Капелька Пак

      Раньше в шалаше Мина было очень тесно и грязно. Из-за постоянно отсутствия хозяина, дом раз за разом покрывался толстущими слоями пыли и одичавшей мрачностью; стены падали, давили сжатым воздухом на плече, а острые углы засасывали своей скукотой. С появлением Чимина в жизни альфы, дом приобрел себе заботливую хозяюшку и причину своего воскрешения.       Маленький кухонный уголок прямо у выхода стал куда более пригож для использования и комфортабелен на вид, в свободных углах теперь сидят по три горшочка орхидей, не требующие к себе особого внимания, и в одном мягкое кресло прямо напротив мини-классического камина. Лёгкая рука омеги прошлась по тёмным тонам спальни на втором этаже и полностью привела в порядок панорамное окно, выходящее к лесу позади дома, где впритык к холодному стеклу стоит деревянный обеденный стол и старый диванчик с горой цветных подушек и игрушек, не без желания омежки, конечно же. И в целом, мрак, окутывающий атмосферу когда-то холостого жилища под взмахом заботливых рук стал до уюта в равнодушном сердце альфы эстетичным и притягательным. Теперь, после каждого трудового ряда будней, Мину поскорее хочется вернуться туда, затопить поскорее камин и позже встретить на пороге свою персиковую капельку, юного для него омегу, но близкого, родного до трепета, до трещин в затвердевшей суровой жизнью душе. До учащенного пульса по телу и окрыленного сердца.       — Юнги-и-и..       Чимин жалобно хнычет, постукивая зубами, и испуганно хватается за мокрую футболку альфы, когда он ставит его на ноги под тёплые струи душа в тёмной кабинке сан узла и пытается отстраниться, чтобы стянуть с него хотя бы куртку.       — Всё хорошо, маленький, всё хорошо, — Юнги шепчет, а скорее хрипит, как можно нежнее, и продолжая лить в горящие ушки множество ласкательных слов, всё-таки умудряется снять с омеги его бесполезную и насквозь промокшую, как оказалось, ветровку. — Почему ты так легко одеваешься? Чимин~и?       Пак застывший, маленький совсем, носом вырисовывает линии на одновременно нежной и грубой, присущей альфе ключице, стоит и смотрит на него вверх с широко открытыми глазами, не обращая внимания на горячую для слизистой глаза воду. Рубашка на его теле тут же промокает, а слезы всё теряются на кафеле под ногами, в то время, как плечи, куда улеглись руки его альфы, обжигаются пламенем. Юнги моргает и хмурится под потоками душа, терпеливо ждёт. Проходят несколько долгих минут, прежде чем Чимина резко кроет лавиной нежности и он берет измученное делами лицо альфы в свои крошечные ладони, облизываясь, а затем улыбаясь обласкано, любовно.       — На мгновение я подумал, что никогда больше не смогу увидеть тебя.       Его тягучий, дрогнувший в середине голос щипко стрельнул в самое сердце Юнги. Он тосковал не меньше, все свободные от работы минуты думал только о Чимине, размышлял о том, как он и чем занят, поел ли и хорошо ли о себе заботится. Взять бы, да позвонить, но нельзя, слишком рискованно, сердце хрупкого омеги навряд-ли выдержит потерю в его лице. И сейчас, глядя на это плачущее чудо перед собой, Юнги невольно в этом убеждается, а в животе бабочки порхают нежными крылышками и щекочат что-то внутри — настолько приятно.       — Мой маленький, — он тяжко выдыхает и резко прижимает омегу к груди, покачиваясь, продолжительно чмокает в висок поверх слипшихся мокрых волос и шепчет с сожалением. — Прости меня за всё.       — Сколько у нас есть времени? — обречённо выдыхает Чимин и целует альфу в одну из ключиц, неосознанно всасывая заливающую этот участок кожи тёплую воду с привкусом колючей зелени.       Альфа прикрывает глаза.       — Пару дней.       Выдыхает в персиковую макушку снизу. Руки омеги волнующе скользят по напряжённой шее альфы вниз, затем снова вверх; одна скребет коготками по коротким натурального оттенка волосам на затылке и сжимает в кулачок белобрысые длинные, другая крабиком хватает ухо и чуть сжимает в приливах нехватки телесного контакта. Юнги весь напрягается и томно дышит на ушко Чимину, прижимая его к себе за поясницу, и сдержанно рычит, когда омега мычит не в силах оторвать свой ротик от его бледной кожи для стона. Лишь губки сильнее распахивает и поддаётся в ответ, распуская феромоны намечающейся течки, сводя понемногу с ума, пока ещё здравомыслящего альфу.       — Ты должен поесть для начала, — хрипит он и прямо-таки отдирает его от себя уверенно.       