Часть первая
21 апреля 2019 г., 09:15
Трехчасовой перелет из Афин в Лондон практически подошел к концу, и пассажиры самолета зашевелились, готовясь к высадке: просыпались, откладывали журналы, убирали книги, сворачивали наушники, закрывали приложения в телефонах. Команда британских археологов, прибывавшая на борту, так же пришла в приятное волнение. Еще бы — вернуться домой после долгой экспедиции, отдохнуть, наконец-то увидеть родных и друзей, взяться за написание научных статей и диссертаций.
Самый молодой из ученых — аспирант университета по имени Даниэль — уже успел запрятать пухлый журнал с судоку, над которым ломал голову весь полет, в сумку и теперь задумчиво разглядывал в иллюминатор облака. Серые и бесформенные, они постепенно закручивались в тугие завихрения. Даниэлю они показались похожими на мокрую вату, расползшуюся по небу и облепившую самолет. Вид из иллюминатора не обрадовал юношу; он чуть сморщился и отвернулся. Вместо облаков он, прикрыв глаза, стал осматривать своих коллег из-под опущенных ресниц.
Думаю, именно здесь будет уместно описать юношу, ибо ему предстоит сыграть не последнюю роль во всей истории.
Даниэль был худощавым юношей среднего роста с тонкими чертами лица и россыпью мелких сероватых веснушек на носу и впалых щеках. Темные волосы его слегка вились, мягкими волнами прикрывая затылок и верхнюю часть лба. Под глазами юноши — такими же темными — залегли серо-коричневые тени, придававшие археологу несколько болезненный вид. В целом Даниэля можно было бы назвать обладателем довольно приятной внешности, если бы не чрезмерная бледность, которую не могло позолотить даже самое жаркое солнце — загар с кожи юноши исчезал почти мгновенно, стоило Даниэлю покинуть теплые края.
Наконец, самолет тряхнуло, и он, коснувшись земли, плавно заскользил по взлетно-посадочной полосе. Вышедшая бортпроводница объявила, что посадка завершена. Даниэль, поднявшись с кресла, размял уставшие ноги, отключил режим полета на телефоне и набросил на плечо сумку.
Настала пора покинуть воздушное судно.
***
Родная Англия в «лице» международного аэропорта Хитроу встретила Даниэля холодной промозглой сыростью, так и норовившую залезть под пальто и забиться в ботинки. Юноша зябко поежился — после солнечного греческого острова Эвбея, где проходили раскопки древнего храма Артемиды, лондонский климат, от которого Даниэль благополучно успел отвыкнуть, показался молодому археологу чересчур суровым. Юноша недовольно чихнул, поплотнее укутался в пальто и поспешил с коллегами к зданию аэропорта за багажом. Закончив со всеми проверками, неизбежно сопровождавшими каждый вылет за границу, Даниэль попрощался с коллегами, вышел из аэропорта и направился к входу в метро, украшенному красно-синим рондо. «Подземка» дохнула на юношу знакомым специфически-резиновым запахом, окружило резкими звуками отъезжающих поездов и гомоном людской толпы. Спешащие и деловито копошащиеся люди напоминали кипящий работой муравейник. Кое-как протиснувшись в вагон Даниэль юркнул на заднюю площадку, плюхнув свою нехитрую поклажу на сиденье, и приготовился к долгой дороге. В отличии от своих коллег, благополучно разошедшихся по домам, Даниэлю предстояло на сегодня немало дел, что отнюдь не радовало нашего уставшего героя. Конечно, был высок соблазн перепрыгнуть на другую ветку и поехать прямо домой, отдыхать, ибо, несмотря на горячую любовь к своей профессии, Даниэль не отличался завидным здоровьем, и каждая поездка выматывала его до крайности. Но при этом археологу не хотелось откладывать неизбежную возню с бумагами в долгий ящик, и посему юноша решил закончить неприятные дела-ка можно быстрее. Правда, одними документами и рукописями дело не ограничивалось, ибо было кое-что — точнее, кое-кто — чего археолог не выносил еще больше, чем бумажную волокиту. Родители. При мысли о своей семье Даниэль почувствовал неприятный холодок, мелькнувший между ребрами. Уж кого-кого, а их юноша хотел видеть в последнюю очередь. С родными у Даниэля были довольно натянутые отношения, а после совершеннолетия юноши с его последующим дезертирством на съемную квартиру они