Его проблемы

Под чужой крышей Это была на самом деле плохая идея. Верджил это понял еще при первом разговоре с этими людьми, когда они принялись активно забрасывать его с сестрой разными, в чем-то откровенно идиотскими вопросами. Внутри него что-то сжималось от каждого сюсюканья, от каждого прикосновения чужих рук. Он ощущал, как холодеют кончики пальцев, как ускользает контроль, как поднимается едва сдерживаемое раздражение. Немолодые уже супруги казались детям стариками. На взгляд Верджила — откровенно подозрительными и некрасивыми. На взгляд его сестры — интересными, добродушными и уютными. Верджил видел насквозь этих людей с их фальшивыми улыбками и притворной добротой. Он не верил никому, кроме своей сестры. Мир уже однажды отнял у него мать, а теперь пытался выкрасть и Данте – единственное, что у него осталось. — Тереза и Вергилий Рэдгрэйв… у вас очень красивые имена! — щебетала эта полная дама, которая при встрече с близнецами назвала Верджила милашкой и попыталась погладить его по волосам. Верджил тогда едва сдержался, чтобы не отшатнуться. Прикосновения чужих людей обжигали, будто кислота. Его имя в устах этой женщины звучало неправильно, искаженно. Он был Верджил, сын Спарды, а не какой-то "Вергилий", которого можно потискать за щечку. Тогда, на линейке, они не сразу поняли, что стоящая рядом с ним Данте — девочка. Хотя, как ни странно, а узнав об этом, госпожа Маркстон пришла в неописуемый восторг. Она тогда громко говорила, что всегда хотела, чтоб у нее были близнецы: мальчик и девочка… а тут еще и хорошенькие как картинка… «Как удобные куклы для их коллекции», — с ледяной ясностью подумал Верджил, наблюдая, как эта женщина рассматривает их, словно экспонаты в магазине. Его колотило от одной мысли, что они с Данте могут стать для кого-то просто забавной игрушкой, новой безделушкой на полке. Данте улыбалась. Не могла не улыбаться. Да, сюсюканье и ее слегка раздражало… но ее брат с зубовным скрежетом понимал, что она совсем недалека от того, чтоб начать ластиться к чужим людям, как тот приблудный котенок, которого младшие ребята приютили за кухней. Верджил чувствовал себя предателем, когда думал об этом, но внутри него росла обида. Как могла Данте так легко и быстро принять чужих? Разве не достаточно было его, ее брата, ее защитника? Почему ей нужен был кто-то еще? Каждый раз, когда Данте улыбалась этим людям, что-то внутри Верджила трескалось. Он смотрел на свои руки и думал: слишком слабые, чтобы защитить ее, слишком маленькие, чтобы дать ей то, что отняли демоны. Потому что хоть он и подозревал, что все может быть в разы хуже, сестренка хотела, чтоб их любили и реально заботились. Ей было слишком много приютских и слишком мало одного брата. А вот это его уже не устраивало. По его мнению, теперь им никто был не нужен, кроме как для выживания. Да, в этом они никак не могли сойтись без споров. Данте ругаться умела, но не знала нужных слов, а ее братец слова знал, но использовать их по назначению было уже гораздо ниже его достоинства. «Если бы я был сильнее...» — эта мысль преследовала Верджила с того самого дня. Если бы он был сильнее, матери не пришлось бы прятать именно его. Если бы он был сильнее, демоны боялись бы его, как боялись его отца. Если бы он был сильнее, Данте не пришлось бы искать утешения у чужих. Сейчас они наконец получили возможность покинуть приют, причем не просто с группой, а с конкретными людьми. Их усадили на заднее сидение серебристого минивена, и Данте подпрыгивала на мягком сидении так, будто села на что-то острое. Верджил смотрел на сестру и чувствовал, как сердце сжимается от странной смеси любви и страха потерять ее. Его глаза невольно искали возможные пути отступления, выходы, окна. Даже сейчас, в этой машине с милыми стариками, его сознание работало как у загнанного зверя. Впрочем, Верджил отвернулся, разглядывая ту самую полноватую даму, которая хотела, чтоб они звали ее Мамой. Наследник Спарды знал — шансов у нее откровеннейший ноль. От одной мысли, что кто-то мог претендовать на место Евы в их жизни, его тошнило. Он скорее откусил бы себе язык, чем назвал бы эту женщину мамой. Но его