Его проблемы

— Как думаешь, что нам подарят на этот раз? — первым делом спрашивает Данте, подрываясь с постели при первых же солнечных лучах в лицо. — Опять какую-то ерунду, — фыркнул уже давно проснувшийся Верджил, спокойно полируя и без того идеально чистое, уже год не окропляемое кровью лезвие Ямато. В предыдущий день рождения он получил кубик Рубика, загадку которого он решил буквально через пять минут. Данте получила куклу Барби, которую та превратила в подставку для карандашей. Ну, собственно, да — тут было не поспорить. Подарили им тогда полную ерунду. Верджил почувствовал знакомое жжение где-то в груди. Разочарование? Нет, скорее тоска по временам, когда подарки были настоящими сокровищами, когда мама украдкой проносила их в кабинет отца и прятала в ящике стола. Тогда любая мелочь вызывала бурю эмоций. Теперь же... даже в тогда мощном кубике Рубика он нашёл лишь кратковременное отвлечение. Несколько минут — и вызов исчерпан. Словно всё, что теперь попадает в его руки, оказывается недостаточно сложным, недостаточно важным. — Брось, они уже узнали нас лучше, смотри, мне купили альбом! Все ведь хорошо! — улыбка Данте кажется совсем уж откровенно натянутой. Сейчас Верджил может считать ее искренние улыбки по пальцам. Точкой отчета служит тот самый день, когда он плакал в последний раз. Первая искренняя улыбка после катастрофы возникла в тот момент, когда она победила демонов после побега, даже не взмахнув мечом. Вторая — когда он согласился присмотреться к приемным родителям. Третья была в их предыдущий день рождения. Четвертая — когда эти люди впервые за нее заступились перед директором. Верджил внезапно осознает, что те твари год назад на пожарище родного дома словно выдавили из них радость и чувство защищенности. Дали понять, что… их жизнь никогда не будет легкой, простой и безмятежной. Сегодня Верджилу исполняется девять, и на этот раз нет никакого плохого предчувствия, всего лишь мысль о том, что он собирается делать все, чтобы те, кто лишил его сестренку радости, серьезно пожалели. Именно сейчас до него наконец доходит крайне простая вещь. Причина, по которой он тренируется и пытается быть как можно сильнее — не в том, что он хочет превзойти сестренку или доказать ей свое превосходство. Он действительно хочет ее защитить. И отомстить за нее. Это осознание заставляет его пальцы сильнее сжать рукоять Ямато. Он чувствует, как его сердце наполняется чем-то новым — не просто решимостью, но почти священным обещанием. Пусть они сироты, пусть их дом разрушен, пусть их преследуют те, кто считает кровь Спарды своим трофеем — он не даст Данте потерять остатки той беззаботной девочки, которой она когда-то была. И ради этого обещания он готов быть тем, кем его считают окружающие — холодным, расчётливым, отстранённым. Эта маска помогает ему держаться, когда внутри всё ещё кровоточит рана от потери. — Тебе нравятся эти люди? — спрашивает он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Они… очень добры к нам. В приютах совсем не то, — грустно вздохнула Данте и подорвалась с места, первая заслышав колокольчик на завтрак. Верджил задерживается на несколько секунд, внимательно наблюдая, как сестра выскакивает из комнаты. Он помнит приюты. Помнит холодные койки с тонкими одеялами. Шорох простыней, когда окружающие дети беспокойно ворочались по ночам. Крики и плач новеньких. И бесконечные, бесконечные шёпотки за спиной. *"Это те самые близнецы, чьих родителей убили".* *"Говорят, мальчишка совсем псих — никогда не плачет".* *"А девчонка дралась с тремя мальчишками сразу, представляешь?"* *"Странные они какие-то... держатся особняком".* *"Я слышала, они сбежали из прошлого приюта".