и вовсе медленно перетекли в вялое подобие «холодной войны». Даже звонки в родное гнездо уже давно свелись к каким-либо поздравлениям и перебрасыванием дежурными фразами о здоровье и жизни в целом. Единственной, кого Даниэль действительно очень хотел увидеть, была его сестра Хейзель. Младше его на десять лет, незапланированный ребенок в семье, юная девушка росла без должного внимания и заботы. Кроме того, судьбе было угодно еще приумножить неприятности подростка. Хейзель страдала хронической формой лейкемии и вынуждена была регулярно посещать доктора во избежание смертельно опасного криза. Казалось бы, все складывается хуже некуда, но девушка упорно не сдавалась болезни, никогда не отчаиваясь. Единственной отрадой Хейзель был лишь брат, ставший верным другом и защитником. Сестру Даниэль очень сильно любил, всегда старался оказать ей посильную помощь и искренне восхищался ее умению стойко переносить все удары судьбы с улыбкой. Впрочем, Хейзель платила брату тем же… От мыслей о сестре Даниэля отвлек механический женский голос, объявляющий станции. Двери широко распахнулись, выпуская из чрева поезда людской поток. Юноша подхватил свои вещи и вместе с толпой сошел на платформу.***
Прямоугольник двери, мозоливший Даниэлю глаза довольно долгое время, снова привычно темнел перед юношей. Археолог бестолково стоял на площадке уже несколько минут и все никак не решался нажать на кнопочку звонка. Юноша медленно проворачивал в голове предстоящий диалог с родителями, все возможные варианты его развития, и отчаянно цеплялся за каждую секунду, отсрочивающую неизбежную встречу с родственниками. Но бесконечно торчать перед дверью было невозможно, и Даниэль, собравшись с духом, усилием воли заставил себя наконец позвонить в дверь. Звук засвистел где-то в глубине квартиры, растворяясь в ней. Повисло недолгое молчание, а потом послышались глухие шаги и звуки открывающихся засовов. Дверь отворилась перед юношей, показав на пороге невысокую худощавую женщину с впалыми щеками — мать Даниэля. — Здравствуй, — поприветствовал родительницу археолог. Мать окинула юношу критическим взглядом, удостоверяясь, что с сыном все в порядке и, сухо кивнув, пропустила Даниэля внутрь. Место, где прошло детство археолога, со временем так и не изменилось. Даже занавески на кухонном окне остались те же самые. Впрочем, занавески Даниэля мало заботили. Широкими шагами он пересек крохотную прихожую и коридорчик, оказавшись вплотную к невзрачной дверке; постучался. Выждав минуту, археолог юркнул в комнату. Внутри царил беспорядок — не столько из-за раскиданной одежды, сколько из-за обилия книг, журналов, тетрадей, карт, атласов и черт знает чего еще. Венцом всего этого бумажного безобразия был стол, за которым сидела темноволосая девушка-подросток — Хейзель. Она, сильно подавшись вперед, нависала над огромной книгой, занимавшей большую часть стола и подпиравшую форзацами стопки других книг. Услышав скрип двери, девушка вскинула голову. На лице ее отразилась целая палитра эмоций; на тонких губах расцвела улыбка. — Привет, Хейзель, — поприветствовал сестру Даниэль, тщетно пытаясь высмотреть на полу место для своего рюкзака. Вместо приветствия Хейзель радостно пискнула что-то, соскочила со стула и, перепрыгнув стопку пухлых журналов, бросилась к брату, уткнувшись лбом ему в грудь и обняв худыми руками. С момента их последней встречи сестра почти не изменилась. Все такая же тонкая, словно стебель лилии, с бледными губами, фарфорово-белой кожей, сквозь которую с анатомической точностью просвечивали голубые линии вен, и умными глазами, казавшимися слишком большими на осунувшемся лице. — Здравствуй, Даниэль! Проходи, располагайся!.. Да разгреби себе местечко на где-нибудь и садись, — защебетала Хейзель и первой метнулась к кровати. Решительным движением сметя в кучу книжки, девушка плюхнулась на кровать и похлопала ладонью рядом с собой, приглашая Даниэля сесть. Он с видимым удовольствием уселся на цветастое покрывало и озорно посмотрел на сестру. — Могла бы и прибраться к моему приходу, — заметил археолог, вынимая из-под себя какой-то смятый, исписанный