразу после полуночи за окном послышался жуткий грохот.        — Ой, Ти, смотри какой фейерверк! — с практически детской радостью воскликнула Делла, потащив подругу к окну, за которым мелькали яркие искры праздничного салюта.        Я улыбнулся тому, как заворожённо девушки наблюдали за взрывавшимися вспышками, а в это время ко мне подсел профессор Байер.        — Надеюсь, тебе понравился сегодняшний ужин, Том? — мягко поинтересовался он, тоже посмотрев в сторону Тины и Деллы.        — Да, очень. Спасибо вам за такой замечательный праздник, — искренне поблагодарил я его, даже пожав руку. — Без преувеличения могу сказать, что это лучший… Новый год в моей жизни.        — Спасибо тебе, Том. И знаешь… я очень рад, что вы с Ти теперь вместе… и я очень рад, что ты спустя восемь лет после того, как впервые пришёл в наше отделение, сидишь вот так с нами…        — Профессор Байер, — тихо проговорил я, вспомнив о своём первом посещении отделения, которое без преувеличения мог теперь назвать вторым домом, — я… хочу попросить у вас прощения.        — За что, Том? — с отеческой заботой в голосе поинтересовался он, посмотрев на меня пронзительными зелёными глазами.        — Первый раз, когда я пришёл в это отделение… я не очень хорошо отозвался о вас, — честно признался я после тридцати секунд тишины. — И именно поэтому тогда ещё доктор Д’Лионкур накричала на меня. И затем я поступил в университет, чтобы отомстить ей. А всё остальное вы и так знаете.        — Я знаю, Том, — мягко улыбнувшись, сказал профессор Байер, и я был немало удивлён его словам, поэтому он, усмехнувшись, пояснил: — Я стоял за спиной Ти, когда вы… столкнулись. И я слышал твои слова. А ты не знал меня тогда в лицо, поэтому и не обратил внимания.        — И вы согласились взять меня к себе в отделение, зная, что я тогда сказал о вас? — ошеломлённо переспросил я, но бывшего заведующего моя реакция только ещё сильнее развеселила.        — Да, Том. Я достаточно мудр, чтобы понимать, что тогда ты был… немного… ребёнком. И я решил, что ты точно заслуживаешь шанс, чтобы исправить свои ошибки. И ты не подвёл меня, я нисколько не пожалел, что отдал тебя в ученики к Ти. Ты же понял, да, что не только для тебя одного это был неплохой урок? И я очень рад, что спустя эти годы ты нашёл в себе силы признаться и попросить прощения. Это поступок по-настоящему взрослого человека.        — Спасибо, профессор Байер, — тихо произнёс я, хорошо прочувствовав стыд за себя самого на восемь лет моложе.        — Генри, — мягко поправил он. — Для тебя я Генри.        — Спасибо, Генри, — повторил я, всё ещё смотря ему в глаза. — И спасибо за то, что попросили Тину взять меня к себе в ученики. Я даже не знаю, как вас отблагодарить за это…        — Просто сделай её счастливой, договорились? — лукаво улыбнувшись, предложил он. — У тебя это точно выйдет, я нисколько не сомневаюсь. Она уже сейчас немного другая…        — Я постараюсь, — улыбнулся я в ответ, а в это время к нам вернулись девушки.        — О чём секретничаете? — радостно поинтересовалась Делла, сев рядом с Генри, а я встал, чтобы помочь сесть Тине.        — Спасибо, — прошептала она, сев рядом со мной.        — Мы обсуждаем, какие же вы сегодня красивые, девочки, — хитро улыбнувшись, сказал Генри, и Делла с Тиной сразу кокетливо рассмеялись.        — Ладно тебе, Генри, перестань! — смущённо сказала моя супруга, но на её красивом лице появился едва заметный румянец, который очень ей шёл.        — Но это правда. Если не веришь мне, то спроси своего мужа, дорогая. Том, что ты думаешь по этому поводу? — на этих словах Генри Тина посмотрела на меня, и я, улыбнувшись, согласился с ним:        — Ты сегодня изумительно выглядишь. И вы тоже, профессор Найт, как всегда прекрасны.        — Ох, Том, негодяй! — кокетливо рассмеялась она. — Делла, после таких слов точно никаких официозов.        — Хорошо, — рассмеялся я в ответ, и этот момент до меня донёсся едва слышный шёпот:        — Спасибо.        Я посмотрел на Тину, и её щёки загорелись ещё пуще прежнего. И в этот момент я понял, что Генри был прав, и она уже немного изменилась. И у меня был очень неплохой шанс испытать свою удачу и попытаться сблизиться с ней ещё чуть-чуть. Но помощь свыше мне тоже не помешала бы, поэтому я, в тот момент, когда за столом снова началась непринуждённая беседа, загадал про себя желание, ведь сегодня был не просто Новый год, но ещё и мой двадцать седьмой день рождения. И мне очень сильно хотелось, чтобы оно как можно скорее исполнилось.