* Он встряхивает головой, отгоняя эти голоса из прошлого. Теперь всё иначе. Теперь у них есть крыша над головой, и люди, которым, кажется, действительно не всё равно. И всё же... Верджил не может заставить себя назвать это место домом. Дом — это там, где была мама. Где отец иногда появлялся из своих долгих путешествий, принося подарки и истории. Это место — лишь временное пристанище. *** На кухне уже накрыли праздничный стол, но торт пока томился в духовке. А на тарелки перед близнецами легли теплые тосты, у Данте — со сливками и клубничным джемом, а у Верджила с шоколадной пастой. Уголок губ полудемона дернулся. До коронной усмешки отца было пока далеко, но получалось уже неплохо. Сестра была права. Эти люди действительно пытались им понравиться. А единственное плохое, что он мог поставить им в вину — это то, что Данте они действительно понравились. Родителями они не стали, да и не могли заменить ни коим образом. Но вот заботливыми дядюшкой с тетушкой… уже стали. Господин Оливер Маркстон — высокий, сутулый мужчина с сединой в волосах — неловко улыбался, передавая кувшин с соком. А его жена, госпожа Элеонора, с её вечно беспокойными глазами и руками в муке, уже хлопотала у плиты. — Сегодня особенный день, — сказал господин Маркстон, неуклюже пытаясь придать голосу торжественность. — Мы с Элли думали, что могло бы вас порадовать. Верджил внимательно наблюдал за этими людьми. Они были хорошими. Простыми. *Человечными*. Они никогда не спрашивали о родителях близнецов, словно чувствуя, что эта тема слишком болезненна. Они не требовали объяснений странностям, которые иногда проявлялись в поведении детей. Не задавали вопросов, когда Верджил часами тренировался с деревянной палкой в саду, отрабатывая движения, которые никак не могли быть обычными упражнениями. Не комментировали сверхъестественную силу Данте, когда та случайно сломала дверную ручку, просто потянув слишком сильно. Или тот памятный слух про то как она пробила кулаком стену в школьном туалете. Возможно, будь эти люди хуже, все было бы проще и… но Верджил все еще надеется увидеть пятую улыбку Данте. Эти мечты из разряда тех, что нельзя предать. Словно навязчивая, неубираемая из головы мысль. После завтрака госпожа Элеонора отправляется за покупками — ещё нужны свечи и какие-то особенные конфеты, которые она обещала Данте. Господин Маркстон возится с почтой в прихожей. А близнецы остаются во дворе. В это утро, пользуясь тем, что приёмные родители не могут за ними присматривать, близнецы вдруг решаются провести тренировку на мечах. Впервые за полгода Данте призывает Мятежника. Впервые за год с лишним близнецы скрещивают мечи, выбивая искры и выплетая связки ударов. Вот только для Данте клеймор по-прежнему тяжел, а Верджил все еще не показал свою настоящую силу. Свой лед и призванные клинки… Верджил чувствует, как внутри клокочет что-то мощное, древнее, требующее выхода. Но он сдерживается. Он знает, что может быть слишком опасен даже для сестры, если потеряет контроль. Внутри него пульсирует сила отца — кровь демона, наследие, которое требует выхода. Но он не позволяет ей вырваться полностью, сосредоточившись на отточенных движениях Ямато. — Ты не серьёзно дерёшься! — выкрикивает Данте, когда их клинки вновь встречаются, а лёгким движением запястья Верджил уклоняется от её следующего выпада. — Перестань меня щадить! Верджил ничего не отвечает, но его глаза на мгновение становятся холоднее. Он знает, что Данте права. Он сдерживается. Всегда сдерживается. Возможно, это его проклятие — вечно быть на грани, никогда не выпуская истинную мощь. Потому что там, за этой гранью — что-то чужое, пугающее, что может поглотить его без остатка. В этом его отличие от Данте — та отдаётся своим