Его проблемы

Данте шокировано смотрит на огромный массивный меч, который намного больше ее тела. Огромный. И рукоять толщиной с ее запястье. Представить, как ей придется использовать это в бою, она не может. Да и, похоже, этого, кроме отца, представить не может никто. Мать изумленно переводит взгляд с дочери на сына и кажется, словно Спарда серьезно напутал. Верджил сжимает в руках изящную катану, переводя взгляд на клеймор сестры; и он уверен, что ошибки нет. Но по какой-то странной причине у него магическое и изящное оружие, а у нее то, чем нужно будет рубить врагов на куски. Оружие явно не для девочки… В глубине души Верджил ощущает укол разочарования. Ямато — элегантное и благородное оружие, воплощение утонченности и контроля. Все то, что он ценит и к чему так стремится. Но где-то на краю сознания мелькает мысль: не счел ли отец его недостаточно сильным для такого громадного клеймора? Мальчик тут же отгоняет эту мысль. Нет, тут дело в другом. Отец знает, что делает. Отец всегда знает. Не для девочки, но для Данте. И когда она, держа меч обеими руками, делает пробный взмах, делая затем шаг, чтобы не завалиться под его тяжестью, даже Ева начинает думать о том, что это ее. И что с миром кое-что совершенно не так. Потому что девочка, неожиданно для родителей обрезавшая себе волосы, внезапно кажется идеально подходящей монструозному клеймору. И даже ее матери начинает казаться, что… это красиво. А Верджил внезапно чувствует раздражение. Точнее, нет. Отнюдь не внезапно. Оно возникает еще рано утром с огорченным вскриком мамы от вида того, что осталось от длинных платиновых волос. Раздражение ширится, когда сестра, лишь обменявшись с ним взглядом, закусывает губу и задирает нос, после чего отмеряет шаги прочь. От раздражения потряхивает, когда Данте приходит на церемонию с запозданием не в одинаковой с братом одежде, а в откровенно девчачьей майке и шортах. Кроме комплектов, Ева покупала для дочери только такое. Верджил ощущает, как внутри разливается что-то горькое и едкое. Это сложное чувство, которое он не может полностью понять – смесь ревности, раздражения и беспокойства. Он хочет быть идеальным сыном, точной копией отца – сдержанным, собранным, безупречным. А Данте всегда делает все наперекосяк, словно нарочно всем своим видом бросая вызов их наследию. И при этом получает такое же одобрение и любовь. Чувство справедливости, которое он так ценит, сейчас кричит внутри него, что в мире что-то неправильно устроено. Он сжимает рукоять Ямато сильнее, кожа на костяшках белеет от напряжения, но лицо остается почти неподвижным – лишь еле заметная тень пробегает по нему. Так вот, сейчас при виде улыбающейся сестренки с огромным клеймором, происходит апогей всему копившемуся раздражению. И он рвется, перехлестывает точку кипения. Старший ребенок Спарды готов сказать что-то плохое и уйти прочь в библиотеку. Убежище среди страниц, где нет места бурным эмоциям и хаосу, только порядок и знания – всё, что он ценит. Он открывает рот, чувствуя, как горечь поднимается к горлу, слова уже готовы сорваться, резкие и обидные – но... — Я же говорила, Вердж, я больше тебе не проиграю! — и внезапно раздражение рассеивается без малейшего следа. Потому что Данте — не ее брат и долго дуться не умеет; и в момент, когда он готов сказать ей какую-то гадость, копируя тон отца, сестренка просто бросается к нему, обнимая со всей пробудившейся силой, от которой похрустывают детские ребра. Чужое тепло пронзает его, как луч солнца — лед. Верджил чувствует, как напряжение уходит из его тела, будто вымытое волной. Это чувство одновременно и успокаивающее, и тревожное — он не может позволить себе слабость, даже перед Данте, но и оттолкнуть ее не в силах. Да, этого хватает, чтобы юный полудемон растаял, неловко приобнимая в ответ. Неловко — потому что после вчерашнего сам он себя ни за что не простил бы. Воспоминание о том, как он оттолкнул ее, когда она была так счастлива от обретения силы, всплывает внезапно и ярко. Он сказал тогда что-то особенно резкое, увидел, как погасла ее улыбка, и весь вечер потом гнал от себя странное чувство в груди. Сейчас оно вернулось, но уже имело имя. Верджил, наверное, впервые за прошедший год чувствует стыд. И это ему тоже очень сильно не нравится. Но пока его обнимает эта липучка, злиться откровенно не получается. В его голове проносится мысль, что не все сражения нужно выигрывать, и что, возможно, в чем-то Данте действительно сильнее его. Верджил тут же отгоняет ее, словно опасную ересь, но крохотное зерно сомнения уже посеяно глубоко внутри. *** Тренировка с новым оружием происходит тем же вечером. Отец