You're a pain, but I adore U

«Любовь — это как сук на дереве нашей жизни. К которому порой так хочется добавить букву — «а»

***

Утро. Неужели нельзя подарить человеку вечный покой? Просто, чтобы лечь спать и не проснуться. Особенно тому, кто об этом мечтает. Особенно Гуку. А какая нужда в новом дне для него. Получить новый поток прошибающей всё нутро боли? Но нет, жизнь его бережет. Выбрала, видимо, своим любимым ребенком. А смерти не отдает. Как бы Чон ее не звал — не приходит. Жизнь и судьба не отдадут свое ненаглядное дитё. «А меня вы не хотели спросить? У меня не хотели спросить чего хочу я?!». Эти слова парню хочется орать во всю глотку. «Сегодня я видел девочку, маленькая такая. Но больна. Катаплексией. Подарите ей жизнь, не забирайте ее. Заберите меня. Обменяйте мою на ее. Зачем мне этот балласт» — каждый раз перед сном, как мантру. Он буквально молит. «Прямо на глазах машина задавила кошку. Маму — рядом были котята. Но ее забрала она. А меня почему нет? Я ведь рядом стоял, ей жить нужнее. У нее ведь семья. Ау-у, дамы, которые так меня охраняют от другой дамы с косой, где справедливость? Не хотите указать? Аа-а, так ее нет? И я так считаю». Чону на полном серьезе кажется, что вместо его желанного «как бы не проснуться», он однажды все равно проснется, вот только в комнате, белой такой. Со стенами, обитыми войлоком. И рубашка на нем будет смирительная. Так и сегодня. Первое, о чем думает парень только открыв глаза это… Нет, не горящее колено из-за облегающих джинсов. Которые он, кстати, не снял вчера. И они до боли врезались в кожу. А о том — «Почему новый день мне был дарован снова». А, ну да. Работа, как же. Вставай, порядочный гражданин. Вали выполнять обещание, которое дал стране. «Хуй я клал на эти обещания и страну», — думает Чон, в то время как поднимается с кровати, — «и в полицейскую академию поступал, чтобы оружие при себе спокойно носить. Ведь можно всегда скинуть на служебную необходимость. А знать про то, что это всё, лишь бы его можно было защитить в любое время, никому не нужно. Ему и подавно». Это уже после личные интересы к делу проснулись, действительно полюбил свою работу. О, а вот и он. Как говорят: лёгок на помине. — Гук-и, — раздается со стороны двери голос Юнги. «Нужно было свет не включать в комнате», — думает «Гук-и» в то время, как стук в дверь становится всё настойчивее. — Открой дверь, нам нужно поговорить. Пожалуйста, пока ты не ушел, — о нет. Этот молящий тон — запрещенный прием. Против него юноша всегда бессилен. «Не нужно нам говорить. Не поднимай вчерашнюю тему, просто забудь», — молит про себя Чон. Вариант спрыгнуть в окно, дабы избежать этого разговора, кажется уже не таким и плохим решением. Только вот не судьба — дверь не была заперта. А когда вообще что-то шло так, как хочется Гуку? Верно, никогда. — Брат, как думаешь, если человек не отзывается, то вполне возможно, что совсем немножко, простопиздецкак, он не хочет, чтобы его тревожили, — выпаливает парень, даже не смотря на старшего. Сейчас главное побыстрее свалить, и поменьше сверкать бы голым торсом перед Юнги. Но куда делась эта черная футболка, вашу мать?! Юнги такой расклад событий не устраивает, от слова вообще. Он всё пытается перехватить Гука, но тот увиливает, и отскакивает от брата, как ошпаренный. Как бы старший ни старался, у него ничего не получалось. Чон превосходил его во всем: он значительно выше, мускулистее и ловче. Так и бегали, если бы Гук так вовремя не нашел свою футболку с орлом на спине — символ их академии. А Юнги смышленый и сразу понял, в чем дело. Проследив за тем, как младший отвлекся на застегивание пистолета в кобуре. Он тут же подлетел к двери, и загородил проход. Ну и выход тоже. — Гук, давай поговорим, — тоном, не терпящим возражений. И колкий взгляд на широкую спину Гука. Но младший его удивил, ничего не скажешь, буквально подлетев к старшему, он обхватил здоровой рукой за хрупкую талию, а левую завел за спину того, легко устроив на выпирающих лопатках, дабы не светить свежими ранами. Шрамы ж на руках скрыла кожанка. Благо, Гук успел выключить свет в комнате, когда старший только заходил. Сказать, что Юнги был шокирован действиями младшего, все равно, что сказать ничего. А что Чон? А ему плевать. Прям так глубоко и сильно. Он дорвался до своего. Легкий выдох старшего в область шеи все только ухудшил. Тем временем, пока Юнги застыл и от шока не мог ничего сделать, младшего конкретно так повело. И он очнулся только после того, как понял, что Юнги больше не намерен стоять истуканом и оказывает явное сопротивление. А губы в это время проделали мокрую дорожку на шее старшего. И вот это пиздец. Глобальный. «Вроде как, патронов оставалось еще много. Можно сразу в висок. Нет, лучше свалить. С планеты». Не помня себя, он отлетел от старшего, и на ходу кинув что-то про «опаздываю» и «сегодня не ждите», вылетел в коридор. А через секунд 20 раздался хлопок двери. — Он хоть обулся? — тихий голос нарушил тишину в коридоре. Да, Юнги, это именно то, о чем нужно думать после того, как тебя зажал и поцеловал в шею родной брат. Определенно то. Вы прям друг друга стоите. — Берцев в коридоре нет, значит обулся, — закончил сам за себя Юнги. Ему покоя не давала мысль о том, что же это, черт возьми, было. Но сделать вид, что ничего не было, он тоже не способен.