эмоциям полностью, не боясь потеряться в их буре. Он же... Тонкий слух улавливает скрип калитки — возвращается госпожа Элеонора. Мечи мгновенно исчезают, и близнецы как ни в чём не бывало принимаются играть с мячом, который всегда лежит в саду. *** Теплый солнечный день, запах цветов, вкусная выпечка и ощущение праздника. Подарки для близнецов уже ждут их по обе стороны от великолепного торта. Одинаковые узкие коробки, перевязанные цветными лентами. Даже Верджилу интересно, что же там такое, а Данте и вовсе мечтает наконец дорваться и до подарка, и до тортика… — Только после того, как задуете свечи, — строго, но с улыбкой говорит господин Маркстон. — Таковы правила дня рождения. — Я сперва принесу почту, — говорит он. — И начнём. Торт просто чудесно пахнет! Верджил замечает, как Данте ёрзает на стуле от нетерпения. Он поневоле улыбается. В такие моменты кажется, что всё может быть хорошо. Что, возможно, однажды, они смогут жить как обычные дети. Ходить в школу. Заводить друзей. ХДрузья. Это слово вызывает странное чувство. С того дня, когда погибла мама, у них не было друзей. Только они вдвоём против целого мира. Даже в школе, куда их определили Маркстоны, они держались особняком. Постоянные переезды, смены школ, смены имён — всё это не располагало к тому, чтобы открываться другим детям. Верджил помнит своё первое школьное собрание здесь. Помнит пронзительные взгляды родителей других детей, словно оценивающих, достойны ли эти странные близнецы общаться с их отпрысками. "Это приёмные дети Маркстонов. Они их взяли из приюта". "Дочка говорит, что девочка жутко сильная. На физкультуре всех мальчишек обгоняет". "А мальчик всегда ходит с книгой. Совсем не общается ни с кем". "Бедняжки, наверное, травма после потери родителей". *"Слышала, они уже сменили несколько приютов. Наверное, трудные дети".* Он научился игнорировать эти шепотки. Научился не обращать внимания на людей, которые замолкали, когда они проходили мимо. На учителей, которые с опаской наблюдали за ними на переменах, словно ожидая, что эти странные дети вот-вот выкинут что-нибудь. — Эй, ты чего такой серьёзный? — Данте толкает его локтем в бок. — День рождения же! — Ничего, — отвечает он, стараясь, чтобы голос звучал непринуждённо. — Просто думаю. — Ты слишком много думаешь, — фыркает сестра. — Это вредно для здоровья. И в этот момент мир взрывается. Так или иначе, а… мечты осыпаются безобразным крошевом вместе с пространством прямо во дворе. Вместе с кровавым разрывом в пространстве, сквозь который прямо на лужайку у дома плюхаются демоны. Господин Оливер Маркстон, вышедший за почтой, успевает лишь вскрикнуть, когда огромные когти одной из тварей взрезают его от плеча до пояса. Прежде, чем трещина зарастает, тварей на лужайку плюхаются куда больше десятка. Это могла бы быть мелочь. Вот только… Верджил чувствует, как всё его тело каменеет от ужаса на долю секунды. Это всего лишь миг — а потом его заполняет чистая, холодная ярость. Не яркая и пылающая, как у Данте, а ледяная и расчётливая. Да, этого он и боялся. Именно поэтому не позволял себе слишком привязываться к этому месту и этим людям. Потому что всё хорошее в их жизни всегда обречено на гибель. — Кровь Спарды! — синхронно полыхают возникшие в руках у близнецов клинки, и Данте едва успевает защитить от удара когтями кинувшуюся на улицу, обезумевшую от страха госпожу Маркстон. — В дом! — кричит она женщине, но та словно не слышит, замерев у тела мужа в луже крови. Верджил бросается в бой, уже не сдерживая силу, которую так долго прятал. Ямато поёт в его руках, разрезая пространство. Теперь он может позволить себе использовать всё, что накопил за эти годы тренировок. Призрачные мечи возникают