Его проблемы

Потерянные дети — Безумие какое-то! Про этих детей нет вообще никаких записей в директивах! — дежурный участка почти зло покосился на дрожащих детей, запачкавших кровищей сидение в коридорчике, куда их отправили ждать. И главное: плед на них набросили, а то, что близнецы покрытый кровью, копотью и каким-то мазутом — благодетели не подумали! — А сами они несут какой-то бред! — выдохнула секретарша, до этого отпаивавшая детей чаем с мятой. — Ага… знать бы, откуда они такие взялись… — вздохнул дежурный, отчаявшись искать дела по именам и фамилии. Данте и Верджил — явно их родители оказались нехило двинуты на истории и поэзии. Настолько двинуты, что назвали так своих детей. — Они говорят, что жили на окраине, пришли демоны убили и маму Еву и… — секретарша не договорила, потому как на последнем слове зафыркал не только дежурный, но и охранники. — Да, по ходу детишки сами двинулись. Наверно, жили в трущобах, их мамашу-побирушку забили какие-то наркоманы, а… — Не похожи на побирушек. Развитые, спортивные детишки, мальчик, правда, в себя уходит, а девочка все время плачет, но… воспитание налицо. И одежда на них хорошая… — задумчиво протянула секретарша и, дождавшись теплой воды из крана на рабочей кухне, ринулась вытирать с лиц близнецов кровь. — Слушайте, а как вас на самом деле зовут? — мягко вопросила она осторожно, тряпицей протирая лицо девочки. Близнецы затравленно переглянулись. Так, словно общались без слов. Впрочем, кто их, этих близнецов, знает? С ними все может быть! — Вергилий. — Тереза. — Да… — секретарша поняла, что лучше бы она их вовсе не спрашивала. Ибо такая версия была как-то не лучше. — Ответили из приюта ЛостАрвон, говорят, их человек приедет к нам скоро, — оповестил дежурный, оторвавшись от телефона. В груди Верджила что-то смялось и перекрутилось, когда он услышал слово «приют». Так вот куда они попадут. Место, где не будет ни дома, ни папы, ни... мамы. Эта мысль задержалась в его сознании как осколок стекла, впившийся под кожу. Мамы больше нет. Он позволил этому случиться. Верджил плотно сжал губы, глотая ком, застрявший в горле. Данте рядом плакала совсем недавно — он всё ещё чувствовал влажность на ее щеке, соприкасавшейся с его плечом. Данте всегда была эмоциональной. А он... он не может позволить себе слёз. «Я должен быть сильным. Для нас обоих», — мысленно повторял он, чувствуя, как с каждым разом его сердце покрывается тонкой коркой льда. *** Данте покрепче сжала руку брата в ладони. После побега он вел себя странно. Не плакал, не говорил. Только дрожал. А еще его руки были ужасающе холодными, как лед. Даже случайно дернувшись, девочка поцарапалась, хотя, по идее, было не обо что. Но ладони ее жгло холодном, показывало едва не до боли. — Вердж… Все будет хорошо. Я с тобой, а папа скоро найдет нас и заберет! — постаралась она ободрить брата, опасливо косясь на людей. Но вместо того, чтобы прислушаться к ее словам, он лишь дернулся, прошивая ее ледяным взглядом. На миг даже показалось, что ее и правда обожгло морозом. Верджил ощутил, как эти слова врезались в его мысли, разрывая с трудом созданный барьер между ним и реальностью. Отец? Тот, кто оставил их? Тот, кто не защитил маму? Волна горького гнева поднялась в его груди, заставляя на секунду забыть даже о собственном страхе. В нём вдруг проснулось непривычное, жгучее чувство — презрение. Презрение к отцу, который не вернулся вовремя. К людям вокруг, которые смотрели на них с жалостью и недоверием. И к самому себе — за собственную слабость. — Да нет больше папы! И мамы нет! Никто за нами не придет! А ты всего лишь моя младшая сестра, которую я должен защищать, — тихо, пугающе проговорил он, и Данте замерла. В шоке, ужасе и ступоре. Слезы словно высохли. Ее кулак врезался брату под грудь, вышибая воздух и заставляя его зайтись в кашле… ненадолго. На миг. Боль от удара прошила его тело, но странно — она принесла облегчение. Словно физическая боль могла заглушить ту, что разрывала его сердце. Поднимая глаза на сестру, Верджил почувствовал, как внутри него проснулось что-то новое — решимость. Холодная, тяжёлая, но надёжная, как меч. Если мир жесток, он будет жёстче. Если сила — это всё, что имеет значение, он станет сильнее любого существа. Любой ценой. А потом его глаза сощурились