Капелька Пак

      Первые три месяца одиночества у Пака прошли весело. Хотя, такое и одиночеством то не назвать было: Тэхён носился с ним, как ошпаренный, усердно следил за его питанием и, порой, сутками не покидал его квартиру. Развлекал, как только мог, хотя, чаще надоедал и на мозги капал, но правда, делал лучше. Всё это на пару со своим папой и прилетевшим из США его лучшим другом и папой Чимина Пак Хичёном. Чонгук в тайне от омег часто ночевал в машине у подъезда и после разоблачения, спустя первые недели две, тоже засел у Чимина в квартире. Вообще, омегу это более чем развлекало, потому что отталкивающие друг друга идиоты не могли не смешить его, а папа, под дразнящие усмешки друга, чуть ли не каждый день через видеосвязь грыз мужу мозги подозрениями в изменах и прочей чуши, обычно не писаной истинным парам. Отец терпел негодника только потому что не хотел устраивать срач на глазах, а точнее, ушах беременного сынули, а Тэхёну с Чонгуком сколько не говори, два заботливых дебила продолжали ограждаться друг от друга и даже ссориться по пустякам. Всё потому, что Тэ~ни не хочет, чтобы его дружок-булочка грустил, когда он бы обнимался перед ним со своим альфой, в отсутствии собственного, а Чонгук просто скучал сильно, да и какой адекватный омега, даже в такой ситуации, будет избегать своего альфу во время течки. Слава Будде, тогда Чон хорошенько оттрахал его в соседней комнате, пока Чимин с хихикающими папами на громкости смотрел сериал на кухне. И ничего не громко Тэхён стонет, в повседневной жизни он куда более шумный, нежели за закрытыми дверями и слоями тёплого одеяла. Чимин чуть позже жутко радостно смеялся, проветривая комнату и любуясь довольной, но помятой от пота, миной альфы, ненасытно пялящегося на зад Кима, который виновато улыбался другу и просил прощения за подобное непотребство. С каких это пор любовные уединения стали непотребством, старшие Пак и Ким понимать не хотели, поэтому отругали тогда глупую пару и накормили до отвала, пока Чимин в очередной раз залез на широкий любимый подоконник в гостиной и увлёкся вязанием. Единственным полезным занятием, при котором омега углубляется в себя и свои мысли, но не ностальгирует о плохом и не печалится, а улыбается и мечтает. Тютелька за тютелькой по спицам, пальчиками в спутанных нитках, его глаза ловят каждый ряд и завитушку, каждый узорчик, в который он вкладывает свою любовь. Эти все маленькие тапочки и штанишки, кофточки в оттенках персика и радуги интригуют его и завораживают. Представлять, как мило они будут смотреться на крошке Михо, стало чем-то обыденным и успокаивающим, глупо улыбаться своим рукам во время вязания и отсутствовать в реальности тоже стало частью жизни. Папы слишком ванильно палили и улыбались сахарно, а Тэхён сидел рядом и занимался тем же, пусть и не всегда и хорошо получалось, но он, честно, очень старался.       Каждую ночь Чимину снятся яркие сновидения и слышится картавый, улыбающийся голос альфы, а утром сонное и счастливое лицо встречает лёгкий ветерок с балкона, принося с собой тонкий шлейф обожаемой крапивы. Мин Юнги — одно сплошное воспоминание для Чимина с тех пор, как на восьмой недели беременности у него случился очередной истерический припадок с итогом возможного выкидыша. Наверное в тот момент до омеги дошла вся суть ответственности за крохотную жизнь в себе и допустимую в случае её потери боль. Пару приёмов у психолога, забота окружения и ни доли угнетения или осуждения, только поддержка и внимание, и вот он — сбалансированный, умиротворенный омега, оправившийся от разлуки с любимым человеком и полностью отдающий себя своему ребёнку. Перед сном Чимин всегда гипнотизирует фотографию на холодильнике, чтобы избавиться от странных тревожных ощущений и окрашивать воображением размытые контуры снящегося ему альфы. Мин Юнги, как ведение или же, наваждение. Причина чужого сердца под собственным и цель тяжёлого ожидания следующего дня. Чимин так же сильно любит и, правда, верно ждёт. Просто все негативные чувства травятся под корню мыслями о здоровье Михо и планировкой детской комнаты. Чонгук замечательно о нём заботится, защищает и передаёт короткие сообщения от Юнги. Юнги пишет ему, уже этот факт греет душу омеге и помогает бороться с волнением и плохими мыслями. Юнги пишет, значит жив. Значит, ещё совсем чуть-чуть и огромные горшки с крапивой необходимо будет выкинуть. А то ведь и ступить то уже некуда в натопленной спальне, а папы, порой, ругаются.       