сестра, похоже, опять была с ним не согласна. Супруги Маркстон правда мечтали о детях, и такие близнецы — сдержанный и тихий мальчик и девочка, живая юла, приводили их в восторг. «Им нужны не мы, — думал Верджил, наблюдая за тем, как госпожа Маркстон украдкой фотографирует их на телефон, словно новую покупку. — Им нужна идея о нас. Картинка из романов. А что будет, когда они узнают, кто мы на самом деле?» Классический домик с маленьким кусочком зеленого газона и крохотной клумбой с бегониями. Дом у них оказался маленький. И в сравнении с приютом, и даже в сравнении с их родным домом. Но здесь была просторная гостиная с большущим диваном, камином и телевизором, и две комнаты, одна из которых была детской. Комнаты пахли освежителем воздуха и чем-то искусственно сладким. Верджил поморщился. Этот дом был слишком... обычным. Слишком человеческим. У него не было ни силы, ни защиты, которые чувствовались в их старом доме. Стены были слишком тонкими — он мог расслышать, как соседи смотрят телевизор. Как смешно это будет выглядеть, когда демоны снова придут за ними. Когда-то, годиков до пяти, Данте всегда убегала спать к брату под общее одеяло. Потом им как-то объяснили, что это не подобает наследникам Спарды, а сейчас перед ними была небольшая детская с двухъярусной кроватью. Не как в приютах. Эта кровать была очень нарядной, и хотя кружева на наволочках раздражали обоих, Данте хотелось подергать за кисточки на покрывале. Верджил часто вспоминал те ночи, когда они спали вместе. Тогда все было проще. Ему не нужно было так отчаянно защищать ее — она была рядом, в безопасности, под его рукой. Сейчас, глядя на двухъярусную кровать, он ощущал странную боль внутри. Они будут спать в одной комнате, но раздельно. Еще один маленький шаг отдаления. Верджил убирает кислую мину лишь когда низенький и одышливый мистер Маркстон подводит его за плечи к книжной полке в их комнате. Прикосновение обжигает, но перспектива книг перевешивает дискомфорт. Это не отцовская библиотека, но и книжек таких он там не видел. Яркие и красивые картинки с непривычки серьезно его удивляют. Дома были сборники поэзии. В приюте либо сказки, либо учебники. И в том, и в другом случае, читать ему было практически нечего. — Это энциклопедии, — с гордостью говорит мистер Маркстон. — О животных, о звездах, о странах мира. Я подумал, что умному мальчику они понравятся. Верджил почувствовал, как что-то дрогнуло внутри. Знания — это сила. А ему нужна была любая сила, которую он мог получить. Пальцы нежно погладили корешки книг, и на секунду Верджил забыл о своей настороженности. — Спасибо, — произнёс он почти шепотом, не поднимая глаз. Слово царапнуло горло, непривычное, неуместное. Да и сейчас он на многое не надеется. Но счастливое повизгивание прыгающей на кровати Данте не может не вызывать у него улыбку. Приемные родители тоже расплываются в улыбке, решив, что наконец завоевали обоих. Верджил уверен, что пока его сестренка остается рядом, он может и потерпеть этих людей. — Ну, располагайтесь, у вас почти не было своих вещей, но мы взяли на себя смелость возместить это! — с улыбкой говорит госпожа Маркстон, открывая перед детьми двери огромного общего шкафа. И лицо Данте вытягивается. Потому что возникает впечатление, словно все женщины мечтают нарядить ее в то, в чем она гарантированно не сможет двигаться и будет похожа на клубничное санди со сливками… Верджил заметил выражение ужаса на лице сестры и чуть не засмеялся впервые за долгие месяцы. Что-то внутри него ликовало при виде этого розового кошмара. Может быть, эти приемные родители сами оттолкнут Данте своими глупыми правилами и ожиданиями? Может быть, она снова поймет, что только он понимает ее по-настоящему? Это розовое платье, что висит слева, почти точная копия того, с которым когда-то гонялась за ней по всему дому мама. Нет, это не копия, просто память правда тускнеет, а пышное бело-розовое платье с рукавами-фонариками — это слишком распространенные фасон. Особенно на размеры девочки около восьми лет. При мысли о матери горло перехватило. Даже такое простое воспоминание о ней ранило, словно открытая рана. Верджил почувствовал, как