Капелька Пак

      Юнги с адреналином в крови гонит машину на скорости вдоль загородной, мокрой от прошедших дождей, трассы и легонько сжимает руль верного коня своими костлявыми фалангами пальцев. Далеко за спиной остаётся та часть дороги, от которой в нескольких километрах к лесу, в самой глуши у реки, догорают последние бревна фамильного дома Кимов, где среди будущих развалин к утру обязательно должны найтись обгоревшие скелеты альфы и омеги.       — Ты уверен, что это сработает? — Мину не удаётся скрыть в голосе волнение, от того зубы сгребают его покусанную днём от поцелуев нижнюю губу в рот.       Намджун, сидящий на соседнем кресле, смотрит на него вдруг как-то испуганно от такого вопроса и нервно оборачивается на задние сиденья. Сокджин, как и последние пять дней безмолвно пялится в окно, перебирая опухшими краснотой глазами тёмные стволы деревьев и холмы, и, вероятно, пребывает не в этом мире, прижимая к груди детские вещи покойного сына. Альфа тяжело выдыхает и трёт лицо татуированными ладонями, загоняя их в свои растрепанные русые волосы в короткой стрижке.       — В сгоревшем особняке два соответствующих скелета, все документы и машина. ДНК они проверять не будут. На случай, если глава отдаст приказ выявить причину, то газа я, конечно, добросовестно напустил.       — Отлично, — кивает Юнги, не отрываясь от дороги и не прекращая покусывать губу. — Уверен, что пограничники позволят Хосоку поднять самолёт?       — У него куча связей по всему миру и волчья преданность тебе.       — Мне, — хмурится альфа. — Тогда почему он так старательно помогает тебе?       — Потому что знает, что ты прикрываешь меня в бегах, — утвердительно твёрдо заявляет альфа, прожигая его глазами полные сожаления, — и понимает, что из-за провала нашего плана может пострадать твой омега.       — В которого он влюблен, — в который раз твердит Юнги и недовольно стягивает губы в линию, кивая. Его жутко напрягает этот факт.       Чон Хосок — отличный друг, без сомнения, самый младший в их святой тройке растущий рука об руку с самого детства. Паренёк талантлив во многом и безудержно наивен, ищущий всюду пути надежды и обхода, максималист в плане добра и хороших манер, если дело касается врагов. Он чрезвычайно миролюбивый альфа, и это не мешает ему хорошо отбирать качественных людей в своё окружение и радовать многих так забавно тем фактом, что раздражает вообще-то, но оттолкнуть ведь всё равно никто не может, Чон же такой подлиза неосознанный и незаменимый член всего огромного клана.       Он познакомился с Чимином случайно, когда ранним утром приехал к Юнги без предупреждения и застал врасплох полуголого омегу за приготовлением завтрака. Мин тогда знатных пиздюлей ему вставил и долго успокаивал перепуганного Чимина, не каждый день к нему всё-таки так бестактно лезли с вопросами и обнимашками незнакомые альфы. Хосок с того момента усердно просил прощения у милого омежки, интересовался часто у старшего о его делах и здоровье, передавал дружеские подарки, а спустя некоторое время, однажды, заявил Мину, что, кажется, втюрился в его истинного, конкретно так и, походу, крепко, но скрывать от хёна не будет, потому что так нельзя и тяжело очень. Пиздюлей опять подхватил, однако спасаться не стал, ибо сам виноват, какой умный альфа будет видеть в омеге своего сонбэнима предмет ночных вожделений, а потом и расскажет ему об этом в мельчайших подробностях. Юнги однозначно напрягся так после этого, прощения за побитую морду младшего просить не стал, а вот ошиваться рядом со своим малышом Чимином запретил и пригрозил лишением всех здоровых зубов и, возможно, даже пальцев на ногах. Хосок покивал согласно, рад остался, что отношения со старшим ничуть не ухудшились, хоть и стали более подозрительными, верность и доверие между ними осталась, и этого более чем достаточно. А Юнги в действительности жаль его немного и гордость наравне с раздражением пробивает, ведь он знает, как сильно Чимин его любит и вряд-ли когда-то на кого-то променяет. Хотя в свете последних событий и откровенных разговоров гурьба сомнений и противоречий активно пробивают его душевный асфальт уверенности.       — В Ирландии несколько средневековых замков, — прерывает молчание Джун и устало, но с неимоверной любовью во взгляде, смотрит на своего супруга в зеркале заднего вида. — Туристы ночной бар у окраины хвалят, а пастухи никогда не болеют из-за экологически чистого воздуха на острове.       — Ну разве не прекрасно, Джин-ни? — воодушевленно вмешивается Юнги и выключает все возможные лампочки на потолке для умиротворения сонного омеги. — Будешь каждое утро Джуна на пастбище гнать и сапогом за распития местного пива пиздить.       Намджун немного истерично смеётся, когда его супруг приподнимает уголки губ, отлично видимые для него в темноте, от того, что ужасно редки в такой позиции, и оборачивается к нему полностью, чтобы взять крепко за руку и сжать.       — Мы оправимся от этого, милый. Начнём новую жизнь, забудем «до» и позаботимся о новом «после»       Сокджин не отвечает, улыбка гаснет, но руку альфы в ответ сжимает и смотрит в глаза подобно преданному щенку с болью и огромнейшим страхом в глазах. Муж его моргает взмокшими ресницами и сглатывает ком напряжения, натянуто улыбаясь ему ямочками и обещая:       — У нас будут самые здоровые и счастливые дети, Джин. Я сделаю всё, чтобы это случилось. Только верь мне и никогда не отпускай. Хорошо?       Юнги не хочет лезть, но глаза сами глядят в зеркало, где потемневший от печали омега вновь наивно верит любимому мужу и улыбается робко. Конечно же, он на всё согласен рядом с Джуном, сколько бы боли тот не причинил ему.       — Я люблю тебя, детка, — Ким притягивает к себе супруга и целует его в лоб. — Нам ещё долго ехать, тебе нужно поспать. Скажи мне, если что-то захочешь.       Омега укладывается на бок, прижимая младенческий комбинезончик к лицу, и засыпает сразу же, стоит забитой усталостью голове коснуться подушки.       Альфы едут практически молча, лишь изредка перекидываясь важными фразами и темами. Шепчутся о наболевшем и смеются над короткими радостями жизни, которые переживали вместе. Намджун для Юнги, как старший любимый брат для беззащитной сестрёнки; не разлей вода с пелёнок, Джун всегда был мудрее и ответственнее, заботился о Юнги с Хосоком, как о самом дорогом в своей жизни, и с появлением истинного в этом ничего не поменялось. Кроме того, что и омега его тоже стал проявлять заботу к младшим альфам, схожую с материнской. И вообще-то, Юнги очень хотел познакомить его с Чимином. СокДжин, омега покладистый и терпеливый, что является, наверное, самым главным в жизни с таким рукожопным альфой, как НамДжун, и по-детски совсем наивный, плевав на возраст близкий к тридцати и жизненный опыт. Хотя о каком жизненном опыте может идти речь, когда от брака с любимым человеком омегу ждали больные тату по телу, постоянный контроль без огласки и смерть долгожданного маленького чада. И несмотря на всё это, этот красивый тёмненький омега с добрым сердцем, остался преданным и любящим своего альфу. Юнги может поклясться, что никогда ещё в жизни Намджуну так не везло. Джин любит его самым чистым и высоким чувством, и после этой громадной, душераздирающей боли снова идёт следом и верит каждому слову. Будет ли Чимин таким? Да или нет — Юнги не хочет этого знать, никогда. Он не позволит себе метить драгоценную капельку, показывать его членам клана и подвергать таким истязаниям. Ни моральным, ни физическим, потому что даже если ребёнок будет здоров и крепок и уже подросший, в наказание за утаение Чимину придётся выдержать порку, а Юнги лишится одного из пальцев. И плевать на себя, но Чимин… Он же у Юнги совсем хрупкий, слишком милый и невинный для такого.       К сожалению, судьба так любит пошалить.       По пути встречается мало машин, так что по возможности они делают небольшие остановки ради самочувствия омеги, которого к концу уже начинает жутко укачивать, а у окраины итоговой трассы, к заброшенному когда-то аэропорту, меняют шины машины и спокойно доезжают до места Х последние десятки километров во время полудня и жаркого солнцестояния возобновившегося после непрерывного потока с неба.       