Кажется, что ничего уже в отношениях братьев не будет как прежде.

****

Гуку по своей природе на всё побоку. И на то, что он конкретно так опаздывает на работу, и на то, что оттуда вообще могут ему прямо сейчас звонить, чтобы сделать выговор. Не плевать только на Юнги. И на данный момент он проклял себя уже всеми возможными словами. И в ад отправил тоже столько же раз. Потому что он брата заставил переживать из-за его поведения. В который раз уже. Потому что из-за его внутренних демонов он марает этого ангела. Ему нет прощения. «Неужели так сложно было сказать ему, что ты потерял телефон», — крутится в голове уже по 300-у кругу. Из-за чего, собственно, он и проехал свою остановку в метро. И соответственно опаздывает теперь. Еще и про машину у дома не вспомнил. Опять слушать нравоучения Хосока. Избавьте. Буквально пробегая двор, а за ним и ещё один, Гук в который раз радуется своей прекрасной форме, и определенно тому, как их по 5 кругов гоняли вокруг школы. Жирный гнида — физрук, специально заваливающий всех учеников и Гука в особенности, и доводящий до полуобморочного состояния, Вам привет. Вот уже и двор их Академии. В который Чон попадает, быстро показав карту на контрольно-пропускном пункте. Там же он смотрит на время, все равно уже опоздал, и зачем только так бежал? Решив, что спешить уже смысла нет, парень спокойно направляется в кафетерий, чтобы взять свой любимый доппио, и заодно и товарищу взять его ристретто. У них с Хосоком просто так принято — один что-то берет себе, и приносит другому тоже. Это их негласное правило. Тем более, что тому он сейчас будет очень кстати, ибо кабинет, в который поднялся Гук, пустой. Хосок опять его спас — занялся работой парня. Значит, пока он может спокойно разобрать бумаги и насладиться своим кофе. В тишине. Пора рассказать, кем же работает Гук. Чон — тренер курса «Огневая подготовка». В свои 23 он даст жару любому старшему его на добрых 20 лет бойцу. Среди его слушателей и учеников много 30-и и даже 40-летних мужчин. И все они безоговорочно слушаются парня, который им в сыновья годится. Просто 2 года назад Гука заприметила одна очень большая шишка из Министерства обороны. Не заметить парня было нельзя: хорошо прокачан в оружии, и холодном и огнестрельном, тот поражал своими навыками и бесстрашным обращением с ним. А как выяснилось позже, нормативы Гука по физ. подготовке были безупречные. Даже более чем, в свои 20 он бегал и плавал так, что в поле для оценки можно было смело писать «готов», в то время, как старшим за него по возрасту ставили лишь «условно готов» или вовсе «не готов». А дальше следовало прямое приглашение в самую крупную академию страны, 4 месяца стажёрства, и должность, на которой он работает и сейчас. Вообще, Гука уважают в этой Академии, хотя есть и завистники. Но Чону что? Правильно, глубоко на такое плевать. Спустя еще 20 минут, так обожаемую Гуком тишину, спугнули. Гук не поднимая головы — и так знает, кто пришел, лишь взглянул на недопитый, и уже знатно остывший кофе. Он так увлекся бумажной волокитой, что и вовсе обо всем забыл, что уж говорить про кофе. И Хосока. Который, кстати, совсем не в приподнятом настроении влетел в кабинет. — Зачем тебе телефон вообще нужен? И где тебя носило все это время? — тот размахивает руками, все ближе подходя к столу, за которым сидит спокойный Чон, и молча наблюдает за истерикой своего товарища. Хосок же, переводит дух и продолжает бурно вещать о том, какой «ты Гук мудак» и еще о том как «ты хоть понимаешь, как меня подставил, да меня так перетрусило, что пиздец, да я когда в своем вузе кадавра оперировал, так не ссал, как сегодня» и много-много других слов и повторений о том, какой же «все-таки ты мудак, Гук». Гук на это лишь молча кивает, и подперев подбородок правой рукой, невозмутимо смотрит. Вот Хосок наконец-таки заметил на своем столе кофе. Теперь взяв тот, он надпил его. И, о Боги, кажется, что затих и успокоился. А нет, показалось, потому что… — Гук, так ну никто не делает. Я медик, не боец! Ты же, сучий сын, знал, что сегодня должен был принимать стрельбу с опорой на стол! Так какого ее принимал я! Да ты зачем вообще Ухану шанс дал, он чуть не изрешетил меня и еще 18 ребят! — голос Хосока часто срывается на близкий к истерике. А Гуку вообще не понять таких эмоций, чего уже паниковать? Он же жив и невредим, все остальное не важно, оно уже позади. Свои мысли он и озвучивает тому, не без удовольствия замечая то, как сдувается Хосок, встретившись с постоянным спокойствием Гука. — А про телефон можешь забыть, я его разбил вчера, когда словил новый прилив ярости, — все тем же непоколебимым тоном произносит Чон, смотря на то, как, о нет, в глазах друга негодование меняется на явное сожаление и тоску. Гук только ему и говорит о своих чувствах, и то очень редко, Хосок это доверие не хочет терять. Друг, как всегда, все понимает с полуслова. Но Гук эту жалость видеть не хочет, она ему не нужна. И тот это знает, поэтому быстро остыв, садится за стол, и головой кивает в сторону кипы бумаг. — С чем возишься? — попивая свой остывший кофе, интересуется Хосок. — Да так, мне хотят дать новую группу, с прошлого месяца покусывают мозги с тем, чтобы я хотя бы посмотрел на досье. И черт меня дернул согласиться на все это, — отвечает тот сквозь зубы. Хосок на это лишь незлобно хмыкает, и принимается за свою работу. Ему тоже несладко, на него навешали медицинских карт, которые нужно подписать и проверить до завтра.

