Тени прошлого. Начало

***

      Судьба — это очень жестокая штука, и я, только, казалось, позабыв об этом, снова получила жёсткую пощёчину, идя по оживлённой улице в центре Лондона под слепящим июльским солнцем, только-только набиравшем свою мощь в десять часов утра.       Какой же всё-таки силой обладает случайный взгляд человека из толпы… Особенно когда ты узнаешь этот взгляд из тысячи… из миллиона. Особенно когда ты видела долгие годы этот самый взгляд в своём отражении. Вот уже неделю или около того мне казалось, мерещилось, но именно в тот момент они, наверное, уже собрали всю информацию и захотели, чтобы я точно заметила их. Буквально десять секунд назад я была счастливой и беззаботной, я мечтала стать матерью, планировала дизайн детской и продумывала, что будет носить мой сынишка в ближайший год, а теперь, увидев этот взгляд, увидев знак, внутри меня будто что-то умерло, а в голове стучали попеременно две фразы в такт стуку моих каблуков. «Три трупа». «Два трупа». «Три трупа». «Два трупа».        Эти слова били по черепу словно молоток, но мне нельзя было хоть как-то выдать своего отчаяния. Сейчас только от меня, от моего самообладания и выдержки зависело, сколько людей умрёт в тот день: три человека или же только два. Человек, который шёл мне навстречу, с выглядывавшей татуировкой дракона на шее, исчез в толпе, но за мной шли два других, я мельком заметила их, когда как бы случайно остановилась на улице. Мой приговор был уже подписан. Вопрос на самом деле стоял не в том, чтобы мне как-то выбраться, сбежать, выжить… мне и моему сыну было не выжить. Выжить надо было ему… только вот Том настолько хорошо меня знал, что я была готова закричать в голос, что он мне просто не поверит… и его убьют прямо у меня на глазах.        В то утро во мне действительно что-то умерло: из головы моментально ушли все те эмоции, которые царили там последние полгода. Ко мне мигом вернулось прежнее самообладание, прежнее хладнокровие. Я шла по-прежнему не спеша, невозмутимо, но это была лишь видимость, а в действительности я просчитывала каждый шаг, каждое слово, которое словно нож должно было войти в сердце моему супругу, которое должно было убить его, но не до конца, ведь он должен был выжить… должен.        «Хорошо, что я одеваюсь в свободную одежду… если они следили за мной только на улице, а в отделении я их точно не видела, то они не знают, что я беременна. Я смогу создать видимость фиктивного брака… я смогу создать видимость того, что он был всего лишь пешкой. Но он не поверит мне… не поверит!»        Горькая слеза уже хотела скатиться по моей щеке, но я вновь взяла себя в руки и со спокойной улыбкой делала один шаг за другим. В этот момент я ощущала себя словно под прицелом кинокамеры или на подиуме: за мной незаметно следило достаточно человек, опасных убийц, и любое моё проявление слабости — и перед своей смертью я увижу его смерть… а этого не будет!       Ровно через двести пятьдесят шесть шагов, когда свернула с оживлённой улицы в живописный парк, я увидела перед собой Тома, который уже давно должен был ждать меня в нашем любимом месте. В руках у него был пакет с круассанами Сьюзен, а в глазах — спокойствие и умиротворение. Второй приступ истерики вот-вот готов был захлестнуть меня, только вот за три секунды до этого я увидела три прицела, из разных точек, и все они целились прямо ему в голову. Три солнечных «зайчика», нёсших смерть… «Интересно, а меня они застрелят или приготовили что-то другое?» Но хуже того, что мне предстояло сейчас сказать человеку, которого я любила больше жизни, быть уже не могло.       «Три трупа». «Два трупа». «Три трупа»… «Два трупа».        Это был последний шаг.        «Два трупа, — повторила я про себя, встретившись взглядом с угольно-чёрными глазами, но на тёплую улыбку Тома я лишь ядовито усмехнулась в ответ. — Прости меня, любовь моя, и постарайся найти в себе силы жить дальше. Сегодня умрёт только два человека. Господи, прости меня!»        И спустя несколько секунд напряжённой тишины я нашла в себе силы начать говорить:        — Какой же ты всё-таки наивный идиот, Том… — протянула я, стараясь, чтобы в голосе не было ничего, кроме льда и уверенности. И при мысли, что я говорила сейчас не со своим супругом, а, в первую очередь с бывшими… коллегами, мне стало немного… легче, если это, конечно, можно назвать этим словом. Мне стало определённо проще.        Услышав это, Том немало удивился и хотел было подойти ко мне и обнять, но я отступила на шаг и ещё злее посмотрела ему в глаза, что он опешил и замер на месте. Я так боялась того момента, когда растерянность на его лице сменится злостью, но… именно этот момент значил бы, что я выиграла для него билет в жизнь, так что продолжила продвигать свой нож в его грудную клетку.        — Неужели ты до сих пор не понял, что ты мне был не нужен? — ядовито усмехнувшись, тихо проговорила я, но не сомневалась, что нужные люди точно слышали все мои слова. — Наивный, глупый мальчишка, поверивший взрослой тёте… но благодаря твоей наивности я смогла пожить под прикрытием какое-то время, так что мне стоит сказать тебе спасибо. Но не скажу… меня от тебя тошнит, с каждым разом всё больше и больше, прости, но… ты изначально ничего для меня не значил, и все семь лет я терпела тебя, а сейчас… я больше не могу.        — Что на тебя вдруг нашло? — выдохнул он, а тепло в его глазах начало сменяться ледяной коркой.        «Господи, он верит мне… верит… вот идиот, но продолжай, продолжай, верь, ты выживешь!»        — Я же сказала — моё терпение закончилось. Ты мне надоел. Ты жалок. Неужели ты действительно поверил, что между нами что-то было? Любовь? — насмешливо спросила я, а потом громко, зло рассмеялась. — Вот уж не думала, что ты настолько… глуп. Вот умора, семь лет я потратила на человека, который даже не смог понять, где были настоящие эмоции, а где игра и фальшь. Ненавидела я тебя по-настоящему, раздражал ты меня на самом деле, а всё остальное… извини, но это исключительно твоё больное воображение, и я здесь ни при чём. Ты же прекрасно знаешь, какой я хороший игрок в покер, ты видел меня в деле… и между нами всё это время тоже была игра. И сейчас она закончилась, а ты проиграл.        — Почему ты говоришь мне об этом именно сейчас? — тише прежнего спросил Том, а я, поняв, что этот же вопрос обязательно сидит и в головах «наблюдателей», не медля ни секунды, ответила:        — Потому что вчера ко мне приехал мой любовник, человек, которого я действительно любила. Он как раз десять лет назад уехал… по своим делам, но обещал вернуться. И я его ждала, а чтобы было не скучно… мы немного поиграли с тобой, надеюсь, тебе тоже понравилось. Но игры закончились, он ждёт меня в аэропорту, и я сегодня же вылетаю из Лондона. И… не беспокойся за Макса, я… найду способ сделать так, чтобы ему не было больно. Я ведь такая же глупая, как и ты, но теперь всё закончилось, мои мозги встали на место, и… ты мне больше не нужен. Мне нужен он.        Я могла физически почувствовать всю ту боль, которая исходила от него в этот момент, но это было прекрасно. Те люди, для которых была написана эта пьеса, точно не знали, что я была беременна, иначе они бы, не задумываясь, убили его, а я благодаря нашим разговорам смогла сделать ему больно, не выдавая своего секрета окружающим. Я прекрасно знала, что пешек они не трогали.        Том стеклянным взглядом смотрел на меня, истекая кровью, а в моём ответном была лишь злость и насмешка.        — Хотелось бы сказать: «Приятно было познакомиться», но… не буду врать, это не так. Надеюсь, хоть сейчас ты это понял, — ядовито проговорила я напоследок, сняв с руки обручальное кольцо, и положила его в руку Тома, а удары сердца отдавали мне в уши. — И ради бога, не унижайся и не ищи меня, ты даже мизинца его не стоишь… Прощай!        И, смерив его высокомерным взглядом, я резко развернулась и зашагала к нашей машине, благословляя всех известных мне богов, что додумалась взять ключи от неё себе ещё утром, когда мы расстались. Секунды текли словно бесконечность, но я так боялась обернуться и увидеть полный боли взгляд Тома… а ещё больше я боялась услышать звук выстрела и увидеть окровавленный труп человека, которого любила больше жизни.        Но… выстрела не было. Мне поверили все: и зрители этого фарса, и его главный герой, которого я убила своими же руками. Всё то время, пока шла до автомобиля, я утешала себя тем, что Том ещё молод, что через несколько лет он найдёт в себе силы отпустить меня, найдёт в себе силы начать всё заново, влюбится… а ещё я просила про себя прощения у малыша, который только-только проснулся и пинал меня, с каждым разом всё сильнее и сильнее, словно чувствовал, что я вела нас на верную смерть.        «Тише, малыш… мне придётся это сделать… прости меня, прости… мне дорога в ад и рай закрыта навсегда, но ты… ты сможешь найти покой, я буду всю жизнь молиться об этом».        Как только я подошла к машине, то специально открыла заднюю дверь и кинула сумку на сиденье. И мельком заметила под сидением небольшой провод.        «Вот что вы мне приготовили… — ядовито подумала я, моментально выпрямившись, и как ни в чём не бывало закрыла дверцу и села за руль. — Что ж, моя смерть будет эффектна».        Несмотря на то что роль была сыграна, а меня буквально душили эмоции, душило отчаяние, я прекрасно знала, что за мной всё ещё следили, а значит, и за ним тоже. Так что я невозмутимо завела двигатель и, сделав глубокий вдох, спокойно улыбнулась и направила автомобиль по главной дороге по направлению к аэропорту, прекрасно понимая, что до него уже не доеду.        «Прости меня, Макс, я тебя люблю… прости меня, любимый… прости и живи дальше… и за нас двоих тоже».        И я кричала про себя, умоляла, чтобы больше никогда не вспомнила об этой своей жизни, прекрасной жизни с таким… концом.