спокойно выводит детей во двор с рядом деревянных столбов. Верджил идет чуть впереди, спину держит прямо, шаг размеренный – точная копия отцовской поступи. Он замечает тень улыбки на лице Спарды и внутри разливается приятное тепло, которое он тут же скрывает за маской сосредоточенности. — Благодаря моей крови вы способны в совершенстве овладеть любым оружием, лишь взяв его в руки, — со скупой улыбкой провозглашает отец и, кратко потрепав детей по одинаково обрезанным волосам, широким жестом обводит тренировочную площадку. — Тренировки нужны для того, чтобы научиться управлять собственными телами… — отвечает он на так и не заданный вопрос. Впрочем, все это они и так прекрасно знают. Верджил чувствует, как Ямато словно поет в его руках, лезвие со свистом рассекает воздух, оставляя голубоватый след. Он не может сдержать улыбку – меч будто стал продолжением его тела, его воли, будто они созданы друг для друга. Это ощущение почти опьяняет. Но, в отличие от Верджила, Данте едва выдерживает упражнения с Мятежником из-за его веса и размера. Да, сила проснулась. Но они все еще остаются маленькими детьми, никакое врожденное умение к познанию любого оружия тут просто не поможет. Верджил замечает ее борьбу и на миг испытывает приступ превосходства, которое тут же сменяется странным беспокойством. Смотреть на то, как сестра, хмурясь, пытается удержать на весу этот монструозный клеймор, почему-то больно. Он замедляет собственные движения, делая вид, что сосредоточен на точности удара, но краем глаза наблюдает за ней. В какой-то момент ему хочется подойти и помочь, но гордость не позволяет. Как старший, он должен быть примером, а не проявлять слабость. Но теперь тренировки длятся куда меньше. И если Данте, вымотанная беготней со своим клеймором, уходит в комнату спать лицом в подушку, ее брат топает в библиотеку, пытаясь как можно больше узнать о силе. В библиотеке, в тишине и полумраке, в окружении книг, Верджил наконец может быть самим собой. Здесь нет необходимости держать лицо, контролировать каждое движение, поддерживать образ идеального сына. Он прислоняется лбом к холодной стене и выдыхает, позволяя усталости наконец взять верх. Но даже здесь, в одиночестве, он не позволяет себе расслабиться полностью – внутренний голос, поразительно похожий на отцовский, продолжает напоминать о долге, о силе, о необходимости быть лучше. Верджил листает древние фолианты, воззрения давно умерших демонов и людей. Его тонкие пальцы скользят по пыльным страницам, впитывая каждое слово о мощи, о контроле, о том, как превзойти собственные пределы. Сила. Это то, что имеет значение. Только сила может защитить то, что дорого. И каждый раз, когда его веки тяжелеют, перед глазами встает образ Данте, пытающейся поднять свой меч. Он гонит его прочь, но что-то глубоко внутри упрямо напоминает: она его сестра, его кровь, его вторая половина. И как бы сильно она ни раздражала его, мысль о том, что с ней может что-то случиться, вызывает глухую панику где-то под ребрами. *** А еще вместе с принятием мечей от отца дети получают и кое-что еще. Вот только в отличие от родителей, им не дано понять всех масштабов грядущего кошмара. — Просто помните, когда-то может случиться так, что нас с папой больше не будет рядом, — Ева очень серьезная, когда, сидя во дворе на корточках, обнимает близнецов за плечи, заглядывая им в глаза. Верджил чувствует, как немеют пальцы от этих слов. Мир, который всегда казался таким упорядоченным и незыблемым, вдруг покрывается трещинами прямо у него на глазах. Отец и мать — две опоры его мироздания, два столпа, на которых держится его уверенность. Мысль о том, что их может не быть рядом, кажется ему абсурдной и невозможной. И в то же время, что-то в глубине души подсказывает: мама не сказала бы этого просто так. Она словно вся объята тревогой. Отец все реже ночует дома и возвращается усталый, а иногда — с ног до головы в крови. И тревогу мамы могут понять даже дети. Особенно Данте, ей настроение матери передается настолько полно, что у нее печет глаза и она украдкой шмыгает носом. Верджил же пытается держаться. Он сжимает зубы и смотрит прямо перед собой, не позволяя страху завладеть им. Он должен быть сильным. Должен. — Просто помните, вам нужно всегда держаться вместе. Ведь… если что-то случится, никого дороже друг друга, у вас не будет, — так говорит мама. В этот момент Верджил чувствует, как сестра крепче сжимает его руку. Ее ладонь теплая и слегка влажная от волнения. Он не отнимает руку, хотя обычно избегает таких проявлений привязанности. Сейчас это кажется правильным – чувствовать ее рядом, знать, что они вдвоем, что