Тени прошлого. Начало

***

       — Что случилось? — обеспокоенно поинтересовался Том, когда увидел, как я задумчиво сидела на подоконнике в нашей спальне и наблюдала за прекрасной весенней погодой за окном.        — Ничего… — протянула я и, тяжело вздохнув, повторила: — Ничего…        — Да ладно тебе, — сказал он, крепко обняв меня со спины, догадавшись, чем я была так расстроена погожим апрельским утром. — У нас есть ещё два с половиной года, так что не переживай.        — А что если у меня так и не получится… забеременеть? — отрешённо поинтересовалась я, взглядом следя за соседской кошкой, которая аккуратно спрыгнула с одного дерева в нашем саду на другое.        — Значит, мы усыновим, ты уже забыла? — невозмутимо напомнил Том, продолжая крепко обнимать меня.        — У тебя всегда на всё есть запасной план? — железная уверенность супруга всё-таки смогла отвлечь меня от грустных мыслей, и я, повернувшись к нему лицом, ехидно посмотрела в угольно-чёрные глаза, полные спокойствия и умиротворения.        — Да, всегда и на всё, — спокойно согласился он, а потом широко улыбнулся и поцеловал меня в губы. — А кто-то вроде как не хотел расстраиваться… Ох, Тинь-Тинь, какая же ты непостоянная! Океан и то будет попредсказуемее некоторых…        — Я не расстроилась, честно, — усмехнувшись, пробормотала я, но Том флегматично сказал:        — Да, я вижу, как ты «не расстроилась»…        — Всё, хватит! — возмущённо воскликнула я, смутившись такого повышенного внимания ко мне в «эти дни», настроение в которые и так оставляло желать лучшего, и попыталась высвободиться из стальных объятий, но ничего у меня не получилось.        — Ш-ш-ш… ты даже представить себе не можешь, как я… мне очень приятно, что ты настолько переживаешь за этот вопрос, — прошептал он, а я от его шёпота постепенно успокаивалась. — И у нас обязательно всё получится, Тинь-Тинь, я в это верю. Всего полгода прошло, как мы начали пытаться, не у всех всё получается сразу…        — Да, ты прав, — успокоившись, согласилась я с ним. — Том?        — Что, родная?        — Я… знаешь, я уже давно планировала одну поездку… — неуверенно начала бормотать я, и Том, развернув меня к себе лицом, пристально начал вглядываться в мои глаза, видимо, чтобы не пропустить ни одной эмоции, поскольку только так он мог понять, правду ли я говорила или нет.        — И куда ты собралась в этот раз? — настороженно уточнил он, ведь все мои прошлые поездки без него заканчивались… не совсем так, как ему хотелось бы.        — Эм… я… мне нужно… в общем, я давно собиралась съездить в Советский Союз… мне хочется… навестить могилу… Макса и его дочь, и жена… я всегда считала их своей семьёй… — заикаясь, ответила я, посмотрев куда-то за его плечо, хотя говорила в этот момент чистую правду.        Но Том насильно повернул моё лицо так, чтобы я смотрела непосредственно ему в глаза, и, прищурившись, продолжил свой допрос с пристрастием:        — Почему ты решила съездить туда именно сейчас?        — Я… — снова отведя взгляд в сторону, я замешкалась, соображая, как бы получше подобрать слова, но он вновь приподнял мою голову и строго произнёс:        — Тина, мы же с тобой пытаемся стать родителями, а для этого совершенно не подходит твой прошлый образ жизни! И если ты опять решила выбраться куда-то с Лестатом!..        — Нет! — сразу же воскликнула я, поняв, какие же мысли крутились у него в голове. — Я не собираюсь за твоей спиной ехать куда-то с Лестатом! Я вообще не в курсе, где он сейчас и что делает, последнее его письмо было… четырнадцатого февраля, с тем самым противным букетом, и больше от него вестей не было…        — Тогда почему ты ничего мне не говорила про эту поездку, если так долго собиралась туда ехать? — возмущённо спросил Том, всё ещё пытаясь вывести меня на чистую воду. — И почему ты собралась именно сейчас поехать в Союз?        — Потому что именно сейчас я получила на это разрешение! — вновь воскликнула я, а в моей душе просыпалась злость от абсолютно беспочвенных обвинений.        — Разрешение? — недоверчиво повторил он, и я, вздохнув, решила пояснить ему, что к чему, чтобы опять не возникло каких-нибудь недоразумений:        — Том, после войны страны Союза и Восточной Европы отгородились железным занавесом, разве ты не в курсе? И туда очень сложно попасть… иностранцам, я восемь лет ждала этого разрешения! И я действительно собираюсь туда съездить, а тебе не говорила потому, что… тебе это всё вряд ли интересно, Союз — это не юг Франции и не Рим, никакого отдыха или развлечений там нет, другая страна, культура… ты не поймёшь.        — Но ты… ты же столько лет там прожила, разве у тебя нет… документов и… гражданства? — в его голосе в этот момент было искреннее желание понять меня и ход моих мыслей, и я, вот уже в который раз набрав в грудь побольше воздуха, ответила:        — Во-первых, все мои документы… они потерялись, когда меня доставили в концлагерь. Во-вторых, насколько я знаю, семья Макса получила две похоронки… то есть письма с сообщением… о смерти, на него и меня. А в-третьих… Том, тебе будет очень трудно это понять, но… для своей… родины я сейчас что-то вроде… предателя.        И я была права, когда говорила последние слова: Том действительно мало что понимал из моего сбивчивого рассказа, так что я попыталась привести мысли в порядок и разложить всё по полочкам.        — Послушай меня внимательно. Для власти в Союзе сейчас очень важно, чтобы не было политических преступников. А все, кто попал в концлагерь немцев… чаще всего, они потом попадают в другой лагерь, уже советский… как предатели. В Союзе сейчас вообще очень жёсткий режим, жёсткая цензура. И если кто-то узнает, что я раньше была обычным военным хирургом, а теперь баснословно богатая титулованная особа… меня там же упекут в лагерь, и даже не посмотрят, что я подданная другой страны. Хорошо хоть Сталин умер несколько лет назад, иначе меня бы вообще расстреляли…        — Тогда зачем тебе вообще нужно туда ехать?        — Потому что я хочу навестить Макса, — терпеливо повторила я свой предыдущий ответ. — И я хочу навестить его семью. Я немного разузнала про них, они сейчас живут в деревне, Надя вышла замуж почти сразу же, как мы с её отцом отправились на фронт, её муж работает в колхозе, у них есть дочь и два сына. Но я… не знаю их точного адреса, так что…        — Тина, как ты собираешься туда поехать, если не знаешь их адреса? — в тоне Тома в этот раз было вместо недоверия подобие заботы, и я поняла, что он уже не думал, что я опять пыталась провернуть какую-то аферу за его спиной. — И если там такая цензура, как ты собралась добраться до той деревни? Ты не боишься, что тебя схватят по пути?        — Нет, я всё продумала. Двадцатого июля в Москве как раз будет Международный съезд нейрохирургов, так что весомый повод приехать в Союз у меня есть. На самом деле, разрешение мне нужно было не на сам въезд, а на путешествие именно по периферии. Конечно, я не сомневаюсь, что одной мне путешествовать никто не даст и что за мной обязательно приставят слежку, но… я не хочу подставлять Надю с её семьёй. И поэтому я договорилась со своим человеком в КГБ, он поведёт своих сотрудников по ложному следу за моим дублёром, а я спокойно съезжу в тот колхоз, всё равно в деревне все друг друга знают, мне сразу помогут найти нужный адрес.        Где-то около минуты или даже две на красивом лице моего супруга был нарисован интенсивный умственный процесс, а потом он задумчиво протянул:        — План, конечно, так себе, но… надеюсь, ты права, и нам действительно помогут быстро найти нужный адрес…        Я уж было хотела обрадоваться тому, что моя затея была «официально» одобрена, а затем до меня дошёл всё-таки полный смысл его слов.        — Постой, постой, «нам»?! Ты же не собрался?..        — Тина, я не отпущу тебя в такую поездку одну, — категорично заявил Том, скрестив руки на груди, и я, достаточно долго зная своего мужа, прекрасно понимала, что стояло за этим жестом. А стояло за ним ничего хорошего, по крайней мере для меня точно.        — Том, прости, но… тебе лучше остаться здесь, в Лондоне, — усмехнувшись, сказала я, поудобнее усевшись на подоконнике. — Не беспокойся, я хорошо знаю Союз и язык тоже, так что вряд ли меня там ждут какие-то неприятности, поверь мне, эту поездку я продумала до мелочей. А ты лучше присмотри за отделением, меня не будет около двух недель, и только на тебя я могу оставить его так надолго…        — Генри с Деллой не хуже меня присмотрят за нашим отделением, — упрямо возразил он, а в угольно-чёрных глазах опять загорелись искры. — А мы с тобой съездим на конференцию в Москву и в… деревню к твоим знакомым. Я ведь тоже нейрохирург, и мне интересно…        В этот момент от Тома веяло просто железобетонной уверенностью, но я лишь с улыбкой покачала головой из стороны в сторону.        — Том, прости, но… боюсь, что ты не понимаешь, о чём говоришь. Та деревня, о которой я тебе говорю, — это не Брайтон и не Бат, с небольшими каменными коттеджами и мостовыми улочками. Там… всё по-другому. Там живут другие люди, у них другой образ жизни, другой склад ума. Они… они живут совершенно по-другому, там одна семья может жить год на сумму, которую ты обычно тратишь в неделю. И поэтому я считаю, что тебе лучше остаться в Англии…        — Или мы вместе едем в Союз, или ты остаёшься вместе со мной в Англии, — всё в той же категоричной форме заявил Том, а у меня от такого ультиматума даже брови поднялись, так как я, в общем-то, и не спрашивала ничьего разрешения, в моём возрасте уж точно можно было не отпрашиваться, но вот мой супруг почему-то думал иначе.        — Том, я… я еду навестить могилу моего… отца и даже спрашивать тебя не буду, отпускаешь ли ты меня в эту поездку или нет, мне на это абсолютно всё равно, — стараясь говорить максимально спокойным тоном, сказала я, но где-то глубоко в душе у меня начинали полыхать те же самые угли упрямства, что и в чёрных глазах человека напротив.        — А мне абсолютно всё равно на твои просьбы, чтобы я остался в Лондоне. Я поеду с тобой на могилу твоего отца.        — Том, там другая культура, другой язык…        — Я. Поеду. С тобой. И это не обсуждается.        — Ладно! — воскликнула я, эмоционально вскинув руки кверху. — Ладно, как хочешь! Хочешь экзотики, хочешь узнать, что такое настоящая деревня, пожалуйста, поезжай вместе со мной! Но я тебя предупредила…        И, сказав это, я быстро вскочила с подоконника и собралась пойти в библиотеку или ещё куда-нибудь подальше, но Том не дал мне подойти даже к двери, а именно преградил мне путь и повалил на нашу не заправленную после сна кровать.        — И куда ты собралась, упрямица? — прошептал он, крепко обняв меня и не менее крепко поцеловав.        — Кто ещё из нас упрямец… — буркнула я, хотя его поцелуи действовали на меня подобно транквилизатору, и гнев постепенно сменялся умиротворением. — Том, у нас же сегодня… «выходные»…        — Да, я помню, — усмехнулся Том, привстав надо мной. — Но я очень хочу съездить с тобой, а ещё я очень боюсь отпускать тебя одну так надолго… вдруг ты… вдруг…        — Ладно, я всё поняла, — быстро проговорила я, потому что меня эта животрепещущая тема именно сегодня начала раздражать, хотя, наверное, меня больше всё же раздражало то, что я всё никак не могла подарить своему мужу долгожданного наследника, а ещё больше меня пугала мысль, что я вообще не способна на такой подарок. — У нас есть какие-нибудь планы на… «выходные»?        — Я весь твой, родная, — вполголоса проговорил он, снова поцеловав меня. — Хочешь, мы можем погулять немного по городу, зайти в пекарню к Сьюзен, ты же любишь её круассаны… потом пообедать где-нибудь… а вечером в театр.        — Уже и билеты поди купил… — протянула я, прекрасно зная любовь своего супруга к продумыванию всего на свете на несколько лет вперёд.        — Конечно, ещё неделю назад, — с усмешкой подтвердил мои догадки Том, но я надула губки и капризно заявила:        — Не хочу сегодня в театр.        — А куда ты хочешь? — поинтересовался он, ласково проведя кончиками пальцев по моей щеке.        — Не знаю… хочу… в обсерваторию. Как раз вроде замечательная погода, звёзды будет прекрасно видно… а у тебя отлично получается рассказывать мифы про созвездия…        — В прошлый раз ты заснула на середине моего рассказа…        — Но ведь половину я всё-таки дослушала! — возмутилась я под тихий смех и очередной поцелуй.        — Хочешь слушать про звёзды, значит, поедем в обсерваторию, — мягко проговорил Том, и чёрные глаза снова были полны спокойствия, а не искр упрямства.        — А билеты в театр куда денешь? — поинтересовалась я, проведя рукой по его щеке. — Пропадут же…        — Отдам Дэнни, — зажмурившись от моих прикосновений, ответил он. — Он как раз собирался пригласить…        «Кого, интересно, он собирается пригласить в этот раз?» — ядовито подумала я, но как только убрала руку от лица Тома, он сразу же открыл глаза и «прочёл» мои мысли даже без помощи легилименции.        —…собирался пригласить Сьюзен, — Том закончил предложение и внимательно посмотрел на меня. — Как думаешь, она согласится?        — Это ты так просто спрашиваешь, или Дэнни попросил тебя прощупать почву? — прищурившись, уточнила я и опять получила в ответ тихий смех.        — От тебя трудно что-то скрыть, любимая.        — Но откуда ты знал, что я откажусь идти в театр?! — воскликнула я, получив подтверждение своим догадкам, но идея с обсерваторией пришла мне в голову совершенно случайно, и мне казалось невероятно обидным то, что я была настолько предсказуемой, что этот гений смог просчитать всё вот так ещё за неделю.        — Тинь-Тинь, я честно планировал пойти с тобой сегодня вечером в театр, — рассмеявшись и вновь поцеловав меня, пояснил Том. — И то, что ты отказалась, — большая неожиданность для меня, хотя я уже и привык к подобному. А что касается Дэнни… то он уже давно собирается позвать куда-нибудь Сьюзен… правда, она же теперь… с этим… адвокатом… или нет?        — И об этом тебя тоже попросил узнать Дэнни, да? — ехидно поинтересовалась я.        — Честно, мне тоже очень интересно, — с такой же ехидной усмешкой ответил он. — Так что?        — Ну… они как бы встречаются, но… пока ничего серьёзного. Мне кажется, что Сьюзен всё-таки ждёт, когда наш общий непутёвый друг наберётся смелости сделать несколько первых шагов…        — Перед тем как мы пойдём на прогулку и в пекарню, я позвоню нашему общему непутёвому другу, чтобы он забрал у нас билеты… не с пустыми же руками делать первые шаги…        — Какой же ты всё-таки у меня… — с улыбкой протянула я, и Том сразу же поинтересовался:        — Какой?        — Хороший. Я очень хочу, чтобы у них всё наладилось.        — Я тоже, — прошептал он, гипнотизируя меня взглядом. — Прости, что напросился с тобой в Союз… но я не хочу оставлять тебя одну…        — Я понимаю, — выдохнула я, утопая в таких глубоких, родных глазах. — Ничего страшного. Съездим вместе, хотя тебя и ждёт культурный шок, но это будет отличным уроком для тебя. После этого точно будешь хорошим мальчиком и станешь прислушиваться к моим словам. И, возможно, даже перестанешь спорить…        — Это вряд ли, — усмехнулся Том. — Значит, сегодня хочешь слушать про звёзды?..        — Я честно постараюсь не уснуть, — с серьёзным лицом пообещала я и тут же громко рассмеялась. — Хотя бы до середины рассказа!        — А я продолжу с того места, где ты заснула в прошлый раз. Я прекрасно помню тот момент… он задел меня до глубины души…        — Прости меня! — несмотря на слова об обиде Том тепло улыбался мне, а я смеялась в ответ. — Люблю тебя, ты самый лучший.        — И я тебя люблю, Тинь-Тинь… — донёсся до меня мягкий шёпот, и я подумала, что не случится ничего страшного, если мы отложим немного нашу прогулку, чтобы поваляться немного в кровати и раствориться друг в друге.

***

       — Извините, а вы не подскажете, где мне найти семью Белоусовых? — обратилась я к первой встречной женщине примерно пятидесяти лет, нёсшей тяжёлые вёдра с водой в обеих руках.        Как и планировалось весной, в двадцатых числах июля тысяча девятьсот пятьдесят восьмого года мы с Томом посетили очередную научную конференцию в Москве, как раз по нашей специальности. Сказать, что мой супруг был поражён увиденным в столице, — это ничего не сказать, он был в глубоком шоке. И именно поэтому я ехидно посмеивалась, когда Том с такой жадностью ходил по музеям, в театр и балет, так как столица моей «родины» и вся остальная её часть — это два совершенно разных государства. И если в первом случае Том в неизменном классическом костюме, пошитом на заказ, выглядел ещё более или менее уместно, то когда мы ехали на москвиче в центральную часть России, и мимо проносились необъятные леса, поля, речки и деревушки, то… мой супруг начал понимать причины моего смеха.        Сама я десять раз просила взять с собой что-нибудь… неброское, бюджетное и такое, чего потом не жалко будет выкинуть, но Том воспринял моё предложение приобрести хотя бы не классические брюки как личное оскорбление его достоинства и чувства стиля, и я махнула рукой, подумав, что некоторые понимают что-то только тогда, когда рукоятка грабель как следует ударит их в лоб. Я же благоразумно приобрела в Москве несколько летних платьев максимально простого кроя, так что не сильно выделялась на общем фоне, когда вышла из машины в одной из деревень, но местные жители, а особенно та женщина, к которой я обратилась за помощью, всё равно удивлённо и даже недоверчиво уставились на меня.        — Белоусовых? — протянула она, оценивающе осмотрев меня с головы до ног. — Вам нужны Петька с Надькой, что ли? Опять их двоечник что-то натворил?        — Эм… да, Надежда Белоусова… вы правы… но я не из школы…        — А зачем вы тогда их ищете? — после моих слов недоверие незнакомки усилилось стократно, и я уже десять раз пожалела, что попросила о помощи именно эту женщину.        — Я… была знакома с её отцом и…        — Её папаша погиб на фронте лет пятнадцать назад, — надменно ответила она, всё ещё вглядываясь в моё лицо. — Неужто кто-то из столицы вспомнил о нём? Столько ведь жизней спас, хороший был мужик…        — А с чего вы взяли, что я из столицы? — удивлённо спросила я, совсем не ожидая, что меня так быстро «разоблачат».        — А откуда ж ещё? — рассмеялась та в ответ. — У нас тут таких расфуфыренных дам отродясь не было!        В этот миг мне уже хотелось сесть в москвич и уехать куда-нибудь подальше, в Лондон, поскольку я уже и забыла, как же деревенские бабы были остры на язык, и мой наряд, купленный буквально два дня назад, видимо, очень сильно отличался от поношенных, собственноручно сшитых платьев местных жительниц, но тут моя новая знакомая заметила кого-то вдалеке и громогласно крикнула:        — Надька, вот ты где! Иди сюда, тут тебя спрашивает какая-то… из Москвы!        После такого крика можно было не сомневаться, что теперь о гостях Белоусовых будет знать вся деревня и несколько соседних, и на улицу сразу же повалили старики, молодёжь и женщины, чтобы не упустить ничего важного и вдоволь потом посплетничать, но я старалась сохранять невозмутимость и не краснеть слишком, хотя это было и трудно.        — Да? И зачем ж это я понадобилась? — устало спросила женщина сорока лет, изрядно потрёпанная жизнью, в старом засаленном платье, испачканном травой, и платке поверх наполовину седых волос. Но как только она подошла к нам и вгляделась в моё лицо, то тут же выронила тяжёлые вёдра из рук и воскликнула: — Быть этого не может… Таня?!        — Да, — выдохнула я, а из моих глаз брызнули слёзы, настолько я была рада её увидеть. — Привет, Надя… как давно мы не виделись…        — Господи, живая! — ещё тише прежнего проговорила она, а затем подбежала ко мне и начала душить в объятиях. — Живая… нам ведь пришло тогда… и на тебя… и на отца…        — Я знаю, Надь, я знаю, — сквозь слёзы пробормотала я, уже не понимая, реальностью ли было это всё или сном. — Ты даже не представляешь, что… сколько я всего пережила…        — Да, я вижу… — Надя отстранилась от меня и посмотрела на мой шрам, а я в это время старательно смахивала с глаз слёзы, чтобы хоть как-то успокоиться. — Что же с тобой случилось? Где ты была всё это время?        — Я… слушай, это такая длинная история…        — Тина, всё нормально? — видимо, Том заметил мои слёзы, или он просто не выдержал такой долгой беседы с местными жителями, и вышел из машины и подошёл к нам, и теперь я мигом перестала быть белой вороной, поскольку мой супруг ещё больше выделялся в своём светлом строгом костюме, нежели я в простом столичном платье.        — Таня, кто это? — шёпотом спросила Надя, вытаращившись на Тома.        — Это… Надя, это мой муж… всё нормально…        — Ты вышла замуж за немца?.. — ещё тише проговорила она, находясь в пограничном с обмороком состоянии, но я сразу воскликнула:        — Нет, что ты! Надя, всё в порядке, Том англичанин, и он… он не знает языка, поэтому и волнуется за меня… всё хорошо. Слушай, я понимаю, что мне надо было заранее тебя предупредить, но… ты не против, если мы остановимся у тебя и поживём несколько дней? Я очень хочу навестить могилу отца и с тобой немного пообщаться, ты даже не представляешь, сколько сил мне стоило приехать сюда сейчас!        — Нет, Таня, конечно, нет… — пробормотала Надя, а её «подруга» всё ещё изумлённо смотрела на Тома, словно на восьмое чудо света. — У нас есть свободная комната… на веранде… только вот, боюсь, твой муж… он не захочет…        — Мой муж на всё согласен, — уверенно перебила её я, подойдя к Тому и взяв его под руку. — И он был обо всём предупреждён, так что по поводу комнаты даже не переживай, ты же знаешь, я абсолютно неприхотлива. Только покажешь нам, куда?..        — Да, конечно… — всё ещё не придя в себя, согласилась Надя и, взяв в руки вёдра, пошла куда-то в сторону края деревни, а я указала взглядом на машину, как бы говоря, что нам стоило вернуться в неё и последовать за проводницей.        Да, теперь, когда местные жители узнали, что гости Белоусовых приехали даже не из Москвы, а откуда-то из-за границы, мы стали местными знаменитостями, не меньше. И это меня очень беспокоило, поскольку я крайне не хотела привлекать к себе лишнее внимание, но… теперь я понимала, что у меня это в любом случае не получилось бы, ведь и я, и новый легковой автомобиль, и уж тем более Том выделялись в серых деревенских буднях словно жирная чернильная клякса на белоснежном листе бумаги.        — Ну что, всё ещё не хочешь переодеться? — ехидно поинтересовалась я, повернув по главной просёлочной дороге к деревянному двухэтажному домику за покосившимся забором зелёного цвета.        — Было бы ещё во что… — протянул Том, проследив взглядом за прошедшей мимо коровой, которых он вживую, скорее всего, не видел вообще.        — А я тебя предупреждала… — с широкой улыбкой пропела я, а Надя как раз отворила для меня ворота, чтобы я могла поставить машину прямо у них во дворе. — Ладно, у неё вроде как муж и два сына, так что найдём что-нибудь… только не упрямься, ладно? Это всё для твоего же блага…        — Хорошо, больше не буду… — отрешённо согласился он, в то время как я с довольной улыбкой на лице заглушила двигатель и вылезла из автомобиля, громко хлопнув дверью.        Трудно будет передать словами моё состояние на тот момент, но оно было близко к тому, что люди называют «счастьем». Оказавшись в дворике деревянного домика с резными окошками и стройной берёзкой под окном, я не смогла ничего с собой поделать и громко рассмеялась, не веря, что у меня всё-таки получилось приехать на «родину». У меня получилось приехать домой. Я словно опьянела от таких родных запахов свежескошенной травы, полевых цветов, от яркого жаркого июльского солнца и мягкого шелеста деревьев, и только появление Нади на крыльце дома хоть как-то смогло привести меня в чувства.        — Вот, проходите, чувствуйте себя как дома… — приговаривала она, когда впустила нас в свой дом. — Живём мы небогато, но… стараемся. Петенька у меня с золотыми руками, всю мебель сам сделал, за домом следит, детей к труду приучает…        — Надя, ладно тебе, кому ты рассказываешь?! — беспечно сказала я, быстро оглядевшись и поняв, как же жили мои… родственники. — Не я ли с тобой жила в одной комнате десять лет подряд?        — Но твой муж… — с опаской прошептала Надя, посмотрев на Тома, который пришёл в новый шок, увидев аскетичную обстановку простого деревенского дома средней полосы России.        — Мой муж всё равно ни слова не понимает из того, что ты тут бормочешь, — перебила я её, усевшись на старый диван, из которого торчало несколько пружин. — Так что можешь не стараться. И я тут привезла подарки, думаю, ты не будешь против, сейчас… Том, поставь, пожалуйста, нашу сумку вон туда… Только сначала у тебя не найдётся какая-нибудь одежда для моего упрямого супруга? А то больно он красивый, как бы его не украли до нашего отъезда…        — А у тебя всё такой же острый язык, Таня! — рассмеялась Надя, встав передо мной, а Том тем временем положил по моей просьбе неподалёку одну из объёмных чёрных сумок. — Да найдём, конечно, что уж там… только вот сама понимаешь…        — Он на всё согласен, — твёрдо заявила я, и тут со стороны улицы послышался звучный мужской бас:        — Мать, неужто у нас сегодня гости? Кто это к нам приехал?        — Петя, иди в дом! — прокричала Надя, и буквально через минуту в комнату, служившую неким подобием и столовой, и гостиной вбежал мальчуган лет четырёх, а за ним вошёл и крепкий мужчина сорока лет в простой деревенской одежде и с двумя вёдрами рыбы в руках.        — Мама, смотри, сколько мы рыбы поймали! — воскликнул мальчик, а мужчина пробасил:        — Вон какой улов, уху сварим… ну, и где гости?!       Но, увидев меня, муж Нади осёкся на полуслове, а окончательно дар речи у него пропал, когда тот увидел Тома, разглядывавшего в это время фотографии, висевшие на стене.        — Петенька… Таня вернулась… — пролепетала Надя, а Пётр тем временем с крайним недоверием уставился на меня, словно на врага.        — Какая Таня? — осторожно спросил он, со звоном поставив на пол железные вёдра, и Том рефлекторно обернулся за громкий звук и стал следить за ходом «беседы».        — Как же, я ведь тебе про неё говорила! — воскликнула Надя, а в её голосе слышался неподдельный страх, отчего я сразу же напряглась, приготовившись отражать любую атаку. — Сестра она моя названная, они с отцом на фронт уехали вместе, помнишь? Аккурат за три месяца, как мы поженились, а потом и ты уехал…        — Помню… — протянул он, подойдя ко мне и оценивающе осмотрев меня как и все жители деревни до этого. — И помню, как ты рыдала горючими слезами, когда на неё похоронка та пришла… а вон оно как… стоит теперь живая и невредимая… в дорогой одежде и на машине… и с немцем под руку… и где же она пропадала, позволь спросить?        — Том не немец, — с угрозой ответила я, неотрывно смотря в тусклые голубые глаза. — А я не невредимая… я полтора года прогнила в концлагере, когда наш госпиталь захватили фашисты. Я все пять лет войны оперировала сутками, спасала наших солдат и на фронте, и в лагере, с того света их возвращала, и если не веришь мне, посмотри на моё лицо…        — Тина, — Том, почувствовав мою интонацию, тоже напрягся и уже собрался подойти к нам, но я остановила его:        — Всё в порядке, это всё… недоразумение, не надо. Я сама со всем разберусь, — а сама снова посмотрела в глаза Петру, который как раз рассмотрел как следует мой шрам на левой щеке. — Смотри-смотри, что со мной сделали фашисты… если не хватило, то на руки посмотри, а потом говори, какая я невредимая!        Я закатала короткие рукава платья и взмахнула руками, усыпанными десятками шрамов, что было видно даже внутри дома, в котором была некая полутень от стоявшей у самого окна берёзы.        — Тина, — предостерегающе произнёс Том, сделав ко мне два шага, чтобы защитить, но в комнату вошла ещё одна женщина, а точнее, сгорбленная старушка в коричневом старом платье и с косынкой на голове.        Увидев меня, та открыла рот от удивления, а потом из её старых, покрытых морщинками глаз покатились слёзы.        — Таня! — тихо воскликнула она и, подбежав ко мне, обняла меня иссушенными возрастом руками. — Танечка! Живая… живёхонька… слава Богу, слава Богу!..        — Не надо поминать Бога, как бы кто не услышал, — проворчал Пётр, отойдя от меня к жене, и сурово на неё посмотрел, что она аж вся вжалась в пол. — Ладно, какая-никакая, а сестра, вернулась и ладно… надолго, кстати?        — На несколько дней, — жёстко ответила я, а потом уже мягче добавила, поцеловав старушку в лоб: — Да, матушка, я вернулась… я живая…        — Господи, я ведь молилась и за тебя, и за папеньку нашего, каждый день молилась… — снова обняв меня, сказала она сквозь слёзы. — Как только вы уехали, каждый день по вечерам перед свечкой молилась, как бы вы вернулись… только вот Максим не вернулся… и на тебя письмо пришло проклятое…        — Я знаю, — выдохнула я, уже начав плакать от захвативших меня эмоций, как тут со двора послышался звонкий мальчишеский голос, а затем в комнату ворвалось ещё два человека:        — Ай, пусти!        — Егор опять двойку получил! — взвизгнула девушка лет шестнадцати и осеклась на полуслове, заметив, что в её родительском доме были посторонние люди. — Здрасьте…        Я приветливо улыбнулась ей, но слово вновь взял глава семейства:        — Вот, знакомься, дочь, тётка твоя вернулась с… откуда ты там приехала к нам в глушь?        — Из Лондона, — высокомерно ответила я, поскольку отношения с Надиным мужем у нас явно не заладились. — Здравствуй…        — Света… — тихо подсказала девочка, и я с прежней улыбкой сказала:        — Здравствуй, Света, я Таня… твой дед, Максим Фёдорович, когда-то давно приютил меня у себя… я всегда считала его своим отцом, он спас мне жизнь…        — Здравствуйте, — вежливо сказала Света и замолчала, вытаращив глаза на Тома.        — А вы правда из Лондона приехали?! — воскликнул мальчуган лет двенадцати, подбежав к Тому и начав его разглядывать, словно экспонат в музее, чему тот был очень удивлён. — А вы кто, дяденька?        — Егор, это мой муж, он не говорит по-русски, — сразу же пояснила я, подойдя к Тому и приобняв его.        — А на каком языке он говорит? — не успокаивался Егор, но я невозмутимо ответила:        — На английском.        — А ты, двоечник, даже русский не можешь выучить! — воскликнула Света, дав брату хороший подзатыльник. — Добро пожаловать, мистер…        — Доктор Томас Реддл, доктор медицинских наук, нейрохирург,  — представился Том Свете, и та неуверенно улыбнулась ему, а остальные только непонимающе уставились на нас.        — Эм… Надя, матушка… Пётр… Егор, позвольте вам представить, мой муж, Томас Реддл, доктор медицинских наук, нейрохирург, — уже по-русски представила я Тома своим родственникам. — Он тоже врач, мы работаем вместе в госпитале в Лондоне…        — Надо же, «доктор медицинских наук», — буркнул Пётр, взяв в руки вёдра с рыбой. — Какие важные люди… не то что мы… жена, готовь уху, будем гостей кормить! Если, конечно, такие гости будут есть то, что мы приготовим…        — Будут, — жёстко оборвала я его, выхватив вёдра с рыбой. — Пойдём, Надя, я помогу тебе.        — Таня, неужто ты готовить научилась?! — тихо рассмеялась Надя, просеменив за мной на кухню, а её муж тем временем так и застыл на месте от моего тона.        — Издеваешься? — усмехнулась я в ответ, поставив вёдра на стол, и посмотрела внутрь на несколько крупных рыбин, совершенно не зная, что с ними делать. — Но я помогу тебе, ты только скажи как…        — Картошку почистишь? — мягко спросила она, достав из вёдер рыбу, и я сразу же воскликнула:        — Конечно!        Когда я спустилась в погреб за картошкой, то матушка сразу же хотела отобрать её у меня, но я отчаянно сопротивлялась и в итоге сама села на кухне и принялась чистить, так как это был, пожалуй, единственный навык на кухне, которым я хоть как-то владела. Света в это время стала помогать матери чистить рыбу, Егор с Петром сели за кухонный стол, и глава семейства закурил папиросу, а Том прислонился к косяку двери и насмешливо смотрел, как я работаю, не обращая никакого внимания на мой выразительный взгляд.        — Как же ты, Татьяна, семью кормишь, если готовить не умеешь? — насмешливо поинтересовался Пётр, выпустив клуб сигаретного дыма, а после махнул рукой Тому, приглашая его сесть к ним за стол, но тот отрицательно покачал головой и продолжил следить за тем, как я чистила картошку.        — Мою семью кормит наш дворецкий, Паттерсон, — ответила я, справившись аж с двумя картошинами из пятнадцати. — Мне готовкой заниматься некогда, я почти безвылазно пропадаю в отделении. Я заведующая и отделением, и кафедрой в университете, а ещё постоянно оперирую, курирую больных, в общем, работы достаточно…        — Надо же, дворецкий! — рассмеялся Пётр моим словам. — А за детьми кто смотрит? Тоже, поди, гувернантка!        — У нас пока нет детей, — поджав губы, сказала я, отправив в холодную воду ещё одну картошину.        — Неужели?! Сколько ж тебе лет тогда, если ты ещё с отцом Надьки оперировала?! Да тебе уж внуков надо нянчить, а не…        — Мне сорок семь лет, и я пока не успела родить, — жёстко прервала я его, стараясь не выдавать своего раздражения. — Но я обязательно это сделаю, и вы правильно угадали, Пётр, у моего ребёнка будет и няня, и гувернантка. И я не вижу в этом ничего зазорного…        — Деньги портят людей, — философски протянул Пётр, снова как следует затянувшись и выпустив ещё одно облако дыма. — Вон за какого лорда выскочила замуж, денег — как грязи у нас во дворе, а самого важного, детей, так и не родила… и куда уж тебе под шестой десяток рожать, только курам на смех! Вон моя Надюша, младше тебя на десять лет, а воспитала и красавицу дочь, и сыновья подрастают, помощники, всё умеют!..        — Я очень за вас рада! — жёстко воскликнула я, и на меня сразу же уставились Света, маменька и Надя. — Прости, Надь, я честно очень рада, что у вас такая замечательная семья… я всегда верила, что так оно и будет… но моя подруга, с которой я работаю, родила в сорок пять, и у неё замечательный сын, мой крестник. Так что я всё-таки не теряю надежды тоже… воспитать ребёнка, у меня есть всё для этого.        — Конечно, Таня, ты так молодо выглядишь, не то, что я, — ласково произнесла Надя, начав варить рыбу, а я тем временем заканчивала с картошкой. — И муж у тебя такой… молодой.        — Да уж, молодой… — усмехнулась я, мельком посмотрев на Тома, и в ответ получила тихую усмешку и лисий взгляд, как будто он понимал, о чём сейчас шла речь.        — А вы, значит, врач, да? Хирург, как дед? — нетерпеливо поинтересовалась Света, старательно прибираясь на кухне перед обедом.        — Да, я врач-нейрохирург. Твой дед научил меня хирургии, мы с ним на войне были общими хирургами, а когда я… попала в Англию, то закончила там ординатуру и стала нейрохирургом, сейчас у меня целое отделение в подчинении…        — Здорово! Я тоже хотела поступать в следующем году в Москву в медицинский институт, все учителя говорят, что у меня всё получится, я иду на золотую медаль… — восторженно начала рассказывать Света, но отец жёстко перебил её:        — Ни в какую Москву ты не поедешь, на что ты там жить собралась? Да и не поступишь ты, это для деревни ты умница, а в Москве таких, как ты, знаешь сколько…        Света стыдливо опустила взгляд, но я гордо сказала:        — Света, тебе очень повезло, что у тебя весьма обеспеченная тётя! Так что если хочешь поступать в Москву, то у тебя не будет с проживанием абсолютно никаких проблем, — лицо Петра тут же перекосила гримаса, но я холодно посмотрела ему в глаза и сказала: — А вообще, ты очень даже неплохо говоришь на английском, прилетай в следующем году в Лондон, поступай к нам в университет, у нас большой дом в самом центре, двадцать комнат, тебе точно найдётся где жить…        От моих слов глаза Светы расширились, как у совы, но Пётр возмущённо воскликнул:        — Ни в какие заграницы моя дочь не поедет! И не женское это дело, ваша хирургия, пусть мужики этим занимаются! Ещё не хватало, чтобы моя дочь стала такой же, как бездетная тётка!        — Таня, ты уже почистила? — я уже чуть было не вскочила на ноги, но Надя опять смягчила наш конфликт, сурово посмотрев на мужа. — Спасибо тебе большое, скоро всё будет готово.        — А ты, Егор, кем хочешь стать? — не обращая внимания на Петра, спросила я племянника, и тот сразу же восторженно воскликнул:        — Лётчиком!        — Куда тебе, двоечник, лётчиком, — рассмеялась Света. — Чтобы стать лётчиком, нужны пятёрки!        — А у меня по труду пятёрки, — Егор показал язык сестре, но та лишь вздёрнула носик и поправила красный пионерский галстук.        — Да, парень у меня с золотыми руками, — горделиво заметил Пётр, прижав к себе сына. — За такого девки точно будут стаями виться! Всё умеет, с таким не пропадёшь. И умный, только… непоседливый…        Я лишь поджала губы, прекрасно понимая, к чему были все эти похвалы, а потом переглянулась с Надей, но она лишь мягко улыбнулась мне и продолжила готовить обед.        — Танечка, а как… как погиб… батюшка?.. — жалобно спросила матушка, всё это время сидевшая в сторонке и внимательно следившая за нашей с Петром перепалкой.        — Наш полевой госпиталь захватили фашисты… Макс… застрелил трёх немцев, эвакуировал половину больных, но… нас поймали. Меня схватили, приставили к лицу нож, а его… застрелили у меня на глазах… а затем меня отправили в Дахау, а по пути зашили… щёку… врачи им были нужны… — сбивчиво ответила я, потупив взгляд, а на мои глаза вновь навернулись слёзы. — Там, в Дахау, я познакомилась с женщиной, которая мне помогла устроиться в Лондоне и восстановить свою квалификацию. Так я там и осталась жить, училась, оперировала, преподавала, а потом… только спустя десять лет получила возможность приехать сюда, вы даже не представляете, как трудно попасть теперь в Союз.        — Что ж, мать, твой батюшка умер героем, — спустя несколько минут гробовой тишины произнёс Пётр, налив себе из графина, который только что поставила на стол Надя, холодной водки и посмотрел на меня.        Я же мельком посмотрела на Тома, а потом покачала головой из стороны в сторону, ведь крепкий алкоголь для меня с учётом всех обстоятельств был под запретом.        — Что, твой лорд запрещает? — ехидно поинтересовался Пётр, заметив наш обмен взглядами, и довольно улыбнулся. — Правильно всё, как муж сказал, так и должно быть, хоть кто-то на тебя управу нашёл. Что ж, Максимилиан Фёдорович, пусть земля тебе будет пухом!        Так мы и просидели в тишине какое-то время, пока не приготовилась уха, а затем Надя со Светой накрыли на стол и пригласили всех, особенно стараясь ухаживать за Томом, который так и не проронил ни слова. Конечно, традиционная русская кухня ввела моего супруга в очередной из многих культурный шок, но вот я, попробовав замечательной ухи, чуть не заревела от счастья, а уж вкуснейший деревенский квас вообще был вне всяких похвал.        — Как тебе? — с улыбкой поинтересовалась я у Тома, заметив, что тот был в искреннем замешательстве после пробы блюда.        — Странный вкус, — замешкавшись, ответил он, и я усмехнулась в ответ, поскольку десять раз предупреждала, что не понравится ему эта поездка, но нет же… — но вроде… неплохо. Паттерсон точно такого не приготовит.        — Разумеется, — хмыкнула я, а в это время Надя обеспокоенно спросила:        — Таня, всё в порядке? Твоему мужу что-то не нравится?        — Всё ему нравится, просто он не привык к такой пище, — с усмешкой пояснила я, почти расправившись со своей порцией, но тут Том снова подал голос:        — Спасибо вам… большое, миссис Белоусова, мне всё понравилось.        Хотя фраза и была произнесена с акцентом, но всё равно на чистейшем русском языке, и от удивления я даже выронила ложку и потрясённо уставилась на Тома в ожидании пояснений.        — Что? — невозмутимо поинтересовался он, аккуратно почерпнув ложкой немного супа. — Ты не спрашивала меня, знаю ли я русский…        — Откуда?! — воскликнула я, а у остальных даже пропал дар речи.        — Тинь-Тинь, я собирался на следующий день рождения почитать тебе Пушкина в оригинале, так что уже… года два учил русский в свободное время, обязанностей же у меня поменьше, чем у некоторых…        — Ясно, — выдохнула я, а Том старательно сдерживал смех от произведённого им эффекта. — Паршивец…        — Дорогая, я пока изучал только официальный русский, а с… нецензурными выражениями ещё не знакомился, так что если хочешь сказать что-то… крепкое, то говори по-английски, пожалуйста, чтобы я тебя понял, — с олимпийской выдержкой прокомментировал Том мои слова, и Егор прыснул в тарелку, за что сразу же получил подзатыльник от Светы.        — Обязательно, доктор Реддл, — ядовито сказала я, на что получила ещё более вежливое:        — Благодарю за понимание, профессор Реддл.        — Как вы странно обращаетесь друг к другу, Таня, — улыбнулась Надя, не дав нам продолжить «ссору». — И это так мило, что твой муж решил почитать тебе Пушкина… отец его всего наизусть знал…        — Тёть Тань, а почему ваш муж сказал вам «профессор Реддл»? — со смехом спросил Егор, и я, улыбнувшись, сказала:        — Потому что это моё звание, я доктор медицинских наук и профессор на кафедре. Это элементарная вежливость, у меня в госпитале все обращаются друг к другу исключительно по званию. Надя, потрясающий обед, спасибо. И кстати, ребятки, у меня же для вас куча подарков, пойдёте смотреть?        — Конечно! — Егор как ураган пронёсся в гостиную, и я со смехом поднялась на ноги и направилась туда же, чтобы распаковать сумки.        Когда все быстро доели и присоединились к нам, Егор уже таскал игрушечный самолёт вместе с Ваней, младшим сыном, а я показывала Свете платья, которые помогала мне выбирать Делла, и мы дружно решили, что у Нади всё-таки девочка-подросток и почти угадали с размером.        — Я подошью немного, — с улыбкой заметила Надя, когда Света примерила очередное платье, которое было ей немного велико. — В таких хоть на бал… хоть в Москву езжай!        — Даже в Москве таких нет, это дизайнерские платья, — заметила я, а Света в этот момент светилась ярче новогодней ёлки. — Только подружкам не рассказывай, откуда они у тебя, скажи, что тётя из столицы привезла.        — Конечно, тёть Тань, спасибо вам!        Мы с девочками ещё часа пол крутились перед зеркалом, а Том тем временем принялся на медленном, но очень неплохом русском объяснять мальчишкам, как управляться с самолётом. И так ему шло возиться с детьми, настолько он был терпелив, спокоен, что даже непоседливый Егор угомонился и внимательно слушал объяснения, а потом аккуратно запускал свой подарок в небо. Пётр сначала недовольно хмыкал в нашу сторону, а после всё-таки сменил гнев на милость и даже согласился выделить моему супругу более «деревенскую» одежду, раз уж тот не удосужился взять с собой ничего, кроме классических костюмов.       И пока мужчины переодевались, я отсела с Надей в сторону и начала один важный разговор.        — Надя, вам надо выбираться отсюда… — тихо сказала я, положив ей на руку холодную ладонь.        — Таня, откуда? — смущённо спросила она, сделав вид, что не поняла моего вопроса, хотя всё она поняла на самом деле.        — Надя, да ты посмотри, где вы живёте! Твой отец был уважаемым хирургом, вы жили в городе, у вас была квартира, я же помню!..        — Квартира была служебная и у отца… — выдохнула Надя, опустив взгляд в пол. — А как он умер… кроме похоронки, мы так ничего и не получили… Но Пётр ведь старается, ты посмотри, Таня, он ведь весь дом своими руками построил!.. Я не жалуюсь, мне всё нравится… Но в городе квартиру нам не получить, из колхоза почти не выкарабкаться, у нас почти нет наличных денег…        — Вот, — вместо возражений я достала из сумки конверт из плотной бумаги и протянула его сестре. Надя дрожащими руками взяла его в руки и заглянула внутрь, но как только увидела содержимое, то сразу же поднесла руку ко рту, чтобы не закричать. — Я специально аккуратно разменяла на мелкие деньги, чтобы не подставлять вас, здесь примерно десять тысяч…        — Таня, я не могу… — прошептала Надя, но я уверенно вернула конверт с деньгами ей в руку.        — Надя, я через три дня уеду, мне нельзя долго оставаться в Союзе, но… прими хотя бы вот это. Это меньшее, что я могу сделать для тебя и для матушки с отцом. Вы приютили меня, вылечили, заменили мне семью… только Петру про деньги не говори, а то…        — Какие деньги? — раздался за моей спиной бас, и я тут же обернулась, но поздно: муж Нади уже заметил конверт и вырвал его из рук жены.        — А твой лорд знает, что ты его деньгами раскидываешься? — усмехнулся он, а потом кинул мне под ноги конверт. — Не нужны нам эти деньги, сами как-нибудь справимся! Ещё посадят за связи с… иностранцами…        — Это мои деньги, — прошипела я в ответ, подняв конверт и вернув его Наде. — Я столько зарабатываю в месяц в своём отделении, и мой… «лорд» понятия не имеет, что я решила помочь сестре. Ты свою дочь видел? Ей учиться надо, девчонка с мозгами, неужто хочешь, чтобы она сгнила в деревне и стала базарной бабкой? А мальчишки? Сопьются! Не дадут им здесь зарабатывать, и жить достойно тоже не дадут. Если грамотно распорядитесь этими деньгами, то сможете дать детям всё, что им нужно. В городе жизнь лучше… Макс всю жизнь работал на семью, пахал, чтобы его дочь жила в интеллигенции, а не в деревне с коровами!        — Ах, спасибо, профессор как-тебя-там! — зло воскликнул Пётр, бросившись ко мне, но Надя вдруг встала с места и заслонила меня.        — Петя, Таня права, — без капли страха сказала она мужу. — Светке в следующем году поступать, она по ночам в подушку плачет, боится остаться на всю жизнь дояркой. Пусть будет врачом, как дед. И мальчикам в городе будет лучше, Егор тоже не сможет стать лётчиком, если в деревне кур будет гонять вместо учёбы… И я почувствую себя женщиной!        — А что ж, ты со мной уже не чувствуешь себя женщиной? — с грустью протянул Пётр, но Надя вместо обвинений прижалась к нему и прошептала:        — Я устала. Нам нужно в город. Матушка болеет, лекарств нет, детей нужно одевать… Я верю Тане, и если ей нетрудно помочь нам… я хочу переехать.        — Мне нетрудно! — сразу же воскликнула я, и Пётр сурово посмотрел сначала на меня, а потом на чуть не плачущую Надю.        — Сразу тратить точно не будем, — тихо сказал он, приобняв жену. — И вообще никому ни слова, что у нас есть сколько-то денег, ни подружкам, ни детям, никому, иначе нас сживут отсюда или ограбят. Я спрячу их и подумаю, как нам поступить…        — Я могу найти помощников… — начала говорить я, но Пётр тут же перебил меня:        — Хватит лезть, помогла нам — на том спасибо, но со всем остальным мы справимся сами.        Я, поджав губы, холодно посмотрела ему в глаза, и тут в открытое окно залез Егор и крикнул:        — Отец, ты видел! Смотри, как высоко летает!        — Да, мы видели, — крикнул Пётр и вышел из комнаты с конвертом, видимо, чтобы спрятать, а затем вернулся к нам, высунулся в окно и крикнул:        — Егор, зови нашего лорда, пусть поможет нам с дровами!        — Нет! — сразу же воскликнула я, придя в ужас от такой идеи. — Прекрати, он же гость!..        — А разве вы нам не родственники? — усмехнулся он моей тревоге. — Вот пускай и поможет, мужик вроде крепкий, хоть и белоручка, наверное… а ты, женщина, не лезь.        Я уже собралась ввернуть крепкое слово, но Пётр быстрым шагом вышел из дома, и я тут же побежала во двор за ним, боясь неприятностей. Но только подбежала к сараю, то увидела, как Том уже стоял с обнажённым верхом и внимательно следил, как Пётр колол дрова, а в его руках был ещё один топор.        — Том, если ты… — неуверенно обратилась я к нему, но он невозмутимо посмотрел на меня и сказал:        — Всё в порядке, Тинь-Тинь, мне нетрудно помочь. Только отойди подальше, вдруг поранишься…        «Поранишься, — хмыкнула я, сев неподалёку, чтобы следить за ним и его новым «родственником». — Знал бы ты, сколько я своими ручками дров наколола… и не только дров…»        Но к удивлению, мой супруг «белоручка» вполне неплохо справлялся с порученной ему работой, а у меня так и текли слюни от его полуобнажённого мускулистого торса и такой… мужественной работы. И не только у меня, все соседки от среднего школьного до пенсионного возраста следили за каждым движением Тома в щелях в заборе, намеренно делая вид, что в упор не замечали моего выразительного взгляда. Но им пришлось заметить его и мою довольную улыбку, когда мы вечером после всех мужских и женских дел направились в баню.       Точнее, в баню собирался Том, а я как бы только «показывала» ему всё, но как-то так получилось, что и сама там задержалась, причём почти на полтора часа, и нас даже трижды застукали там разные девицы, которые как бы «случайно» попали туда и вообще мимо проходили. И каждый раз Том собственнически укутывал меня полотенцем, а я закрывала его собой. И на третий раз мы уже оба так выразительно посмотрели на «случайно» зашедшую девицу, что та густо покраснела и выбежала из бани, а мы всё же продолжили работать над тем самым вопросом, над которым мне захотелось поработать в «сорок с хвостиком лет».        Весь следующий день я показывала Тому ту самую потрясающую природу средней полосы России: колосившуюся пшеницу в поле, дремучий лес, речку неподалёку, в которой мы не удержались и искупались вместе с Егоркой и Ваней, берёзовые рощи и поляну, в которой звенели колокольчики и белели ромашки. Под громкий смех я всё-таки погадала «любит-не любит» на одной из ромашек, и у меня сердце замерло, когда лепестки начали заканчиваться, и могло выпасть «не любит», но Том вырвал из моих рук несчастный цветок и принялся доказывать, что всё-таки «любит».        Также мы заглянули и на кладбище неподалёку, где покоился мой отец. Как я узнала от Нади, сначала Макса похоронили там, где был наш госпиталь, кто-то из сотрудников его или раненных, а потом уже Пётр съездил туда и перенёс останки на местное кладбище, чтобы родные могли его навещать. Я, наверное, проревела часа три, сидя на коленях на земле и вспоминая всё, что было у меня связано с этим светлым человеком, сделавшим очень многое не только для меня, но и для других. А Том стоял всё это время за моей спиной и пытался разделить со мной эту боль. И когда он был рядом, то мне действительно становилось легче.        Когда мы вдоволь наелись блинов, напились парного деревенского молока и сметаны, окрошки и свежих овощей с огорода, то пришло время уезжать. Честно, мне не хотелось покидать эту семью, которая была как бы и моя тоже, но… было видно, что Тому очень непросто понять обычаи, культуру и местную еду, хотя он очень и старался. И в Лондоне меня ждали Генри с Деллой и малышом Томми, Сьюзен с Денни, меня там ждала своя семья… которая появилась за всё моё время проживания в Англии. Впервые я почувствовала тоску по дому, впервые у меня вдруг возникло чёткое ощущение этого самого дома.        Когда мы уже сидели в частном самолёте и парили где-то над Европой, Том оторвался от чтения учебника, который ему подарил на конференции один из профессоров, задумчиво посмотрел на меня и протянул:        — Знаешь, Тинь-Тинь, в Союзе ты была… совсем другая…        — Какая? — удивилась я, оторвавшись от разглядывания облаков в иллюминаторе.        — Такая… послушная, — усмехнулся он. — До сих пор не могу забыть, как ты помогала чистить картошку и печь блины. Я даже и не подозревал, что ты на такое способна!        — Знаешь, поживёшь в таких условиях — и не такому научишься, — хмыкнула я в ответ. — То есть моё послушание — это всё, что тебя удивило?        — Нет, не всё. В деревне ты была такая… беззаботная… и не скажешь, что профессор на пятом десятке… вот, мне твоя матушка дала фотографию, ты была такой же, как и там…        С этими словами Том достал из внутреннего кармана пиджака сложенную пополам чёрно-белую карточку и протянул мне.        — Откуда у тебя это?! — воскликнула я, так как на фотографии была я и Макс. Отец стоял в хирургическом костюме, а я сидела на стуле в униформе медсестры, без шрама на лице и боли в глазах. — Отдай сейчас же!        — Нет, Екатерина Матвеевна подарила эту фотографию именно мне, я тебе её не отдам, — тут же воскликнул он и спрятал карточку обратно в карман пиджака. — Надо же мне было посмотреть, какой ты была до войны…        — Что, без шрама было лучше? — грустно поинтересовалась я, но Том подсел ко мне поближе и, приподняв мой подбородок кончиками пальцев, сказал:        — Я тебя люблю любой, хоть со шрамом, хоть без. Просто я был удивлён, увидев тебя другой. Знаешь, ты вообще часто удивляешь меня, вот вроде кажется, что больше некуда, но… ты находишь куда. Ты такая… непостоянная, непокорная, неизученная… как океан. И я тону в нём. Целиком и полностью. Я хочу утонуть в нём полностью.        — Я тоже тебя люблю, — просто сказала я, на что получила очередной едва заметный вдох и довольную улыбку.       Том до сих пор вздрагивал, когда я говорила ему эти слова, но с каждым разом всё незаметнее и незаметнее. С каждым разом всё больше и больше верил мне, а я всё больше верила ему, и, казалось, что так будет вечно…