размашистым почерком лист. Судя по надписям, это был какой-то конспект по всемирной истории. Хейзель хихикнула. — Ну уж извини! Ты обычно заглядываешь нечасто, да и появление твое никогда не предугадаешь, — весело откликнулась сестра; она пододвинулась к Даниэлю ближе и стиснула его плечо. — Скажи, ты ведь останешься сегодня? — с надеждой спросила она, резко посерьезнев; вся веселость ее будто испарилась. От этой фразы Даниэль дернулся, как от удара; отстранился от сестры. Хорошее настроение его резко испортилось. Повисло неловкое тяжелое молчание. Даниэль нахмурился. Он терпеть не мог этот вопрос, потому что Хейзель задавала его каждый раз, стоило юноше появиться дома, и она прекрасно знала, какой отклик получит. В этот раз чуда не произошло, и ответ археолога был, как и прежде, отрицательным. Юноша резко поднялся на ноги и взвалил поклажу себе на плечи. Через плечо оглянулся на сестру. — Извини, Хейзель, но нет. Меня еще ждет работа в университете, — сухо проговорил Даниэль. Хейзель совсем сникла, но брату ничего не сказала. Она опустила глаза и тихо вздохнула. Девушка знала, что Даниэль ненавидел находиться дома и приходит сюда только из-за нее, и она действительно ценила все то немногое время, что брат мог выкроить для нее. Но Хейзель все равно хранила в себе наивную, даже немного детскую надежду, что рано или поздно Даниэль останется с ней, и тогда все будет по-другому… — Ничего. Прости. Я понимаю, что тебя это раздражает, но никак не могу пересилить себя и не спрашивать. Наверное, это утомляет, — Хейзель слезла с кровати и подошла к двери. — Пойдем. Я провожу тебя.***
Оказавшись на улице Даниэль смог наконец-то выдохнуть и облегчением. Самая неприятная часть была завершена и можно было немного расслабиться. Встреча с Хейзель, правда, немного приободрила его и приподняла настроение, но неприятные ощущения, испытываемые в родительском доме, окончательно сгладить все же не могла. Юноша решил, что не хочет снова спусться в метро и, дождавшись автобус, направился в центр Лондона. Надо заметить, что в стенах родного учебного заведения находиться ему было всегда в разы комфортнее. Весь факультет словно был пронизан каким-то странным духом древности и эстетикой путешествий, и от этой гремучей смеси захватывало дух и приятно пульсировали виски. Только здесь можно было в миг осознать, что держишь в руках остатки древней цивилизации. Или ощутить на себе все прелести полевой работы во время очередной экспедиции: почувствовать, как ветер обдувает лицо, как высокая трава долин струится между пальцами, или пересечь жаркую пустыню под зноем белого раскаленного солнца. Словом, Даниэль был очень рад снова погрузиться с головой в родную стихию. Оказавшись в здании университета, Даниэль поднялся по лестнице и широкими шагами направился в самый конец коридора, стены которого были увешаны досками с объявлениями от администрации и расписаниями занятий и экзаменов. Дойдя до конца коридора, юноша остановился перед дверью из светлого дерева с надписью «преподавательская» и, легонько стукнув по ней костяшкой пальца, зашел в кабинет, громко произнеся: — Здравствуйте, профессор Герберт!***
Стоявший рядом с большим шкафом мужчина, которого Даниэль назвал профессором Гербертом, при виде юноши очень обрадовался; на лице его расцвела улыбка. Он широким шагом преодолел расстояние между собой и юношей, хлопнул по плечу и крепко сжал его руку в своей большой теплой ладони. — Даниэль! Рад тебя видеть. Как прошла экспедиция? Отыскали что-нибудь? — весело спросил он, с надеждой смотря на молодого археолога поверх очков. Герберт был хорошо сложен, имел посеребренные сединой волосы и широкое, доброе, немного огрубевшее от ветра лицо и прямо-таки источал энергию научной работы. Он объездил, пожалуй, весь мир, ну, или по крайней мере, большую часть его, а обширные познания профессора простирались далеко за пределы его специальности, не ограничиваясь одной лишь историей. Физика, химия, палеонтология, биология, антропология, лингвистика, картография… Казалось, не существует сферы, в которой профессор не обладал бы хоть минимальным