так, как тогда, в том злосчастном переулке, когда он ее впервые оттолкнул. Тот самый полный превосходства взгляд. — Ты знаешь, что я всегда прав! — Нет, — и если в глазах старшего лед, то у нее словно серебряное пламя плещется. И упрямство. Ее извечная готовность идти всему наперекор. Потому что это она. Данте — та, что готова стоять на своем в любом споре с братом и отвоевывать свою точку зрения любыми доводами. В этом серебряном пламени Верджил увидел отражение собственного упрямства. И это раздражало его до предела. Почему она не может просто послушать? Почему не может принять реальность такой, какой она стала? Эта глупая надежда лишь продлит их мучения, заставит цепляться за прошлое, которое никогда не вернётся. Но глубоко внутри, в той части души, где ещё сохранились теплые воспоминания о доме, он завидовал этой искре в сестре. Её вера была сильна, как и всегда. Может быть... может быть, именно она помогла бы ей пережить всё это. Спор прерывают какие-то странные люди. Им неважно, что за близнецами должен вернуться отец. И в глазах их… Верджил видит только желание избавиться от обузы. Да, их напоили чаем и оттерли лица и руки от крови, жалостливо отзываясь о их бледности. Но он четко чувствует, что люди все время хотели просто избавиться от них поскорее. Переложить обузы на чужие плечи. Усталость и раздражение — вот что читал Верджил в их взглядах. Они не верили ни единому их слову, воспринимали как проблему, которую нужно решить поскорее и забыть. Удивительно, как быстро он научился распознавать эти оттенки в человеческих глазах. Эти люди смотрели на них точно так же, как и демоны — как на добычу, только слабую и беззащитную. Взгляд его затуманился на мгновение, когда он вспомнил, как глаза матери тускнели в агонии. Никогда больше. Никогда он не допустит, чтобы кто-то смотрел на его сестру так, как те твари смотрели на их мать перед тем, как... Верджил крепче сжал хрупкие плечи сестры, чувствуя, как его собственное тело начинает подчиняться какой-то новой, незнакомой силе. Холод прокатывался по его жилам, словно его кровь внезапно превратилась в лёд. Он не понимал, что это такое, но инстинктивно знал, что эта сила защитит их. Должна защитить. Эти новые люди посмотрели на детей почти одинаковыми взглядами. — Бред какой-то… — вздохнула пожилая женщина. Ее волосы были светлим, но не выделялись ни искрящим золотом, как у Евы или благородным серебром самих близнецов. Ее волосы казались просто пыльными. — Что ж, пока за детьми не вернется родня, поживут у нас в приюте, — уверенно сказал спутник той женщины, подходя и спокойно кладя ладонь Данте на плечо… В момент, когда чужая рука коснулась плеча Данте, что-то щелкнуло в сознании Верджила. Воспоминание о том, как когтистые лапы хватали их мать, пронзило его разум, как молния. Инстинкт оказался сильнее разума — он даже не осознал, что делает, пока не обнаружил себя стоящим между сестрой и чужаком. Кровь стучала в ушах, а перед глазами на секунду мелькнула синяя дымка. Он хотел защитить Данте любой ценой, и если для этого нужно было применить силу... В его голове промелькнула мысль о том, насколько хрупки человеческие кости. Как легко они ломаются. «Я мог бы сломать ему руку, прежде чем он успел бы моргнуть», — эта мысль появилась в его голове настолько естественно, что ужаснула его самого. Так что он задвинул сестру себе за спину, резким движением окинув всех вокруг злым взглядом исподлобья. Впрочем, без подкрепления силой, наследник Спарды был всего лишь милым ребенком и воспринимать его всерьез никто и не думал. Потому тот мужчина лишь хмыкнул, потянулся потрепать его волосы и передумал, наткнувшись на мрачный, многообещающий взгляд и просто встряхнул ладонью в воздухе. Верджил с трудом сдерживал дрожь напряжения. Он чувствовал, что его тело каким-то образом меняется. То усиливается, то возвращается в обычное состояние. Так случилось и в момент, когда незнакомец попытался коснуться его. Что-то внутри него пробудилось, исказило его силуэт на долю секунды — так, что никто не заметил, но он сам почувствовал это. Почувствовал и испугался. Что если он потеряет контроль? Что если он не сумеет скрыть то, что они... не совсем люди? — Да не бойся, ничего мы твоей сестричке не сделаем, вы в безопасности! — к волосам Верджила