Учёба уж, безусловно, не отменяет своего существования и занимает всё то же важное место в жизни омеги, но, если быть честным, неоспоримо отходит на второй размытый план, где среди маловажных и скудных вещей её крайне трудно разглядеть и вытянуть наружу. Чимин не ищет и не вытягивает. Он не настолько плох в учёбе, поэтому иногда позволяет себе запечатлеться пропуском и отдохнуть от назойливых носов студентов, слишком любопытных и бесстрашных походу. Ведь на первых трёх месяцах никак нельзя было что-то сказать о присутствующей у него беременности, ни токсикоза, ни головокружения или усталости, её будто бы и не было. Но уже к четвёртому кругу его едва уловимый на коже запах крапивы начал заметно для окружающих смешиваться с собственным и деформироваться. «Плод благополучно развивается!»— заключает врач, а папа Хичён радуется и аккуратно посмеивается над иронией судьбы своего дорогого зятька, ведь будущий внучок, кажется, будет пахнуть лимонным соком; кислотой его от Чимина по утрам особенно насыщенно прёт.       В декабре, спустя прошедшую наконец мёрзлую осень и частые дожди, становится тепло и мягко. Снег под ногами напоминает вату, а белая пелена в глазах из-за однотонности мира вокруг кажется вполне себе комфортабельной, когда после очередной зимний сессии затекшие внезапно ноги покидают душное помещение тёмной аудитории и топчутся у главного входа в кампус, ожидая выхода своего водителя и его взбалмошного новогодним настроением омегу.       Чимин ровно замирает у заснеженных ступень и вскидывает голову к серому небу, придерживая ручками лямки лёгкого рюкзака. По сравнению с ним, его зимняя вязаная шапка с помпоном наверху в разы громаднее и больше на вес, а куртка в цвет её коричневого тона, как мешок с картошкой поверх плеч. Усталость всё-таки появилась, тошнота, в общем, тоже, как понял омега, когда до носа вновь добрался противный запах огурцов и голос его обладателя.       — Киданули тебя, да, Пак? — нахально язвят за спиной.       Чимин машинально двигает пальцами правой руки и, ощупав на безымянном толстое серебряное колечко, спокойно выдыхает.       «На выданье» — объяснил папа, когда Чимин показал ему прощальный подарок Юнги, переданный через Чонгука. Хичён был приятно удивлён такому жесту со стороны пары своего сына и с гордостью заявил ему, что раньше, ещё в его молодости, когда до замужества нельзя было метить свою пару, альфы, таким образом, отмечали занятость своего омеги. И пусть, возможно, никакого влияния на других альф от такого кольца не было и не будет, стоимость его была очень высока и не всегда мерилась деньгами. Сейчас то такой, уже, артефакт найти вряд-ли пустяковое дело, а в оригинальности кольца сына омега не сомневается; отец сразу подтвердил домыслы супруга и сменил наигранный гнев к зятю на милость: «Ради этой бесполезной штуки надо было жопу себе рвать, выполняя какие-то чудные задания мастеров!» — ворчал старший альфа и ловил заинтересованность в глазах Чонгука, стоящего позади удивлённых омег. «Таким намёком, минимум, что он хочет сделать с тобой, сына, так это взять в мужья и верно любить до самого гроба! Как когда-то я сделал с твоим папой!»       Безусловно, это очень романтично. Чимин даже тихо плачет каждый раз, когда крутит это кольцо на своём пальчике и улыбается, верит словам родителей и искренне ожидает момента новой встречи с любимым альфой. Даже если придётся ждать от года до нескольких лет, он клянётся себе, что не отступит, пока серебряное кольцо на его правом безымянном не заменится золотым и обручальным на левом.       — Что-то не видно сегодня твоего благородного защитника.       Альфа насмехается и встаёт чуть ближе, но всё ещё позади, примерно в двух-трёх шагах, если Паку не изменяет его обостренный нюх.       — Не стоит ждать, Югем. Я передам Чонгуку, что ты спрашивал о нём, — говорит он спокойно и нервно покачивается с пяточек на носочки, максимально удерживая в себе рвотные позывы.       — Мне просто любопытно, — тон альфы заметнее становится ровнее и дружелюбнее, — кто тот альфа, который тебя обрюхатил?       Чимин сводит брови к переносице и морщится. Нос чешется от огурцов, в горле саднит, а в груди дыра оскорбления расширяется, но он так же не смеет обернуться и продолжает смотреть в небо, прикрыв глаза и кулачки сжимая. Так называемый Югем окидывает его взволнованным(?) взглядом и подмечает, что едва заметный животик даже в куртке софтово подходит омеге и украшает.       — Он ведь не обижает тебя? — спрашивает он раньше, чем думает над словами, но неожиданный смех Пака, наверное, стоит того.       — Почему ты спрашиваешь? — омега опускает голову и смотрит таки на него своими опухшими от ночных слез щелочками. — Это новый способ унизить? Как-то забавно выходит для меня, не находишь?       Альфа замирает с приоткрытым ртом, бесстыдно пялясь, отчего омега начинает чувствовать себя неловко, но как ни странно, не отводит взгляд и смотрит в ответ пристально, лишь чуточку ослабевая напрашивающуюся на уста улыбку. От запаха огурцов продолжает тошнить, но разглядывания его обладателя отвлекают Чимина. И кажется, он раньше этого не замечал, но у Югема совсем идентичные его истинному глаза. Они лисьи и проницательные, маленькие и завораживающие. Прямо как у Мин-родного-Юнги, но нос вздернутый и губы больше, кожа смуглая. Чимин снова чувствует больную тоску и был бы он уж совсем безнравственным, бросился бы этому альфе на шею. Но нет, он у Юнги сильный и верный, поэтому не в этой жизни.       Югем не успевает что-либо ответить, потому что приходит в себя только после грубого толчка в плечо и вопросительно смотрит на выбежавшего из здания злого Кима, закрывающего собой Пака.       — Чего тебе от него нужно, противный? — фырчит омега и злится только сильнее от этого невнятно-растерянного взгляда альфы, направленного на Чимина позади него. — Если ещё раз подойдёшь к нему, врежу между ног и только тронь, Чонгуку расскажу! — Смелеет он и тут же, струсив, защищается уверенностью в элитности своего альфы, пальчиком указательным мотая перед носом обидчика.       Но Югем вдруг улыбается по доброму и кивает, прося прощения. Кланяется, глядя озадаченному Чимину в глаза, и уходит прочь, оставляя шокированного Тэхёна дальше столбенеть, покуда его расстегнутую куртку не захлопнет спустя некоторое время отмеревший Пак.

***

      — Он улыбнулся ему! — негодует Тэхён Чонгуку, стоя за угловым столиком кафе, и размахивая руками, привлекает внимание. — Улыбнулся! Это что, новый прикол такой сложный? Почему вдруг? Меня аж затошнило от этой сладости!       Чонгук, проверяющий работу только что принесенных им углей, мнет свои, как позволяется мимикой, губы и хлопает большой ладонью по обшивке мягкого кожаного дивана в какой-то нарисованный криво плющ, предлагая присесть. Тэхён громко уфкает, но рядом с ним падает и головой умещается на его плечо, руку сильную прижимая к своей талии, требуя объятий.       — Не волнуйся, я не дам Чимина в обиду, — заверяет альфа и в лоб его целует, смакуя во рту закинутый ранее кубик сахара. — Слухов грязных нет, не трогают, и на том спасибо.       — Вообще-то, в группе много кто шушукается за нашими спинами, — мнёт губы Тэхён. — Мне так хочется, чтобы Мин наконец-то заявился к нам на пару и утер всем этим тупицам нос своей ахуенной аурой и любовью к моей беременной булке.       