Тот морщится недовольно и до последнего царапает короткими коготками чужую шею, пытаясь удержаться рядом, вцепиться вновь, да покрепче. Слёзы и обида отходят на второй план, к чему ссоры и немые перепалки, когда в щедром запасе всего несколько дней и надвигающейся острый период сношения. Звучит грубо, но необходимо и правильно, а пока Юнги впечатывает максимально на данный момент послушного омегу к нагретой плитке и глубоко дышит в пышные губы, не позволяя коснуться ими своих тонких и потресканных от нервов.       — Приди в себя на полчасика, постарайся. Нам нужно поговорить.       — Не хочу говорить.. — Чимин, как и ожидается им, начинает елозить спиной по стене и вырываться из хватки, мотая головой и хныча, готовый опять расплакаться. — Ты опять будешь говорить мне ужасные вещи и просить уехать, я не хочу.       — Капелька, — Юнги держит крепко, шепчет нежно, почти умоляет, приседая вместе с омегой на пол, и заставляет взглянуть на себя, чтобы припасть к его лбу своим и по секрету заявить: — Я люблю тебя, слышишь? Люблю безбожно и до одури сильно. Настолько сильно, что весь мир буду пытаться прогнуть под твои маленькие бархатные ладошки, только скажи мне об этом. Но сейчас… прошу тебя, Минни, нам нужно поговорить.       У Чимина дрожат ресницы и грудь вздымается так сильно, словно вот-вот и разойдуться мышцы в стороны под силой боли и ударов сердца.       — Хорошо, — нюнит он спустя короткое время раздумий и прикусывает нижнюю губу, что так предательски дрожит, как и голос секундой ранее.       Альфа кивает удручённо со вздохом и, избавившись в два счета от всей одеждой, за исключением трусов, оставляет его одного самобичеваться следующие двадцать минут и плакать под горячим потоком воды из под крана. Омеге не нужно долго думать, что можно ждать от альфы. Они знакомы уже несколько лет, и пусть отношения их завязались всего пол года назад, Пак и без этих любовных драм и признаний знает, что добром эта эпичная и до смехоты банальная фраза не кончится. Он снова будет рыдать, как брошенный и умолять остаться, а Мин бесстрастно выдержит все его истерики и отвезёт в холодную квартиру в городе. Поцелует жарко на прощание, как в последний раз, и пригрозит не заявлять о себе, пока самолично не явится на порог или не отдаст приказ Чонгуку. И так каждый грёбаный раз.       Дрова в камине озорно трескаются и искрят, а в напавшем на безлюдный одичавшей лес сумраке всё такой же сильный ливень уже не так заметен глазу, как чётким ушам, до которых то и дело доносится барабанная дробь по крыше и бульканье поднимающихся луж.       Юнги в другой сухой футболке и трениках тихо-молча сидит за столом и всматривается в игры огненных языков, единственного пока что в этом доме источника света, который не только надёжно согревает дом, но и приятно для глаз ложится на стянутую махровым ремешком талию опухшего от водных процедур омеги, укрывшегося в таком же махровом длинном до самых ступней в тёмных гольфах халате. Чимин сонно трёт красные глазки и прямым ходом падает в раскрытые объятия своего альфы, тут же носиком тычась в пахнущую его свежим и живым запахом шею. Влажные волосы омеги приятно охлаждают кожу на лице альфы и дают, наконец-то, возможность расслабленно задышать, ведь его миниатюрный родненький Чимин~и под его сильным ответственным крылом.       — Я погрел тебе пиццу с грибами. Сам ел недавно, так что не хочу.       Юнги ворошится носом в персиковых волосах и обеими руками сжимает тонкие маленькие кисти омеги, обвивая их вокруг него же. Чимин угумкает в его ключицы, а затем тихо интересуется:       — Тебя не ранили?       — Нет, — мотает альфа головой и смотрит на пепел в камине, чуть вываливающийся из всей большой сгорающей гурьбы дров, — мы занимались переправкой наркоты. Ничего опасного.       Чимин крайне недовольно цокает и поднимает на него свой взволнованный взгляд.       — Не говори это таким спокойным тоном! Вас могли поймать или ещё что похуже, как так можно?!       — Прости, милый, — Юнги видит эти утиные губки сладкого и хрипло смеётся. — Схема зазубренная до иголочки не может подвести.       Виновато чмокает его в губы, и омега, не сразу, конечно, но вскоре, после нескольких коротких повторов, слабо улыбается и вновь жмётся ближе, возвращая голову на плечо старшего.       — О чём ты хотел поговорить?       Улыбка с лица Мина соскальзывает мгновенно, но Чимин предельно тих и равномерно дышит, пусть внутри и творится вновь растягивающая его душу какая-то белиберда. Он туманным взором глядит на кухонный уголок, меньше всего освещенный камином из-за широких ступеней на второй этаж, и здраво старается поглотить в себя эти минуты проведённые с любимым человеком.       — В клане возникли проблемы, — с придохом начинает Юнги и несколько пробных секунд прожигает макушку омеги. Однако никаких признаков сопротивления не следует. — Если можно это так назвать.       Чимин понимает, отчего он тянет, и заботливо интересуется:       — Что случилось?       — Помнишь, я говорил тебе о НамДжуне? — оживляется Юнги. — Альфа, с которым я ходил на попечении первые несколько лет, после принятия в клан.       Чимин действительно вспоминает о таком человеке и заинтересованно кивает, немного приподнимая голову, но глаз с кухни не спуская.       — Его супруг недавно родил альфу. Милый такой, пухлощекий малый.       В этот раз омежка поднимает на него глаза и оба улыбаются друг другу, до тех самых пор, пока альфа не скрывает свою искреннею улыбку и не заявляет серьёзным лицом.       — Глава отдал приказ нанести ему семейное тату на спину, но отсрочка, выпрошенная Джуном, в пару месяцев не помогла ребёнку перенести боль.       Пак ошарашенно выпутывается из его объятий и хлопает ресницами в попытках растереть наступающие слезы.       — Он… — мямлит омега и вскакивает с дивана, но Юнги хватает его мягко за запястье и усаживает на свои бедра, смыкая кольца рук на его вздрогнувшей пояснице.       — Мёртв, Чимин-и.       У альфы заметно дрогнул голос, но Чимину не до него. У омеги начинают трястись руки и внутри что-то неприятно ломается от понимания, что где-то, у какого-то хорошего, по словам любимого, омеги умер новорождённый и, наверняка, долгожданный ребёнок. Омежье материнское чутьё и чувство не даёт покоя, по пухлым щёкам тянутся мокрые дорожки к подбородку, но на продолжение альфы Чимин интенсивно мотает головой и громко вздыхает, глотая слёзы.       — Джун со своим омегой хотят покинуть клан. Но ты ведь знаешь, что уход и предательство карается смертью? Капелька! Послушай!       Чимин срывается молниеносно.       — Да причём тут ты?! — орёт прямо в лицо альфы и рыдает, удерживаемый за поднятые запястья крепкими руками. — Почему ты говоришь мне о том, что у кого-то умер ребёнок, да и ещё таким тоном, будто бы мы им какие-то родственники!       Юнги не сразу отходит от ступора, моргает пару раз, приходя в себя, но замолкает в следующее же мгновение, как открывает рот. Чимин скулит, глядя ему чётко в глаза, и надрывается слезами, устало виляя обессиленной тушкой из стороны в сторону.       — Я понимаю, что этот альфа важен для тебя, — совсем не слышно вторит омега и хлюпает носом, — но почему ты должен рисковать ради него своей жизнью, когда я жду тебя и думаю о тебе каждую секунду каждого грёбаного дня и мечтаю осчастливить наши отношения? Как бы это не было эгоистично, Юнги… — открывает глаза пошире и уверенный в своих словах созидательно кивает, плачуще произнося: — Я люблю тебя больше и сильнее этого НамДжуна. И если моё мнение и чувства тебе важны, не смей лезть в их проблемы и тянуть за собой непоправимую беду!       Мин Юнги молчит. Должно быть, впервые не знает, что ответить омеге, потому сжимает скулы и опускает голову, продолжая так же крепко стискивать в руках тоненькие запястья. Чимин возмущенно взывает к себе, гордо задрав свой шмыгающий нос, и выжидающе прожигает белобрысую макушку.       — Прости, капелька, — угнетённо произносит альфа, и Пак всё понимает, когда встречается с двумя очень-очень покаянными глазами любимого, — но я обещал помочь.       В доме наступает пищащая тишина, а где-то за пределами шума дождя и треска сгорающих дров слышатся первые раскаты грома над самой его крышей. Пак Чимин глубоко вздыхает через нос и злобно сжимает кулаки и челюсть, злится и не скрывает, Мин по глазам всё видит.       — Я не мог отказать ему, капелька,— оправдывается, сглатывая, и опускает глаза на пояс его халата, потому что у самого глаза мокнут и голос, и без того охрипший, садится сильнее. — Постоянно думаю о том, что в любом из моментов этой жизни ты и наш малыш могут оказаться на их месте. И я бы просто не смог…       Альфа мотает головой и чуть не плачет, однако Чимин привлекает его внимание своим шумным выдохом и обмякший телом.       — Наш малыш? — Робко спрашивает омега и с невинным упоением хлопает взмокшими ресницами. — Ты хочешь от меня ребёнка?       — Хочу, — слишком сокровенно шепчет альфа и не смеет оторвать глаз от тронутого этим, вздрогнувшего омеги. — Хочу, чтобы твой отец вручил тебя мне под венец, хочу свозить тебя в Мексику на медовый месяц, исполнить все твои безумные желания и зачать ребёнка прямо в этом доме.       Чимин растроганно склоняет голову и беззвучно шепчет имя любимого, но Мин с сердечным замиранием сплетает их пальцы рук и окончательно прерывает работу омежьего сердца.       — Хочу ухаживать за тобой и терпеть все капризы, когда ты будешь носить у себя под сердцем моего сына. Хочу, чтобы ты смотрел в глаза нашего малыша и видел в нём меня, любил так сильно, насколько только способно любить твоё сердце. Я..       Чимин круто падает на Юнги всем телом и затыкает его нелепым смазанным поцелуем.       Над головой вновь проносятся раскаты грома и молнии, и освещают лишь малую часть помятых тёмных простыней постели. Изящная фигура омеги женственно изгибается в спине на фоне сверкающей темноты за небольшим круглым окном и шире расставляет ноги, хватаясь сзади пальчиками цепко за колени альфы. Юнги держится на локтях и тяжело дышит, не срывая глаз с изящных линий медового тела, с блестящих под молнией капелек пота и вновь промокшей чёлки своего мальчика. Его толчки ленивые, неторопливые, порой, прерываемые круговыми движениями омежьего таза; Чимин глядит на него из полуоткрытых век и соблазнительно облизывается, двигаясь волной.       — К-капелька.. — Юнги задыхается стоном и сжимает простынь в кулаках, запрокидывая назад голову.       Мышцы на теле альфы напрягаются, плывут и блестят под вспышками молний, эстетичной картинкой оживляя изображённые на себе татуировки. Начиная ровными орнаментами с правой стороны шеи, скользят по плечам, не тронув ключицы, до колец цветами на запястьях, по прессу, и заканчивая тазобедренной костью, выпирающая так сексуально и мужественно сейчас для глаз Чимина. Он громко растягивает свои стоны и мелко дрожит в предвкушении.       — Сделай его сейчас, — голос тоже дрожит. — Сделай узел.       Юнги, пересиливая своё наслаждение, поднимает к нему голову и твердеет только сильнее. Чимин чувствует, Чимин отчаянно сладостно стонет и ложится на альфу, цепляясь пальцами за его плечи, а губами прижимаясь к разбухшей венке на шее.       — Юнги, сделай.       — Ты ещё слишком молод, — напоминает Мин, но сам двигается в унисон с точками омеги и смазанно целует его в лоб, разрываясь во внутренней противоречивой борьбе. Он сам этого хочет. Очень.       — Когда тебя убьют за предательство мафии, будет слишком поздно, — выдвигает весомый аргумент Чимин. — Я хочу один воспитывать нашего ребёнка, чем вовсе больше не иметь потом чего-то общего с тобой и нашей любовью.       Юнги останавливается, набирает лёгкие воздухом, желая снова попытаться противостоять и оправдаться, но вдруг чувствует знакомую на ощупь горячую соленость, скатывающуюся к груди, а затем и скулящий несдержанный всхлип на ухо. Чимин плачет, и сердце альфы, осознав, ноет в ответ и сжимается. Он резко меняет позиции и нависает сверху — омега смело смотрит в глаза своими опухшими уже и до нельзя взмокшими, блестящими, и крепко обнимает за шею, притягивая ближе. Самовольно толкается бёдрами и глотает стон у губ промычавшего Юнги.       — Маленький, я не…       — Ну же, хён, — перебивает омега соблазнительным шёпотом сквозь болючие слезы, — оставь во мне свою часть и я обещаю, что больше не буду изнывать себя переживаниями. Мы будем счастливы, даже если ты не вернёшься.       Юнги сначала смотрит на него внимательно, неосознанно запоминает любимые черты, осознавая его правоту и взвешанное весьма взрослое решение, но пробуждается под звуком очередного раската грома, и вновь начинает двигаться. Интенсивнее на этот раз, жадно и целенаправленно.       — Почему ты продолжаешь говорить такие вещи? — цедить сквозь зубы, как кажется, злобно, но на самом деле, до предела возбужденно.       Он сделает это. Сцепится с этим миниатюрным комочком личного сорта дождика и обязательно встретит с сыном на руках из стен родильного дома. Это обязательно случится. Он обещает себе.       Чимин щепко стонет в ритм чувствительному проникновению прямо в губы пары и обнимает его всеми конечностями, углубляя их альковные взаимодействия. Они не спускают друг с друга глаз, не прерываются на лишнии слова и звуки нескончаемого извержения трескающегося неба, до самого конца. Когда узел связывается глубоко-глубоко внутри, альфа укладывается на спину и позволяет Чимину расслабиться у себя на груди. Оба улыбаются счастливо, хихикают и целуются все те короткие часы проходящей сцепки, пока за окошком наконец-то не стихает природное бедствие, а в омеге окончательно не зарождается их общая маленькая жизнь.       В кой-то веке Чимин засыпает действительно блаженно, обласканный любовью и надеждой. Ведь теперь он никогда не будет чувствовать себя брошенным и ненужным. У него будет малыш. Их малыш.