опять тянутся — на этот раз женщина, но Данте крепко держит брата за руку, впиваясь в кожу отросшими ногтями. Потому что Данте прекрасно понимает, как хрупки люди. А ее брат…одного взгляда достаточно, чтобы понять обещание открытого перелома руки от плеча до кончиков пальцев! Верджил чувствовал, как острые ногти сестры впиваются в его кожу. Физическая боль казалась такой незначительной по сравнению с той, что разрывала его душу. Он чувствовал, что Данте сдерживает его, и это... это было правильно. Она всегда была его якорем, его противовесом. Даже сейчас, когда весь мир рушился вокруг них. «Мы должны защищать людей, а не причинять им вред»,— эхо отцовского наставления проникло в его сознание, заставив на секунду опомниться. Верджил посмотрел на свои ладони — бледные, покрытые синеватыми венами, которые, казалось, пульсировали странной энергией. Его руки всегда были инструментом защиты — он учился владеть мечом с тех пор, как научился ходить. Но теперь... теперь эти руки жаждали причинять боль. И это пугало его больше всего. Данте знает — с человеком у них обоих это сейчас получится легче некуда. Но вот только папа говорил, что они должны защищать людей! Защищать, а не ранить просто потому, что нет настроения. Отец это говорил, да, но где отец сейчас? Верджил почувствовал, как эта мысль подкралась змеёй, отравляя его сознание. Спарда учил их чтить людей, но люди отвечали им неприязнью и недоверием. Выбрасывали их, как ненужную вещь, отправляли в приют, как бездомных щенков. Может, Спарда просто не знал, какими на самом деле бывают люди? Их садят в машину и первым делом дети в шоке. Потому что у них дома были велосипеды и пони. А в машинах они никогда не ездили в принципе! Дети собираются на заднем сиденье в компактный клубочек, несмотря на то, что Верджил опять до колкости холодный. Он жив-здоров, но от холода его кожи Данте трясет. Вот только фигушки она его отпустит. Потому что маму она уже отпустила. Верджил смотрит в окно машины, наблюдая, как мир, который он знал раньше, остается позади. Улицы, дома, люди — всё выглядит совершенно иначе после случившегося. Мир больше не кажется безопасным местом. В каждой тени ему видятся демоны, в каждом случайном взгляде — угроза. Данте прижимается к нему, ища тепла и защиты, которых он, кажется, больше не может дать. Потому что что-то внутри него замерзает, кристаллизуется с каждым вдохом. С каждым ударом сердца. Это больше не то сердце, которое трепетало от восторга, когда отец учил их новым приёмам. Не то сердце, которое наполнялось теплом, когда мама обнимала их перед сном. Теперь это сердце бьётся для одной цели — выжить. И нет, не просто выжить. Стать сильнее. Настолько сильнее, чтобы никто и никогда больше не смог причинить им боль. И хотя его пальцы переплетены с пальцами сестры, Верджил чувствует, что между ними уже пролегла невидимая граница. Он всегда был сдержанным и осторожным, но теперь что-то изменилось. Что-то умерло в нём вместе с матерью и ушло вместе с отцом. Данте крепче сжимает его руку, словно чувствуя, что он мысленно отдаляется. И хотя внешне он отвечает на это пожатие, внутри всё отчетливее слышен голос, который шепчет, что отныне он должен полагаться только на себя. Что привязанности — это слабость. Что сила — это всё. В этот момент, в тесном салоне машины, мчащейся к приюту, который никогда не станет их домом, Верджил принимает первое настоящее решение в своей жизни. Решение, которое будет определять всё его существование долгие годы — он никогда больше не будет слабым. Никогда не будет беспомощным. Ни перед демонами, ни перед людьми. А тихий голос отца внутри его головы — тот, который говорил о защите, о доброте, о любви — становится всё тише и тише, пока не исчезает совсем, заглушённый холодной решимостью. Машина проезжает под тяжёлыми воротами, которые закрываются за ними с громким лязгом. И на минуту Верджилу кажется, что это не просто ворота — это двери в новую жизнь. Жизнь, где нет места слабости. Он еще крепче сжимает руку сестры, но уже не для того, чтобы поддержать её, а для того, чтобы убедиться, что она рядом. Что хотя бы она у него осталась. Его единственная семья. Единственное, что стоит защищать любой ценой. И если цена эта — его собственная человечность, он готов заплатить её с лихвой.