***

       — Доктор Реддл, пациент с разрывом аневризмы… — обратился ко мне врач приёмного отделения, когда я проходил мимо.        Смысл произнесённых коллегой слов не сразу дошёл до меня, но всё же дошёл.        — Конечно, доктор Филипс, я сейчас его посмотрю, — еле ворочая языком, ответил я, — только переоденусь.        — Буду ждать вас в смотровой, — бросил он прежде, чем скрыться в своём кабинете в приёмном отделении.        Я же на ватных ногах направился в раздевалку, быстро переоделся и пошёл обратно в приёмное отделение, несмотря на то что сегодня был мой законный выходной и куча других планов. Но я был не в силах пойти домой или ещё куда-нибудь после всего того, что наговорила мне Тина в парке, и поэтому решил, что надо просто занять себя делом, отвлечься, а спустя какое-то время всё обязательно прояснится. Сейчас же я просто не мог понять, зачем Тина… зачем она сказала мне это всё, мне было очень трудно в это поверить, но… у неё в тот момент был такой взгляд…       Этот взгляд был точно таким же, как в тот вечер на встрече моих однокурсников, когда она демонстрировала свои… способности. Тогда я впервые засомневался в том, что знаю свою супругу, хотя до этого был почему-то уверен, что знал. И вот сейчас она вновь заставила мою веру в это пошатнуться, хотя последние полгода всё было… прекрасно. Эти последние полгода были самыми счастливыми в моей жизни, и я абсолютно не ждал подвоха. И именно поэтому я пока не хотел анализировать всё это в надежде на то, что спустя какое-то время всё прояснится, что это всё было какое-то недоразумение, необходимость, что у неё просто был очередной… гормональный сбой. Ведь умом я прекрасно понимал, что никакого любовника у неё не было… хотя я и не мог сказать наверняка, поскольку десять лет назад мы не общались настолько близко. В тот момент я вообще не мог ничего сказать наверняка, но старательно гнал эти ядовитые мысли прочь из своей головы.        Пациент действительно оказался тяжёлым, и это было как раз то, что нужно. Тщательно проведя первичный осмотр, я распорядился готовить операционную и сам вызвался быть ответственным хирургом, хотя экстренные были в тот день на Дэнни. Но ни врачи приёмного, ни работники реанимации были не в курсе, что у меня был выходной, и никто не заметил подвоха и не дал мне погрузиться в ядовитую пучину отчаяния. Мои мысли на семь долгих часов были заняты только ходом операции, а руки — инструментами. Семь часов я был абстрактным специалистом без личных проблем.        — Том, что ты здесь делаешь? — удивлённо воскликнул Дэнни, как только я вошёл в ординаторскую уже вечером, уставший и вымученный.        — В обед поступил пациент с разрывом аневризмы, — отрешённо ответил я, подойдя к своему столу, и сел за него и положил историю того самого больного. — Я только что закончил его оперировать.        — Но у тебя же сегодня выходной?! — ещё с бо́льшим удивлением возразил он, развернувшись в мою сторону. — Разве вы с профессором Реддл не планировали?..        Дэнни так и не смог закончить свой вопрос, поскольку именно в этот момент я повернулся к нему лицом и посмотрел в глаза. Не знаю, что в этот момент было в моём взгляде, но это заставило моего друга замолчать на середине фразы.        — Том, что случилось? Где Ти? — тихо спросила Делла, и без слов поняв, что происходило что-то не то.        — Я… я не знаю. Она уехала в обед, а я пришёл сюда, и сразу же поступил пациент, я взял его в операционную…        Я очень старался говорить спокойно, очень старался не делать никаких выводов раньше времени, но как только мысли и руки перестали быть заняты делом, то я вновь начал анализировать ситуацию, и душу отравляла противная мысль, что моя беременная жена наговорила мне откровенный бред и куда-то уехала, а я даже не знал, куда именно. Почему-то я просто пустил ситуацию на самотёк, почему-то её слова парализовали меня… но я всё равно надеялся, что всё обязательно наладится. Всё будет хорошо, как я и планировал все эти годы.        — Том… — обеспокоенно обратился ко мне Генри, но я не успел повернуться к нему, так как именно в этот момент кто-то три раза уверенно постучал в дверь.        — Входите! — воскликнула Делла, и к нам вошёл мужчина средних лет в лёгком костюме коричневого цвета и с новеньким дипломатом в руках такого же цвета.        — Добрый день! Детектив Остен Гарднер, Скотланд-Ярд. Мне нужен доктор Томас Реддл… по его домашнему адресу мне сообщили, что я могу найти его именно здесь…        — Это я, — тихо перебил я уверенный баритон гостя, и все мои коллеги замерли и попеременно переводили взгляды то на меня, то на него.        — Вы доктор Томас Реддл? — уточнил детектив Гарднер, но я молча уставился на него в ответ. — Хорошо, что я вас всё-таки нашёл. Доктор Реддл, вы можете мне сказать, где вы были примерно с двенадцати до трёх дня?        — Оперировал. В двенадцать пятнадцать поступил экстренный пациент, и я весь день провёл в операционной, это могут подтвердить мои коллеги из приёмного отделения и оперблока.        — Насколько мне известно, у вас сегодня выходной? — продолжил допрос он, но я абсолютно бесстрастно смотрел в ответ, уже чувствуя, что было что-то не то. Весь этот чёртов день было что-то не то.        — Я не имею права в свой выходной оперировать людей?        — Имеете, конечно, — усмехнулся детектив, продолжая взглядом просвечивать меня насквозь. — Но обычно всё-таки люди свои выходные проводят не на работе… до этого я ещё не встречал настолько альтруистично настроенного человека, как вы…        — Детектив Гарднер, вы можете сказать, что случилось и в чём вы подозреваете моего коллегу? — вежливо перебил его Генри, не выдержав росшего вокруг напряжения. — Я могу вам сказать, что доктор Реддл очень ответственный и добросовестный сотрудник, и иногда бывают такие сложные ситуации, что приходится вызывать даже тех сотрудников, у которых выходной…        — Так всё-таки, доктор Реддл, вас вызвали на работу в связи со сложным случаем, или вы добровольно пришли сюда? — переведя пристальный взгляд с Генри снова на меня, уточнил детектив, и я однотонно ответил:        — Я добровольно пришёл сюда, и сразу поступил сложный пациент. Меня, скорее всего, и так сегодня бы вызвали… вы можете сказать, в чём вы хотите меня обвинить, детектив Гарднер?        — Я пока ни в чём вас не обвиняю, доктор Реддл, — усмехнулся тот, а затем сел на диван посреди ординаторской и начал открывать свой дипломат. — Вы можете мне сказать, когда вы в последний раз видели свою супругу? Я же правильно понял, профессор Тиана Клодетта Реддл ваша жена, верно?        — Да, всё верно, — тихо ответил я, а моё сердце сжалось. — Я видел её в последний раз сегодня в одиннадцать часов.        — И вы знаете, куда она направилась после этого?        — Нет, я не знаю, — честно ответил я, а напряжение вокруг росло с каждой минутой. — Профессор Реддл… перед тем как села в наш автомобиль, сказала мне, что собирается ехать в аэропорт. Но зачем и поехала ли она туда в действительности я не имею ни малейшего понятия.        — Вы не имеете ни малейшего понятия, куда поехала ваша супруга, доктор Реддл? — с каким-то подобием насмешки поинтересовался детектив Гарднер, а я сразу ощутил, что он не верил ни одному моему слову.        — Она мне не сказала, — отрешённо повторил я свои предыдущие слова, понимая, что просто так меня бы точно не стал искать детектив. И уж тем более обвинять в чём-то, а он явно собирался это сделать.        — Очень интересные у вас взаимоотношения с супругой, — хмыкнул он, взяв в руки кожаную папку, и начал разбирать фотографии.        — Детектив Гарднер, вы можете объяснить, что случилось? — воскликнул Генри, встав из-за своего рабочего стола, но тот с прежним спокойствием посмотрел на него и произнёс:        — Конечно, я всё скажу, профессор…        — Байер, — подсказал Генри.        — Профессор Байер, я всё обязательно расскажу, но сначала позвольте мне задать ещё несколько вопросов доктору Реддлу? — Генри так и застыл на месте, не зная, куда себя девать, а детектив опять вперил в меня пристальный взгляд бледно-голубых, выцветших глаз, видевших немало за свою жизнь, и спросил: — Доктор Реддл, вы бы не могли назвать мне марку и номер вашего семейного автомобиля, в который с утра села ваша супруга?        Я послушно выполнил его просьбу и тихо назвал интересующие его данные, и он, привстав с дивана, протянул мне несколько фотографий.        — Вы можете сказать, это ваш автомобиль? — попросил детектив, и я, только взглянув на фотографии, понял наконец, что же всё-таки произошло. — Доктор Реддл?        