знаниями. Герберт каким-то невообразимым образом умудрялся хранить в своей голове огромное количество разнообразных фактов, теорем, гипотез и еще целый ворох разнокалиберной информации. И — что самое важное — он щедро делился своими знаниями с окружающими его людьми, за что Даниэль его очень ценил и был безмерно благодарен. Однако, как бы юноше не хотелось порадовать научного руководителя, в этот раз он вынужден был огорчить Герберта. — Благодарю Вас, профессор, экспедиция прошла замечательно, — с этими словами Даниэль сунул руку в сумку, выудил из нее большую пухлую папку с отчетами и положил ее на стол Герберта, — но ничего нового мы так и не отыскали. Мне кажется, что мы ошиблись насчет предполагаемого местоположения храма, и нужно будет заново все перепроверять и пересчитывать… Я могу заняться этим на днях, когда буду в университете. По лицу Герберта скользнула тень; видно было, что он разочарован известием. Ученый заметно сник, однако быстро взял себя в руки. Он улыбнулся Даниэлю и похлопал его по плечу. — Нет, не стоит ничего переделывать. В всяком случае, сейчас. Что ж, вы все равно молодцы, и я рад, что все прошло гладко. Да, кстати, раз уж ты здесь… Не мог бы ты зайти к директору института и передать ему отчеты о последней экспедиции во Вьетнам?..***
С момента возвращения Даниэля в Лондон прошло несколько спокойных недель, и жизнь археолога постепенно вернулась в привычное русло. Учеба в университете сменялась вечерней работой на кафедре, поиском статей и работ других историков да написанием собственной научной работы. Общую монотонность разбивали лишь разные научные конференции, на которых частенько выступали с докладами все подопечные профессора Герберта. Вся эта нехитрая деятельность отнимала все свободное время нашего героя, заставлявшая его корпеть над многостраничными трудами нынешних светил науки с утра до вечера, а часто — и до глубокой ночи. Всякий раз, снова садясь за книжки, Даниэль ловил себя на мысли, что ужасно устал. Не сколько от самой учебы, сколько от бесконечного повторения одного и того же изо дня в день. Отчаянно хотелось вновь отправиться в экспедицию. Единственной отрадой были встречи с друзьями и с Хейзель, хотя увидеться с сестрою Даниэлю удавалось не часто. Хейзель же, казалось, бледнела с каждым днем. И хотя на обеспокоенные вопросы брата девушка лишь натянуто отшучивалась или быстро меняла тему разговора, Даниэль не мог не заметить, что сестра все чаще останавливается передохнуть во время прогулки; все чаще из носа шла кровь, а бледная кожа выглядела такой хрупкой, что от каждого мало-мальски ощутимого прикосновения на ней распускались алые бутоны кровоподтеков. Ложиться в больницу Хейзель категорически отказывалась, аргументируя тем, что еще не истек срок с ее последнего визита к доктору Тейту, — семейному врачу — а на последней встрече он сказал, что девушка пока в порядке и нужды в госпитализации нет. Даниэль лишь тяжело вздыхал и оставлял сестру в покое. Спорить с ней было бесполезно. Археолог не понимал, почему сестра отказывается от помощи, если даже ему, человеку, бесконечно далекому от мира медицины, было ясно, что организм Хейзель скоро не выдержит, а родителям не под силу будет содержать больную дочь. Про него самого же нечего было и думать — со своей скромной стипендией аспиранта и не менее скромной зарплатой лаборанта и помощника преподавателя Даниэль не смог бы обеспечить сестру всем необходимым, как бы ему этого не хотелось. Даниэлю казалось, что Хейзаль сама все прекрасно понимает, но боится сознаться себе в этом, отчаянно хорохорясь… И тем не менее, судьба распорядилась иначе, и все пошло не так, как хотелось бы Хейзель. Состояние ее стремительно ухудшалось, и в конце концов бедная девушка угодила на больничную койку с обострением лейкоза, и лучше ей, по словам доктора Тейта, вряд ли когда-нибудь станет. Родители, выслушав неутешительный диагноз врача, окончательно опустили руки и отказались от девушки, устав от бесконечных забот и постоянных затрат на многочисленные дорогие лекарства. Таким образом бедняжка Хейзель оказалась на государственном обеспечении…