бы ни случилось. У отца же мнение на сей счет совершенно иное и говорит он о нем только сыну, лежа ночью на диване в библиотеке с книгой на лице. — Тебе правда нужно беречь сестру. Вы — это все, что останется у этого мира, — отец редко выглядит таким усталым. И дорогого стоит то, что он правда пытается проявлять эмоции. — Это правда. Но, сын… если случится что-то… когда ты будешь не уверен в победе, самым главным для тебя должно стать выживание. Верджил смотрит на отца, пытаясь понять смысл сказанного. Беречь сестру — да, это он понимает. Но что значит «самым главным должно стать выживание»? Выживание кого? Его самого? Или их обоих? А если придется выбирать? Эти слова Верджил понимает. Но принять не может и не собирается. Этой ночью он долго не может заснуть. Лежит, глядя в потолок, и мысли неспокойно роятся в голове. Отцовские слова кажутся неправильными, противоречивыми. Как может выживание быть важнее, чем защита сестры? В его детском, но уже таком серьезном сознании формируется твердая убежденность: он защитит Данте, чего бы это ни стоило. Даже если придется пойти против отцовской воли. В его сердце зарождается что-то новое — собственный кодекс чести, первый настоящий выбор. Маленький шаг к тому, чтобы стать не просто копией отца, а самим собой. Но Верджил слишком юн, чтобы осознать это. Потому что во дворе Данте танцует с Мятежником, выплетая дикую вязь из боевых финтов и вальса. Просто дает понять, что что бы ни случилось, а она всегда будет стараться изо всех сил. Она кружится, делая выпады и ставя защитные блоки. Ее движения неуклюжие, но в них есть какое-то странное изящество. Верджил наблюдает за ней из окна библиотеки, позабыв о раскрытой книге на коленях. Что-то в этом зрелище одновременно раздражает и завораживает его. Сестра словно и не пытается быть точной копией кого-то другого – она просто Данте, со всем своим сумбуром и яростью жизни. Верджил не может себе позволить проиграть сестре даже в такой малости. Он оставляет книгу и незаметно выскальзывает во двор, становясь поодаль. Ямато привычно ложится в руку. Он начинает свой собственный танец – четкий, выверенный, без единого лишнего движения. Катана разрезает воздух с едва слышным свистом, оставляя за собой голубоватое свечение. Данте, заметив брата, широко улыбается и машет ему, едва не выронив Мятежник. Верджил снисходительно хмыкает, но внутри что-то теплеет. На мгновение он позволяет себе мысль, что, возможно, они могут быть разными и при этом равными. Но лишь на мгновение – слишком уж укоренилась в нем идея о превосходстве и необходимости быть лучшим. *** Через пару месяцев отец не возвращается после очередной отлучки, а дом сотрясается от дикого грохота, и аура ада заставляет Данте упасть на колени. Еще утром они с братом опять поругались, и сестра с мамой находились дома. Девочка видит, как идут трещинами стены. Как вылезает всякая гнусь, и Данте призывает Мятежник. Ее едва хватает на троих, когда тело тяжелеет, и Ева, подхватывая ее на руки, прячет дочку в шкаф. Тот самый, в котором Данте когда-то пряталась от нее. Верджил в этот момент возвращается из магазина, куда его отправила мать за хлебом. Подходя к дому, он чувствует это – неправильность, словно мир вокруг изменился. Воздух становится тяжелым, пропитанным чем-то чужеродным и враждебным. Волосы на затылке встают дыбом. И тогда он бежит, сжимая в руке Ямато так, что белеют костяшки пальцев. Первое, что он видит, это распахнутая дверь. А затем волна демонической энергии ударяет его, почти сбивая с ног. Страх, растерянность, паника – все это проносится в его сознании за доли секунды, а затем уступает место холодной решимости. Он должен найти маму и Данте. Должен защитить их. Верджил врывается в дом, рассекая первого же демона одним точным ударом. Внутри царит хаос – разбитая мебель, следы крови на стенах, и эта удушающая аура зла. Ева говорит дочке очень много важных вещей, но та очень нескоро сможет их вспомнить. Все, что ее волнует — это сковывающий ужас, удушающая слабость и затихающий вдали крик мамы. Этого достаточно, чтобы тело вырвалось из шкафа подобно стреле. Потому что страшно за маму и брата. Даже больше, чем за саму себя. Во дворе она находит маму и брата. Верджил в шоке держит под руки маму, а все вокруг покрывается кровью. Он не помнит, как оказался здесь, во дворе. Помнит только маму, выбегающую из дома с искаженным от ужаса лицом. Помнит, как что-то громадное и жуткое настигло ее прежде, чем он успел добежать. Помнит свой крик, прорвавшийся сквозь стиснутые зубы – первый раз, когда он по-настоящему закричал. Весь мир Верджила рушится в эту секунду. Все его