Ему пришлось снова обратиться ко мне, ведь увидев свой автомобиль на фотографиях, я окончательно потерял связь с реальностью и уже не реагировал ни на какие внешние раздражители. Мне даже начало казаться, что если я отведу взгляд в сторону или закрою глаза, то всё равно буду видеть перед собой обожжённый автомобиль, на водительском сидении которого был обгоревший труп. И всё бы ничего, если бы не те самые номера машины, которые я знал наизусть…        — Доктор Реддл, это ваш автомобиль? — в третий раз обратился ко мне детектив Гарднер, и я невероятно тихо ответил:        — Да.        — И вы сами сказали, что ваша жена села в него, когда вы видели её в последний раз? — вновь уточнил он, и Дэнни, не выдержав, подошёл ко мне со словами:        — Том, чёрт возьми, что произо… — но не смог закончить предложение, увидев через моё плечо фотографии.        — Да, она села в него, когда мы расстались, — безучастно прошептал я, чувствуя, как во мне что-то умирало. Уже окончательно и бесповоротно.        — Детектив Гарднер, хватит!.. — воскликнул Генри, и по его голосу было понятно, что он уже не на шутку рассердился, но наш гость с прежним спокойствием проговорил:        — Профессор Байер, сегодня в двенадцать тридцать неподалёку от выезда из центра города произошло возгорание легкового автомобиля, номера которого вы только что слышали от своего коллеги. Как установили криминалисты, прибывшие сразу же на место, за рулём была женщина примерно… тридцати лет, находящаяся на шестом-седьмом месяце беременности. Машина сильно обгорела, но нам всё-таки удалось обнаружить в бардачке обрывок водительского удостоверения на имя… профессора Реддл. Доктор Реддл, ваша жена была беременна?        — Да, — выдохнул я и от захлестнувшего меня отчаяния закрыл глаза.        — Вы можете сказать мне, как именно вы расстались? Мы не смогли найти свидетелей вашей беседы, но те люди, которых я успел опросить в вашей больнице, сказали, что у вас были напряжённые отношения… — продолжил допрос детектив, но я сразу понял потайной смысл, несмотря на то, что мой мозг словно окаменел. Умер.        — Детектив Гарднер, вы хотите сказать, что я после ссоры устроил поджог своего же автомобиля, в котором была моя жена с ребёнком, которого мы пытались… зачать два года? — невероятно тихо, но зло уточнил я, и во мне уже просто не оставалось ничего, кроме злости. — Я сам приехал на этом автомобиле, и я должен был быть… весь день за рулём… зачем мне надо было поджигать его?        — Я не знаю, что у вас было на уме, доктор Реддл, но… — начал говорить детектив, но Дэнни вдруг закричал:        — Профессор Байер!..        Если бы это был кто-нибудь другой, то я бы точно не обернулся, но что-то в моей агонирующей душе всё-таки откликнулось и весьма вовремя: Генри в одно мгновение побледнел, захрипел, и если бы мы с Дэнни одновременно не подскочили к нему, он бы точно упал и ударился голой о пол.        — Профессор Байер? — прошептал я, но Генри стремительно терял сознание, а его кожа покрылась холодным липким потом. — Чёрт, чёрт…        — Что, что с ним?! — взвизгнула Делла, мигом подскочив к нам, но я, быстро проанализировав его состояние, сразу пришёл к выводу:        — Инфаркт… скорее всего… Дэнни, помоги мне…        Мы с ним быстро подхватили его на руки и вынесли в коридор, где как раз в это время медсестра провозила пустую каталку. Уложив Генри на каталку, мы помчались к лифту, чтобы подняться в отделение кардиореанимации на два этажа выше. Когда мы въезжали в кардиохирургическое отделение, Генри уже был в критическом состоянии. Подключив его ко всем аппаратам и получив линию ЭКГ, мы совместно с кардиологами получили подтверждение моим первоначальным догадкам: инфаркт был, и был он обширным, видимо, и раньше у него было несколько небольших, но сегодня на фоне сильнейшего потрясения сердечная мышца не выдержала.       А спустя всего десять минут после того, как мы получили ЭКГ, произошёл разрыв стенки левого желудочка. Причём настолько обширный, что кардиохирурги не успели даже начать делать пункцию, как сердце Генри остановилось. И тут не помогла бы даже операция. В восемь сорок пять вечера была констатирована смерть человека, долгие пятнадцать лет руководившего отделением двумя этажами ниже и передавшего его женщине, которая умерла в этот же день на восемь часов раньше. За один день умерло три человека, составлявших всю мою жизнь, и вместе с ними умирал и я, медленно и мучительно.        — Том?.. — прошептала Делла, как только я вышел из реанимации, но я молча посмотрел на неё, и она без слов поняла, что произошло. — Господи…          Из её глаз тут же брызнули слёзы, плавно переходя в рыдания, и я из последних сил подошёл к ней и обнял. В тот роковой день я был не единственным, у кого жизнь разбилась вдребезги — Делла тоже потеряла свою вторую половинку, отца её сына и лучшую подругу с ещё не родившимся крестником, но если она могла себе позволить лить слёзы, то я — нет.        Почти всю ночь я просидел с ней в ординаторской, и она почти всю ночь сотрясалась в рыданиях, не веря, что вот так внезапно оборвалось столько жизней. Почти всю ночь начиная с восьми вечера я агонировал, моя душа рвалась на тысячи и тысячи кусочков, она замерзала, каменела. Если Делла потеряла мужа случайно, по воле судьбы и от… естественных причин, если, конечно, это можно было так назвать, то я не мог сказать, что потерял свою супругу. Она сама ушла от меня, и теперь я окончательно понял, что все слова, сказанные мне утром, были правдой.        Хотя нет, не все. Насчёт своего любовника Тина нагло мне соврала, ведь иначе она не стала бы устраивать этот взрыв, она сбежала бы с ним. Она просто покончила с собой, она убила Макса, которого полгода носила под сердцем, который уже так активно пинался, только ради того, чтобы сбежать от меня, поскольку ей было прекрасно известно, что когда она родится заново и всё вспомнит, — я уже буду давно мёртв. И раз она сознательно пошла на такой ход, значит, я ей действительно был не нужен, это всё был раунд в покер, и я проиграл. Я проиграл всё, что у меня было.        Никто, кроме Деллы, меня больше не трогал. Отделение с того дня как будто замерло, остановилось, нашу больницу не ставили дежурной, всех плановых перенесли, так как целых четыре врача из десяти просто не могли оперировать. Три дня, до самых похорон, я был словно восковой куклой, в которую насильно вставили механизмы, поддерживающие жизнь: мне приходилось делать усилие, чтобы дышать, мне приходилось насильно придумывать себе цель, чтобы идти куда-то… хотя в эти дни я старался никуда не выходить. Я сидел дома, в нашей пустой спальне на третьем этаже, мёртвый, обескровленный. Ни одной ядовитой мысли в моей голове не было. Во мне не было ничего.        Накануне похорон, ночью, прибыл Лестат. Я не знаю, где тот был всё это время, так как он уехал два месяца назад в очередное путешествие, но, узнав о смерти сестры, он всё же сразу вернулся в Лондон. Правда, и Лестат не стал меня трогать. Мы обменялись с ним всего несколькими фразами, в которых я коротко рассказал ему, что произошло, а он попросил меня сделать что-нибудь, чтобы он смог присутствовать на похоронах, которые должны были состояться в шесть вечера, когда ещё будет светло. И я выполнил его просьбу, опять-таки скорее затем, чтобы занять себя чем-то, чем из-за сочувствия.        Сочувствия во мне не было и на следующий весьма погожий летний день, когда я стоял, а передо мной было два могильных камня и три трупа под землёй. В сырой, только что вскопанной земле, на расстоянии полуметра друг от друга лежал гениальный учёный и хирург, его самая блестящая ученица и мой нерождённый сын, который был должен добиться столько же, сколько и они. Делла стояла по правую руку от меня, полностью одетая в чёрное, и тихо всхлипывала, придерживая Томми, который, казалось, за эти три коротких дня повзрослел на десяток лет. Вокруг меня были все мои коллеги, были Сьюзен и Паттерсон с семьёй, были все, кто любил и уважал двух профессоров, жизнь которых оборвалась шестнадцатого июля тысяча девятьсот пятьдесят девятого года. Но им было невдомёк, что среди них был ещё один мертвец — я, только меня пока ещё не закопали. Я ходил, дышал, притворялся живым, но это была лишь видимость. Я умер три дня назад вместе со своей семьёй.        Наверное, от меня ждали каких-то слов, какой-то реакции, но её не было. Я стоял, словно мраморная статуя у соседнего надгробия, и смотрел перед собой на два могильных камня. Когда всё закончилось, все стали постепенно расходиться. Краем глаза я заметил, что Дэнни хотел подойти ко мне и что-то сказать, но в последний момент передумал и повёл Сьюзен с Бетти прочь из этого жуткого места. Делла ушла почти самой последней, но сначала она положила на сырую землю два букета белоснежных роз и поцеловала два холодных камня, которые теперь были единственным напоминанием о людях, которых мы знали. А потом, с болью посмотрев на меня, уронила две слезы и взяла за руку Томми, который держался из последних сил, видимо, беря пример с меня. Этот смышлёный мальчишка всегда старался походить на меня, но в этом случае это было уже не нужно: таким, как я, ему становиться не надо было. Теперь уже нет.        