сжимается кулак в кармане. Он помнил окровавленное платье матери, помнил ее последние слова. "Беги, Верджил, береги сестру". А он не смог. Он сбежал, оставив мать умирать. Слабак. Трус. Это впервые за последние месяцы, когда Данте видит на лице брата улыбку. Кривую и недобрую, но хоть кое-какую. Потому что после смерти мамы Верджил — и без того не слишком жизнерадостный — перестал улыбаться в принципе. Верджил не мог улыбаться. Каждая улыбка казалась ему предательством. Как он мог позволить себе радость, когда его мать мертва? Когда он такой беспомощный? Когда их мир разрушен? Улыбка казалась ему слабостью, которую он не мог себе позволить. И все же что-то изменилось. Потому что теперь наследница Спарды лишь молча кивает, улыбается и продолжает пересматривать вещи. Пока ей никто не сказал, что тот кошмар розовый она правда обязана надеть. В ту ночь, когда все в доме стихло, Верджил лежал на нижнем ярусе кровати, уставившись в темноту. Сверху доносилось ровное дыхание Данте. Его мучила бессонница, преследовали кошмары, в которых он снова и снова терял свою мать, а потом и сестру. В темноте его руки светились призрачным голубым светом — та самая кровь Спарды, которая текла в его венах, но не давала ему силы, достаточной для защиты близких. — Тебе не спится, братец? — сонный голос сестры прервал его мрачные мысли. — Спи, Данте, — ответил он тихо. — Верджи... тебе здесь не нравится, да? Он промолчал. Что он мог сказать? Что ненавидит этих чужих людей? Что боится, как бы они не забрали у него сестру? Что каждую ночь просыпается от одного и того же кошмара, в котором их дом снова в огне? — Мне кажется, они хорошие, — продолжила Данте. — Может, дадим им шанс? — Мы никому не можем верить, — его голос звучал тверже, чем он себя чувствовал. — Никому, кроме друг друга. — Но мы же не можем всегда быть одни... — Можем. Я... я стану сильнее, Данте. Я буду защищать тебя. Нам никто больше не нужен. Тишина, а потом шорох простыней. Верджил напрягся, когда услышал, как сестра спускается с верхнего яруса. Через мгновение она уже втиснулась рядом с ним на узкую нижнюю кровать. — Я знаю, — прошептала она, кладя голову ему на плечо. — Но пока ты становишься сильнее, мы можем притвориться, что им доверяем. Так будет проще. Верджил не ответил, но его рука нашла ее руку в темноте. Маленькие пальцы переплелись. На следующий день становится понятно, что в доме есть свой свод правил и это как раз Верджила полностью устраивает. В отличие от его сестренки. Это становится достаточно комичным, когда приемные родители понимают, что у близнецов очень оригинальный подход к правилам проживания в доме четы Маркстон. И если Верджил скрупулезно следует даже запрету не есть по ночам, то его сестра не вылазит из комнаты, либо просто не попадается. Дисциплина была единственным, что помогало Верджилу сохранять контроль. Он выполнял все правила не потому, что уважал этих людей, а потому что нуждался в структуре, в системе. Это давало ему иллюзию контроля над жизнью, которая была разбита вдребезги. Госпожа Маркстон не могла нарадоваться на своего "идеального мальчика", не подозревая, как холодно и расчетливо он наблюдает за ними, выискивая слабости, запоминая привычки. Верджил знал распорядок дня четы Маркстон лучше, чем они сами. Он знал, что мистер Маркстон принимает лекарства от сердца каждое утро. Знал, что госпожа Маркстон подслушивает у двери их комнаты. Знал, куда они прячут ключи от машины. Потому что даже если сейчас они кажутся добрыми — Верджил был уверен, что однажды им придется бежать снова. А иногда, в редкие моменты, когда Верджил видел искреннюю заботу в их глазах, когда мистер Маркстон помогал ему с домашним заданием или когда госпожа Маркстон заботливо укрывала Данте одеялом, он чувствовал странную боль в груди. Словно тоска по чему-то, чего уже никогда не вернуть. И это пугало его больше всего. "Не привязывайся", — шептал он себе каждый раз, когда замечал в себе эту слабость. "Они не семья. Они чужие". Вообще, в жизни близнецов изменилось очень многое. Данте улыбается и пытается быть милой, но обмануть этим может только людей, но уж никак не брата. Потому что