Прямо у взлётной полосы их встречает альфа в лётной военной форме и солнцезащитных розовых очках. Позади него стоит такой же очень яркий и простой туристический самолёт, а у него на голове детская бандана и некоторые семейные тату с почтения клана раскрашены в тот же розовый. Вокруг не души, площадка окружена чащей леса, но основной кампус единственного здания связи на этой безлюдной пустоши, заросшей травою и колючками, отдавался рукам местного охранника, которого подкупить на маленькую шалость у Чона не составила труда.       — И где твои люди? — первое, что спрашивает Юнги, захлопывая дверь машины.       Намджун просто улыбается Хосоку и помогает супругу выбраться, по пути захватывая единственную небольшую дорожную сумку со всем только самым необходимым. Солнце снаружи не так уж сильно и печёт, как в машине, ветер холодно задувает под футболку, поэтому белое худи своё Юнги отдаёт Сокджину, ведь на Намджуне и без того, ничего кроме слоя испорченной чернилами кожи и лёгкой рубашки нету. Омега принимает и благодарит, попутно легонько чмокая щёчку приветливого Хосока.       — У меня нет людей, хён. У меня есть друзья, — улыбается брюнет и продолжает обнимать омегу за талию, пока альфы вытаскивают из багажника старые шины и откатывают в ближайшие кусты. — Они уже помогли мне, чем смогли. Не со всеми пограничниками удалось договориться, поэтому облетим нейтральные зоны водной глади.       — Так ты полетишь с нами? — уточняет Джун и возвращает себе своего супруга. Сокджин обнимает его вокруг пояса крепко и голову на плечо укладывает. — Бомина точно не поймают?       — Этот червяк слишком свободолюбив. Наша золотая середина в переговорах, ты же знаешь. Ни под кого не ляжет, — отвечает за Чона Юнги, сглаживая пыль с ладоней, и жмурится в сторону самолёта. — Этот засранец даже поздороваться не спустится?       Хосок весело кивает, облизываясь, и забирает у Кимов их дорожную сумку.       — Обойдешься, хён. Твоя задача, это найти отговорку своему сегодняшнему отсутствию и сыграть побольше страданий на похоронах семьи лучшего друга. Справишься?       Юнги не отвечает. Подходит, просит Сокджина обнять себя на прощание, что омега выполняет тут же, желая поскорее покинуть эту ненавистную землю, и жмёт сильно руку лучшего друга. Намджун благодарно кивает и, сдерживая слёзы, просит прощения.       — Будем ждать твою семью в Ирландии. Береги его.       — А ты больше не проёбывайся в таких масштабах, — советует Юнги ворчливо в своём репертуаре, хотя глаза искренне полны слёз, и машет им рукой на прощание, отдирая от сердца кусок тревоги за их жизни и, конечно, радости за будущее, если оно всё же будет возможно.       Джун не раз по пути к трапу самолёта оборачивается и благодарит глазами, Джина ближе к себе жмёт и в висок целует; омега, кажется, вновь плачет.       — Я останусь, если ты попросишь, — вздыхает рядом стоящий Хосок, а Юнги быстро вытирает слёзы, совершенно позабыв о присутствии поблизости этого засранца.       Хосок видит и усмехается, очки на переносице поправляет и в рот жвачку закидывает, как и руку с сумкой на плечо.       — Сдался ты мне тут, — ворчит старший, не глядя и носом красным шмыгая. Ещё и холодно, собака. — Удостоверься, что у них не будет проблем на острове. Джун не покажет, но ему так же паршиво, как и Джину.       — Я сообщу главе о своём полёте в Мексику, — Хосок встаёт прямо перед ним и вздыхает натуженно, так, будто ребёнку тупому пытается объяснить что-то донельзя лёгкое. — Датчики слежки до и от Ирландии отключим, а потом нажремся буррито с острым соусом и спустим деньги на Родео. Привести что-нибудь для Мин-Мина?       Юнги переводит на него не читаемый мокрый взгляд и молчит пару секунд, прежде чем сглотнуть ком в горле и прохрипеть единственное: «Ты отличный тонсен, Чон Хосок.» Хосок улыбается так ярко, что солнце на небе меркнет, и салютует гордо, пятясь к самолёту.       — Привезу ему мексиканских специй для мяса.       Мин улыбается уголками губ и тоже салютует, пытаясь изо всех сил сдержать свои настоящие эмоции.