вокруг него, вонзаясь в тела демонов, а когда один из них пытается пробраться к оцепеневшей госпоже Маркстон, Верджил обрушивает на него всю мощь своего льда. Контроль. Ему нужен контроль. Холодная ярость лучше, чем слепая. Он не позволит себе поддаться хаосу эмоций, как Данте. Он будет точен, эффективен, беспощаден. Девятый день рождения начинается с огня. И это не огонь девяти свечек на шикарном торте. Один из демонов попадает по включенной газовой плитке. И все, что успевает сделать Верджил, следуя своему инстинкту, — это схватить сестру за шкирку, на немыслимой скорости выскальзывая в окно вместе с градом осколков. Но не успевает спасти госпожу Маркстон. Та оказывается слишком близко к эпицентру взрыва. Её крик обрывается, когда пламя охватывает кухню. Катясь по траве и прижимая к себе Данте, Верджил осознает, что живых людей, кроме них, здесь больше нет. То есть совсем. Его внутренности словно скручиваются в узел. Это повторяется. Всё снова повторяется. Они рискнули поверить, что могут иметь нормальную жизнь — и вот результат. Кровь и пепел. Тела тех, кто осмелился проявить к ним доброту. — Нам нужно... — Верджил забывает, что хотел сказать, сталкиваясь взглядом с Данте. От этого взгляда по его коже проходит мороз. Потому что именно этот взгляд он видит в зеркале в моменты ярости. Злость его сестры совсем не такая. Данте бесится громко, глупо и словно полыхает. Но… один-единственный раз. Один раз он видел этот полный ледяной и безмятежной злобы взгляд. Тогда, в семь лет, давным-давно в переулке, где ее сила пробудилась. Сейчас от этого ясного взгляда Верджил почувствовал отнюдь не легкую оторопь. В нём было что-то чужое и пугающее. То, что обычно скрывалось за яркими эмоциями сестры. Словно на поверхность вышло что-то древнее, что-то от их отца. — Вы… пришли по наши души, да? Давай посмотрим! — усмехнулась она, вновь призывая в руки Мятежник. И все же, в ту секунду, как девочка, игнорируя все законы природы, метнулась вперед с клеймором в руках, ее брат оказался за ее спиной, прикрывая и следя за врагами. Как бы шокирован этим преображением он ни был… а позволить сестре опять спасать свою жизнь он не мог. Из-за открытых трещин и близости к этим существам они слабели, очень быстро слабели, вытанцовывая на пепелище, и когда Данте споткнулась, задевая стол и едва увернулась от удара одного из демонов, ее взгляд упал на коробочку с обгоревшей упаковочной лентой. Красной — ее подарок… Коробка была смята. Тоненькая ручонка безотчетно скользнула к ней, чтобы замереть в изумлении. Брат как раз метнулся к ней, взрезая одного и нашпиговывая ледяными иглами другого. Верджил чувствовал, как его сила истощается. Каждый призыв ледяных игл забирал частичку энергии. Каждый точный удар Ямато требовал концентрации, которую всё труднее было удерживать. Он чувствовал, как его тело начинает предавать его, как дыхание становится тяжелее, а конечности — словно налиты свинцом. И всё же он продолжал сражаться. За Данте. За то, чтобы хоть этот день не закончился для неё новой трагедией. А Данте вновь поднялась на ноги, опираясь о клеймор и прижимая к груди настоящую детскую тренировочную рапиру с закругленным кончиком. — Они нам не врали, — тихо шепнула Данте, бросаясь на ближайшего монстра с еще большей ненавистью, чем до этого. Ее пальцы вцепились в рог твари и рванули, буквально насадили демона шеей на лезвие воткнутого в пол Мятежника. — Помнишь, ты говорил, что все взрослые, кроме мамы и папы врут? — в голосе зазвенели слезы и она вновь метнулась вперед, хватая ослабленного ударами брата монстра и вновь используя свою силу для того, чтобы насадить тварь на лезвие. — Они не врали. Они обещали подарить нам оружие для