***

      К обеду Юнги просыпается от запаха жареного мяса и, вследствии, от самого шипения масла в сковороде. Он отворачивается к окну, где стоит пасмурная погода и почерневшие стволы деревьев, но открывать глаза не собирается. А вот улыбка выскальзывает сама, когда Чимин аккуратно шлёпает босыми ногами по деревянным ступенькам и заползает к нему на четвереньках. Альфа мычит и елозит плечами в поисках удобства, пока омега покрывает его татуировки на спине влажными поцелуями и щекотно гладит пальчиками руки.       — Обед скоро будет готов, — омега опаляет его ухо своим игривым шёпотом и последний раз оставляет поцелуй в уголке улыбающихся губ. — Вставай, дорогой, мы должны провести вместе весь день.       — Теперь-то тебе не грозит течка, м?       Провокационно интересуется Юнги, приподнимаясь на локтях, и сонно тянется за поцелуем, который тут же получает, и только после разлепляет свои глаза. Чимин прикусывает губу и игриво смотрит, всё так же стоя на четвереньках, но Юнги это настолько переполняет домашним уютом и милотой, что он хватает его за талию и валит на спину под себя.       Чимин, хихикая, радостно принимает россыпь поцелуев на своём лице и обнимает альфу за шею, копошась и играясь с забавно растрепанными волосами на макушке.       — Следующие двенадцать месяцев точно, — произносит он альфе в самые губы и остаётся сладко зацелованным в них тоже. — Спасибо, любимый.       Юнги молча, редкими поцелуями сползает ниже, и задрав свою черную футболку, которую омега натянул утром, осыпает поцелуями впалый животик, куда и укладывается аккуратно свою голову, выдыхая как-то горестно:       — Скажи мне, какое имя ты ему дашь.       Чимин вдруг часто моргает и что-то ищет на потолке, до которой, кажется, только руку протянуть, чтобы коснуться. На его глазах снова слёзы в виде маленький хрусталиков, миниатюрных и хрупких, как и он сам, а руки сжимают крепкие кисти старшего, расположенных по бокам.       — А какое ты хочешь ему дать? — улыбается, а по вискам слезы, утопающие в тёмных смятых простынях.       Юнги раздумывает путем тщательных поцелуев кожи, покрытой мурашками, и легко улыбается, шепча в пупок Чимина «Михо». Омега непроизвольно вздрагивает всем телом и согласно смеётся.       — Я назову его Михо, хён. Пак Михо, звучит красиво.       — Если мне удастся вернуться, он будет носить мою фамилию, — засыпая, альфа щипает омежку в бок и улыбается, когда тот снова смеётся, — и ты тоже.       Но Чимин плачет.       — Да, — сипит он сквозь смешную истерику и глубоко дышит, — обязательно, милый.       А Юнги чувствует. От того и сжимает крепко маленькие кисти, сплетая пальцы, и в очередной раз проходится поцелуями по его животику. Не желает вылезать из под защиты собственной футболки и покидать тепло родного и единственного в этом мире желанного тела.       — Я люблю и буду любить вас, капелька.       — Я ненавижу тебя! — воет наконец-то Пак и поскорее рот свободной рукой закрывает, хотя бесполезно. — Не-на-ви-жу! Ненавижу! — сквозь плотно сжатые пальцы кричит, но альфа спокойно приподнимается к его лицу под футболкой и мягко целует там, где-то по закону сильных отношений должна стоять его метка.       — Люблю тебя, — спокойно вторит он и выдерживает все удары в спину, бока и плечи этих любимых, миниатюрных и слабых рук его Чимина. — Люблю.