месяцы в приюте дались ей слишком тяжело, и спасает лишь воспитание. Верджил видел эту фальшивую улыбку и ненавидел ее. Приют изменил Данте, украл часть ее настоящей, дикой натуры. Теперь она улыбалась, даже когда хотела кричать. Она говорила "спасибо", когда на самом деле хотела послать человека куда подальше. И это было как медленный яд — видеть, как его огненная, неукротимая сестра учится лгать и притворяться. Но он понимал ее. Это был способ выживания. Только Верджил выбрал другой путь — не притворяться, а отгородиться. Построить стену между собой и миром. Спрятать свою боль так глубоко, чтобы никто не догадался о ее существовании. В школе, куда их определили Маркстоны, Верджил держался особняком. Его академические успехи восхищали учителей, но его холодность отталкивала сверстников. Он слышал шепот за спиной: "странный", "высокомерный", "жуткий". Но ему было все равно. Он не искал их дружбы. Его интересовали только знания, которые могли дать ему силу. А Данте, казалось, легко вписалась в новую среду. Она всегда была в центре внимания, всегда в окружении других детей. Но Верджил замечал, как иногда тускнел ее взгляд, как она искала его глазами через весь школьный двор, словно проверяя — здесь ли он еще? Не оставил ли он ее? — У нас завтра день рождения… какое желание загадаешь, братик? — спрашивает Данте, сидя на нижнем ярусе кровати рядом с увлеченно что-то строчащим в тетрадке братом. Пытается заглянуть, но тот намеренно прячет страницу, отбрасывая ручку. Верджил вздрогнул. Он почти забыл... Нет, он намеренно старался забыть. День рождения — это был их день с матерью и сестрой. Теперь это будет просто напоминание о том, чего у них больше нет. А в тетради были записи. Странные символы, которые он видел в кабинете отца. Стихи матери, которые он помнил наизусть. Зарисовки меча, который был у отца. Верджил собирал эти обрывки памяти, как сокровища, пытаясь сложить из них карту к силе, которая защитит их с сестрой. — Не собираюсь я ничего загадывать! — бурчит наследник Спарды, уходя от попыток сестры вырвать у него из рук так заинтересовавшую ее тетрадку. Но Данте не сдается даже тогда, когда братец прячет свои художества за пазуху и… Верджил замирает от этой откровенно жуткой улыбки. А потом оказывается, что почти восьмилетний Вердж боится щекотки ничуть не меньше пятилетнего. И, как ни странно, даже он этим вполне так доволен. Когда они валялись на полу, задыхаясь от смеха, на мгновение Верджил забыл обо всем. Забыл о своей миссии, о своей боли, о своем страхе. Был только этот момент — он и Данте, как раньше, когда мир был проще и безопаснее. Но затем реальность снова накрыла его. Он поднялся, отряхивая одежду и восстанавливая свою привычную холодную маску. — Я загадаю силу, — наконец ответил он так тихо, что сестра едва расслышала. — Я хочу быть сильным, как отец. Сильнее всех демонов в мире. Данте смотрела на него с тревогой. Она была единственной, кто видел сквозь его маску, единственной, кто понимал, что под этой холодностью скрывается бездна боли и страха. — А я загадаю, чтобы ты улыбался чаще, — ответила она, дергая его за прядь белых волос. Скоро день рождения, но почему-то Верджил по-прежнему уверен в том, что это все затишье совсем не взаправду… Той ночью он долго не мог уснуть. Слова Данте эхом отдавались в его голове. Она хотела, чтобы он улыбался? После всего, что произошло? После того, как их мать погибла, а отец исчез? Как она может думать о таких мелочах, когда он должен стать сильнее, чтобы защитить их? И все же где-то глубоко внутри, за всеми стенами и барьерами, которые он выстроил, пульсировало желание. Может быть, не столько улыбаться, сколько иметь причину для улыбки. Обрести покой. Но для сына Спарды покой был непозволительной роскошью, а слабость — смертельным грехом. День рождения приближался, а вместе с ним — хрупкое предчувствие чего-то неизбежного. Что-то близилось, что-то опасное и темное. Верджил чувствовал это каждой клеточкой своего существа. И он знал только одно — что бы ни случилось, он должен быть готов. Должен быть достаточно силен, чтобы на этот раз не потерять то, что осталось от его разбитой семьи.