***

      Домой альфа возвращается утром следующего дня. Когда на небе, где-то там, ближе к самому горизонту малиновые полосы рассвета божественно украшают верхушки дальних деревьев, а в уголке его домашнего обитель всё ещё стоит темнота.       Помятый от насиженной позы, сонный и заёбанный он не сразу, но замечает у дома припаркованный отцовский мустанг и мысленно делает пометку Чимин оставил у него свои гольфы.       Господин Мин обычно не приезжает к сыну без звонка предупреждения, и Юнги успевает убирать все омежьи вещи в спальню, на второй этаж, куда старший никогда не поднимается. Но в этот раз, видимо, произошло что-то очень важное? Настолько важное.       Шалаш у Юнги на замок не закрывается, чтобы у отца была возможность иметь свои ключи, поэтому ничего необычного в том, что у затопленного с ночи камина он находит сгорбившуюся на стуле тушу хмурого седого альфы. Младший Мин молча кидает ключи от машины на ступени к второму этажу и замечает в руках отца самодельную игрушку своего омеги в форме голубого зайчика с глазами пуговицами и забитого маленькими бусинками вместо ваты — антистресс, сшитый специально для него.       — И давно ты тут? — интересуется Юнги сухо и хлопает отяжелевшими веками, так же замечая на диване те самые гольфы в синюю полоску с котятами и рядом забытую дорожную косметичку Чимина.       Альфа на стуле усмехается и сверкает на него под светом домашнего костра своим кривым глубоким шрамом у крупного носа.       — Ты не говорил, что живёшь с омегой.       В любой другой ситуации Юнги бы сначала растерялся, а потом начал оправдываться и скрывать очевидное, но в данном случае ничего из этого больше не имеет смысла. Он облизывает губы, сдирая зубами высохшую кожу, и кивает, подходя ближе.       — Не спрашивали, вот и не говорил.       — Ты бы ответил, если бы я спросил о таком? — усмехается старший.       — Конечно же нет, — Юнги картавит ему тем же в ответ.       Мин старший удрученно кивает и продолжительное время просто молчит, перекатывая между пальцев содержимое интересной игрушки. Юнги терпеливо ждёт, но потом отходит к дивану и бережно складывает гольфики вместе, преждевременно глотнув немного влажного родного аромата. Терять больше нечего, а что есть, мысли об этом он унесёт с собой в могилу, и никто, никогда не узнает, что где-то в мире у него есть семья и маленькая кровиночка.       — Так ты.. — говорит наконец-то отец, — был с этим омегой? Всё серьёзно?       — Зачем ты приехал?       — Не хочешь отвечать?       — Я не обязан этого делать, — Юнги скрещивает руки на груди и под ребрами чётко чувствует, как сжимается сердце от нахлынувшей ненависти на отца и боли. — Тем более, от моего ответа ничего не поменяется, ты введёшь главу в курс дела и меня затаскают по каторгам до тех пор, пока я не сдохну.       — Вот какого ты обо мне мнения?       Господин Мин оборачивается к сыну и смотрит как-то жалостливо, но взгляд у Юнги животный и огнём горит. Огнём ненависти и отвращения, как и на протяжении всей их жизни, всего того времени, что они знают друг друга и едва ли уживаются.       — Разве тебя когда-то волновало моё мнение?       У Юнги скрипят скулы изнутри и тело напрягается в попытках удержать себя же от желания подраться с ублюдком напротив. Альфа никогда не считал это безжалостное животное своим отцом; тот был чрезвычайно предан клану и туп для любви. К чему сейчас эти лживые глаза?       Седовласый поднимается с места и аккуратно кладёт игрушку на стол под внимательный взгляд сына, а затем поднимает на него свой настоящий омерзительный взгляд и требует поехать с ним до сборища их организации.       — И не вынуждай меня тащить тебя в машину путём бастонады, — кидает альфа напоследок, уходя к дверям. — Не хочется махаться с тобой кулаками. Стар я для этого всё-таки, пошевеливайся, утырок.       Юнги сжимает кулаки, скрипит всем своим черепом и опаляет чужую спину огнём в глазах, но молчит. Когда входная дверь громко хлопает, он резко падает на корточки и злобно растирает шершавыми ладонями своё негодование по всей площади лица до самой красноты на бледной коже, поскуливает обречённо, всё ещё держит слёзы при себе. Повыть, конечно, хочется и было бы неплохо, но альфа вновь слишком резко вскакивает на ноги и тушит камин, прежде чем накинуть на себя кожаную, рабочую куртку и молча занять место у водительского сиденья отцовского мустанга.       На пути к спокойной жизни, покоящейся по ту сторону тернистых зарослей жестокости, братской ненависти и нелегких испытаний, ему придётся пережить достаточно интересных испытаний, вызывающих по коже табуны мурашек и странного предвкушения. Однако, Юнги не страшно. Что бы не будет далее, он сохранит запах тёплого ливня глубоко в своём сердце и с гордостью отдаст свою жизнь за две родные и сейчас такие далёкие. Не страшно, нет, только больно.