тренировок, и они сдержали слово. Эти слова бьют Верджила словно молотом. Да, он помнит этот разговор. Помнит, как сказал Данте не верить людям. Что всё хорошее, что они говорят — ложь. Что единственные, кому можно доверять — это они сами. Мама и папа были исключением — но их больше нет. А теперь... теперь нет и Маркстонов. Нет добрых людей, которые пытались дать им кусочек нормальной жизни. Он чувствует, как внутри что-то надламывается. Не только от физической боли, но и от осознания, что снова был не прав. Что... возможно, стоило быть мягче. Позволить себе больше доверия. Больше открытости. А теперь поздно. Когда последняя тварь убита, к дому подъезжают несколько машин. Соседи вызвали всех, кого смогли при виде пожара. Демонов-то они могли и не заметить. А вот двоих окровавленных близнецов с оружием в руках, особенно меч Данте, видели все. Верджил замечает, как меняются лица людей, выходящих из машин. Шок, недоверие, страх. Кто-то показывает на них пальцем. Кто-то уже достаёт телефон, вызывая полицию. Он слышит обрывки фраз: "Это те дети Маркстонов... Что происходит?" "Господи, у них оружие!" "Они всё ещё опасны? Держитесь подальше!" "Маркстоны мертвы? Боже мой..." "Не подходите к ним, они какие-то странные". "Кто-нибудь, вызовите службу опеки!" И на этот раз надеяться на доброту людей они уже не могли. Верджил рванулся к дому. — Бежим, хватаем наши вещи, уходим… — но из ступора Данте вырвало не это. А то, что брат, харкнув кровью, упал на колени, явно неспособный двигаться. Боль разрывает его изнутри. Верджил чувствует, как его тело горит от напряжения. Он использовал слишком много силы, слишком много демонической энергии. Теперь расплата настигла его. Она плюхнулась рядом, подхватывая за плечи, но он лишь беспомощно завалился на нее. — В нашу комнату, она уцелела. Моя сумка в шкафу, и одежда. — Это все, что он сказал, замерев и пытаясь регенерировать. Он надеялся, что пока Данте будет копаться, он оклемается, но его тело прошивал дикий холод, оно тряслось и не желало двигаться. Он использовал ту силу. Убил больше монстров, чем сестра и даже пару раз прикрыл ее льдом… Внутри его разрывают противоречия. Ему ненавистна собственная слабость. Ненавистно то, что теперь он стал обузой для сестры. Что не смог защитить тех, кто был добр к ним. Что снова, снова они вынуждены бежать. К его сожалению, сестра вернулась мгновенно с набитым рюкзаком за спиной. Машины уже останавливались. Распахивались двери. Да, их могли понять, утешить… и отправить в приют. Где они либо не смогут тренироваться, либо… Подвергнут опасности всех вокруг. Он слышит, как кто-то из взрослых кричит им оставаться на месте. Слышит приближающиеся сирены. Ещё немного — и будет поздно. Наследница Спарды тихо хмыкнула, вдруг улыбнувшись так болезненно и ласково, что у Верджила екнуло в груди. А в следующий миг она поддела его под коленями и за плечи, после чего со всех ног рванула прочь, через заборчик и дальше, не слушая крики людей. Сын Спарды трясся на руках у сестры, красный от стыда. Это унизительно. Невыносимо. Быть таким слабым, когда она сильна. Быть спасённым, когда должен был спасать. Его лицо горит не только от жара регенерации, но и от всепоглощающего чувства стыда. И в то же время... что-то в нём смягчается, когда он ощущает уверенные руки сестры. В этом жесте — не насмешка над его слабостью, а забота. Чистая, безусловная поддержка. То, что всегда было между ними, но что он так боялся признать. — Брат… мы всегда будем вместе! — на этот раз ее слова похожи на утверждение. И Верджил совсем не хочет ей перечить. Потому что его тело скручивает холод и ее руки — единственное, что прогоняет мерзкую стужу. Он не говорит. Да сейчас и не нужно.