Наконец, на кладбище остались только я и Лестат. Дождавшись, пока последний человек исчезнет, я на негнущихся ногах подошёл к могилам и положил на белоснежные розы Деллы свои, кроваво-красные, как знак моего уважения… дань памяти. А потом присел на сырую землю, прислонился к надгробному камню лбом и, закрыв глаза, чувствовал, как вся моя кровь перетекает вниз, в гроб к моей жене и сыну. Я был таким же мёртвым, как они, только на два метра выше.        — Том, если ты хочешь… я могу обратить тебя, — тихо обратился ко мне Лестат, подойдя со спины. — И ты дождёшься её, сколько бы лет ни прошло… Правда, ты знаешь цену. Ты, скорее всего, лишишься своих магических способностей… и солнца тоже не увидишь… но ты её дождёшься.        Услышав подобное предложение, я горько усмехнулся. Я бы пошёл на это, обязательно пошёл, если бы знал, что она будет меня ждать. Но мне было прекрасно известно, что Тина наоборот сделала всё, чтобы избежать наших дальнейших встреч.        — Нет, Лестат, не надо, — едва слышно ответил я без единой эмоции в голосе.        — Том, Тина может родиться и через пять лет после своей смерти… может и через пятьдесят. Ты не доживёшь до её возвращения… — удивлённо начал шептать он, но я выпрямился и безразлично посмотрел на него, а в моей голове воцарился необыкновенный порядок.       В голове было совершенно пусто и от этого спокойно, ведь руины всей моей прошлой жизни постепенно превращались в прах, и у меня была прекрасная возможность построить себе новую жизнь, такую, какую я всегда хотел, пока не свернул с намеченного пути четырнадцать лет назад. Но пусть и с задержкой, но я снова вернулся на этот путь, и теперь у меня было всё, чтобы пройти по нему до конца, включая цель, непробиваемую цель, а ненависть, разгоравшаяся во мне всё больше и больше с каждой минутой, только поможет мне в её достижении.        — Я знаю, Лестат, — ровно ответил я, и тот опешил от моих слов. — Но спасибо, не надо. Я… есть много способов добиться бессмертия, и вампиризм… не входит в мои планы, прости. Пусть всё остаётся так, как оно есть…        На этих словах я опять повернулся и безучастно посмотрел на надгробие своей супруги, женщины, которую я за семь лет семейной жизни так и не смог до конца узнать. Усмехнувшись своим мыслям, я вновь подошёл к нему, достал из кармана чёрного пиджака волшебную палочку и начал выводить прямо под датами жизни и смерти надпись… послание, которое, я нисколько не сомневался, Тина увидит, рано или поздно. Закончив, я осмотрел результат своей работы и довольно улыбнулся, а затем снова повернулся к Лестату, который словно окаменел от моей парадоксальной реакции. Но ему было невдомёк причин ухода из этой жизни его горячо любимой сестры, и поэтому он не понимал и причин моего поведения. Но оно было очень логичным. Я всегда был логичен и последователен в своих действиях.        — Прощай, Лестат, — бросил я ему на прощание и пошёл прочь, и с каждым шагом мне казалось, что с меня спадал виток железной цепи, на которой я всё это время сидел. С меня спадали тяжёлые звенья, одно за другим, и с каждым шагом от надгробия Тины мне становилось всё лучше и лучше.       «Всё так, как и должно быть… у каждого есть свои взлёты и падения… — размышлял я, идя по вечерним улицам Лондона, только вот не в сторону своего дома, про который теперь даже и не собирался вспоминать. — Я упал в преисподнюю… ты меня туда столкнула, любимая. А теперь я опрокину туда весь остальной мир, который ты так любила. Все будут гореть в том адском пламени, в котором сейчас горю я».        Несмотря на то что прошло четырнадцать лет, я с лёгкостью вспомнил нужный адрес. Я никогда не жаловался на память, а сейчас она мне была особенно нужна. Широко улыбнувшись, я вежливо постучался в массивную чёрную дверь, и спустя пять минут мне её открыл домовой эльф, которого я сразу же оглушил. Маленькое тельце с глухим стуком упало на паркет, но и этого шума оказалось достаточно, чтобы хозяйка дома вышла из гостиной в прихожую посмотреть, что же всё же случилось.        — Вы?! — удивлённо воскликнула дама преклонного возраста, полная, гордая и наряженная безвкусно и пафосно, вглядевшись в моё лицо, но я лишь слегка улыбнулся и уверенно сделал шаг ей навстречу, и в моей улыбке не было ничего хорошего, для неё точно.        