Чонгук хихикает на это и первый краем глаза замечает тушующуюся между столиков чуть пузатую фигуру омеги. Чимин потирает кончик носа и аккуратно присаживается напротив пары, пуча свои невинные глазки на подошедшего за ним следом миловидного официанта для уточнения заказа. Тот улыбается по-доброму и всё внимание уделяет Паку, дружелюбно предлагая какие-то сладкие коктейли и десерты по скидке. Омега инстинктивно гладит одной рукой свой заметный всем животик в этом тёплом оранжевом кардигане, а другой листает толстое меню и облизывается, улыбаясь любому предложению. Тэхён даже ревновать начинает, перебивает их приторные переговоры и фыркает на омегу в рабочей форме, требуя унести свою задницу на кухню и принести только то, что они заказали ранее. Уходя, этот официант одаривает его пренебрежительным взглядом и вновь улыбается Чимину, обещая сделать всё в лучшем виде. Чонгук отворачивается к стене и смеётся в кулак, не в силах терпеть, когда его омега после этого строит самое оскорбленное из всех остальных лицо, забавно распахивая свои большие губки, помазанные банановым блеском, пока Чимин довольно улыбается ему и стреляет глазками, продолжая листать меню.       Настроение в последние пару месяцев у омеги правда очень хорошее, несмотря на вечерние перепады и ностальгирующие по альфе слёзы. По крайней мере, больше нет тех частых глубоких истерик и опасных апатий, да и врач говорит, что плод чувствует себя хорошо. И пусть это и не ребёнок Чона, вовсе, альфа отчётливо ощущает на своих плечах ответственность и тревогу за состояние Чимина. Иногда, это только расстраивает, потому что к кому-кому, а к лучшему другу Тэхён его не ревнует. Обидно даже немного.       — Вроде не альфа, а так глазки тебе строил, — бурчит Тэхён уже во время трапезы, в ожидании, когда единственный на них двоих альфа порежет заботливо горячего мясо.       — Прекрати, — хихикает Чимин и ненароком ловит заинтересованные взгляды окружающих.       Он, конечно, понимал, когда Юнги говорил ему о божественной силе его красоты, но чтобы настолько. Они частые посетители в этом кафе, здесь вкусная говядина и лучшие десерты на всю округу, так что становится чуточку не по себе, когда почти каждый другой посетитель восхищенно пялится на его живот, а работники пытаются ублажать так, будто он у них что-то вроде талисмана. Омега смущённо скрывает улыбку за ладонью и косится на Чонгука, увлечённого ножницами в руках и мясом.       — Чони, не мог бы ты..       — М? — альфа поднимает на него свой вопросительный взгляд, но тут же переключается на надувшегося Тэхёна прямо у своего лица, которого срочно стало нужно смачно чмокнуть в губы.       — Они пялятся, — тихо произносит Чимин и полной неловкостью движениями ёрзает на месте.       Тэхён оборачивается на столики позади, за которыми люди в возрасте и несколько молодых пар прожигают дыру в области их столика и, как ни странно, решает промолчать. Вместо ругани и настройки на шумные разборки он берёт у Чонгука кухонные щипцы и сам нарезает для Чимина мясо, откладывая сразу каждый кусочек в ещё нетронутую чистую посуду друга. А вот Чонгук удобно обустраивается спиной к стене и укладывает локоть на спинку дивана, пальцами постукивая по виску и активно распуская феромоны негатива, одним лишь взглядом интересуясь, не оборзели ли все эти беспардонные людишки. Чимин в который раз благодарит всевышнего за таких потрясающих друзей и весь вечер больше не стесняется смеяться и вести себя расслабленно. А Тэхён всё так же громко болтает, но никто не смеет на них и взгляда бросить — Чонгук выглядит слишком хладнокровно и по скрытому беспокойно. Головой по сторонам мотает часто, в мыслях своих роется, но омегам улыбается и на очередной вопрос Чимина«Юн-и что-нибудь писал сегодня?»ярко улыбается: «Конечно, дел невпроворот. Передаёт, что любит вас.» и мысленно долбится своей тупой башкой об стену, потому что врать совсем не хорошо, а что делать, если уже как пять месяцев, с той последний встречи, от Мина ни словечка, ни намёка на существование. Телефон молчит, необходимый абонент недоступен, а груз на плечах растёт, наравне с тревогой и животным предчувствием.