представления о порядке, о силе, о том, что если быть достаточно хорошим, достаточно сильным, достаточно похожим на отца – тогда все будет хорошо. Все это разлетается вдребезги, как тонкое стекло. И остается только боль, острая и невыносимая, пронзающая его насквозь. Потому что маме достаточно нескольких царапин для того чтобы, глядя на них, дети осознали, что никогда больше не увидят маму. Наследник Спарды в ступоре и шоке. Он плачет, обхватив маму, в то время как точно так же ревущая сестренка пытается хоть как-то отбиться от монстров. Верджил не видит ничего вокруг, кроме бледного лица матери. Его руки дрожат, когда он пытается зажать ее раны, хотя где-то глубоко внутри уже знает – бесполезно. Он что-то говорит ей, сбивчиво и горячо, но слова застревают в горле. Он просит ее не уходить, обещает быть лучше, сильнее, говорит, что защитит их с Данте, только пусть она не уходит. Но мамины глаза уже смотрят куда-то мимо, и ее рука в его руке становится тяжелее. А их не пять. И даже не десять. Этого слишком, до безумия много для маленькой Данте. Но она знает, что как бы больно и безнадежно ни было, она сможет. И брат в конце концов ее выручит. Ведь так было всегда. И она почти вальсирует с Мятежником вокруг брата, хотя от тяжести меча ее худенькое тельце сильно заносит и вихляет. Приходит в себя Верджил лишь чувствуя на своей щеке брызги слишком горячей для мамы крови. Он наконец открывает глаза, чтобы увидеть сестренку. Опять покрытую кровью и едва заживающими порезами. И демонов. Их он тоже видит. Что-то происходит с ним в этот момент. Словно щелкает переключатель где-то глубоко внутри. Боль не уходит, нет. Но к ней примешивается что-то еще – холодная, обжигающая ярость. И решимость, твердая как сталь. Верджил чувствует, как его сердце словно покрывается ледяной коркой, защищая самое уязвимое. Ему кажется, что этот лед уже никогда не растает. Ямато в его руке поет, требуя крови. И он дает ей то, что она хочет. И тело мамы. Но он не может позволить схватить себя вот так просто. И убить сестру он тоже никому позволить не может… Один удар, второй, третий – демоны падают один за другим. Верджил движется словно в трансе, его движения отточены до совершенства. Гнев придает ему сил, но разум остается холодным и ясным. Он не позволяет себе утонуть в эмоциях, не сейчас, когда от него зависит жизнь Данте. Он оказывается рядом с сестрой, почти прижимаясь спиной к ее спине. Чувствует, как она дрожит – от усталости, от шока, от боли. Слышит ее прерывистое дыхание. И что-то внутри него кричит о том, что он должен защитить ее любой ценой. — Нам нужно уходить, Данте, — голос звучит странно, будто не его. Спокойный, почти холодный, хотя внутри все кипит и рвется. — Сейчас! Дети убегают из дома, скрываясь в городе задолго до того, как в их дом является кто-то серьезный. Они понятия не имеют, как им выживать без родителей, но, сидя в участке, куда прохожие привели окровавленных детей, они начинают осознавать… что мир защищать — это одно… но от мира их кто защитит? Верджил сидит рядом с сестрой на жестком стуле в полицейском участке. Руки все еще в крови – маминой, своей, демонической – и он машинально пытается оттереть ее, но она въелась, кажется, навсегда. В ушах все еще стоит рев демонов и крики матери. Перед глазами – ее лицо, безжизненное и бледное. В голове Верджила проносится множество мыслей. Где отец? Почему его не было рядом? Кто послал этих демонов? Что будет с ними дальше? Как защитить Данте? Как отомстить? Вопросы кружатся в его сознании, словно стая воронов, не давая передышки. Но среди всего этого хаоса одна мысль кристаллизуется с поразительной ясностью: он должен стать сильнее. Намного, невообразимо сильнее, чем сейчас. Только тогда он сможет защитить то, что осталось от его семьи. Только сила может предотвратить повторение сегодняшнего кошмара. Он смотрит на Данте, сжавшуюся рядом, с распухшими от слез глазами, и внезапно понимает, что отец был не прав. Выживание – не самое главное. Самое главное – это сила. Только обретя достаточно силы, можно по-настоящему защитить то, что ценишь. Верджил протягивает руку и неловко обнимает сестру за плечи, притягивая к себе. Она прижимается к нему, дрожа всем телом. Он не произносит ни слова утешения – все слова кажутся пустыми после того, что они пережили. Но в этом молчаливом объятии – обещание, которое он дает сам себе. Обещание стать сильнее, чем кто-либо; сильнее, чем сама судьба. И где-то глубоко внутри, в самом темном уголке его души, зарождается семя будущей одержимости – стремление к силе любой ценой, которое однажды чуть не разрушит все, что он пытается защитить.