Хепзиба сразу же сделала три мелких шажка назад, и я вежливо закрыл за собой дверь, хотя на улице к тому времени никого не было, а я в придачу наложил на себя сильные Маскирующие чары и снял их только перед тем, как дверь открылась. Старуха была почти такой же надменной и толстой, как и четырнадцать лет назад, поэтому всё же её было можно узнать. Я же с того времени немало изменился, но именно в тот день ко мне вернулся мой прежний взгляд, полный льда и мести.        — Том, это вы?.. — пропищала она, сделав ещё несколько шагов внутрь дома, а я тем временем старательно рылся в её голове по поводу того, где же та спрятала нужные мне вещицы. — Зачем вы пришли сюда?.. Что вам нужно?..        — Слишком много вопросов, миссис Смит, — тихо, вкрадчиво проговорил я, найдя то, что довольно долго искал. — А я не люблю отвечать на назойливые вопросы… приятно было увидеть вас снова. Авада Кедавра!        Не надо было кричать, чтобы воспользоваться этим опасным заклинанием, — моего едва слышного шёпота было достаточно, чтобы ярко-зелёная вспышка вырвалась из конца палочки и попала прямо в грудь женщине, стоявшей напротив. Надо было всего лишь хотеть убить, а я… я очень сильно хотел. Моей душе уже было нечего терять, ей было всё равно, не больно, и я почти не заметил, как она треснула.        Пятнадцать лет назад я не рискнул воспользоваться этими чарами, этой невероятно тёмной магией, хотя и знал, что нужно было делать, и у меня на руках даже было целых четыре трупа вместо одного. Но тогда я ещё не до конца знал, чего же мне всё-таки было нужно от жизни. Сейчас же я окончательно определился со своими целями и желаниями, а поэтому расколоть душу мне не составило никакого труда. И своим первым «талисманом» я решил сделать фамильное кольцо, которое долгие семь лет было на пальце моей супруги.        Когда всё было закончено, я с удивлением отметил про себя, что ничего вокруг не поменялось, разве что на обручальном кольце с чёрным бриллиантом теперь было смертоносное проклятие, чтобы никто не смог помешать мне исполнить задуманное. Медленно подойдя к большому старинному зеркалу, почти такому же, какое висело в гостиной моего собственного дома, я абсолютно безразличным взглядом уставился на молодого мужчину тридцати лет, чертовски красивому и опасному. И к удивлению, ничего в моём внешнем виде не поменялось, хотя часть души уже была вне моего тела. Разве что в угольно-чёрных глазах, в которых полыхала ненависть, появился багряный отблеск. Но его было трудно заметить, только если достаточно долго смотреть напрямую мне в глаза… а таких смертников точно не будет. Я в этом ни капли не сомневался.        Постояв так немного, я легко усмехнулся и отправился на поиски бесценных артефактов, которые долгие годы были в руках жадной и сварливой старухи, не заслужившей такой чести. Но поскольку я знал, где они хранились, то поиски были недолгими, и я почему-то не сомневался, что совсем скоро мои находки тоже будут моими… «талисманами». Уже выходя из дома, я старательно изменил память старому домовому эльфу, чтобы он добровольно признался в убийстве своей хозяйки, а затем вышел прочь на свежий воздух, в прекрасный летний вечер, обещавший не менее прекрасную летнюю ночь.        «Да, родная, мы обязательно встретимся… — подумал я, снова и снова вдыхая наполненный летними ароматами опьяняющий запах моего родного города, который я сегодня покину… на какое-то время. — Я сделаю для этого всё. Я отомщу. Не только тебе за то, что ты посмела играть со мной, я отомщу всем, кто издевался надо мной, кто не верил в меня. Я построю новый мир, свой, где все будут играть исключительно по моим правилам, где все будут бояться меня, даже моего имени… И ты это увидишь… я в этом уверен. Я всегда держу свои обещания».        В тот день, девятнадцатого июля, на самом деле должно было быть три надгробных камня, и на третьем должна была быть надпись: доктор Томас Марволо Реддл, нейрохирург, доктор медицинских наук. 31.12.1926 — 16.07.1959 В тот самый день Томас Реддл, гениальный учёный, талантливый врач умер. Больше человека с таким именем не существовало. И в этот день родился другой человек, невероятно могущественный маг, Лорд Волан-де-Морт. Человек, который изменит историю, который изменит мир… имя которого будет знать любой, и любой… будет его бояться.