*****

После проведенных 2 часов в тишине, Хосок не выдерживает, и все же решается озвучить то, что так боялся. Боялся реакции друга. — Мне звонил Юнги, он очень волновался и спрашивал меня, не встретились ли мы еще. Он сказал, что ты убежал и… Да, Чон! Ты сейчас порвешь документ, да разожми ты кулак! Включи свой мозг, — кричит Хосок, заметив то, как сильно Гук сжал бумагу, и уже надорвал край у одной из всей пачки. — Что еще он тебе сказал? — взглядом Гука можно разрезать стены. И Хосок этот взгляд очень хорошо знает. В нем боль и ярость сплелись в одно. Чона лучше не трогать, такой дикий парень способен на многое. Хосок не выдерживает прямого взгляда, он слишком режет. Все остальное говорит без визуального контакта. — Больше ничего, Гук, послушай, я не знаю, что ты натворил, но… — договорить ему конечно же не дают, и уже даже не хочется. Гук рыкнув привел того в ужас, и уж слишком доходчиво дал понять, чтобы Хосок переводил тему. И в этот раз уже начинает злиться Хосок, потому что нельзя столько всего держать в себе, а затапливающая боль в радужке Чона, его выдает с потрохами. И он не знает, как помочь тому, кто сам выстроил барьеры вокруг себя, выкопал ровы, и никого не пускает в свою душу. Сквозящее в воздухе напряжение разрушает звонок телефона Хосока. Прочитав имя звонящего, тот моментально остывает, расплывшись в нежной улыбке. На это Гук лишь хмыкает, и еще с секунду посмотрев на того, возвращается к работе. Как бы он не пытался вникнуть в род деятельности очередного мужчины, у него ничего не выходит. Ну сами подумайте, как можно сосредоточиться, когда рядом сидит и щебечет в трубку мужик? Закончил тот спустя 20 минут. За это время Чон успел выкурить 2 сигареты и прихватить им еще кофе. И сейчас он сидел и бесцельно смотрел в окно. Вид из их части отдела открывался прямо на парковку из ждущих своего часа полицейских Фордов и Ниссанов. — Так, я тебя покидаю, мне звонила Сара, — начинает Хосок, и параллельно собирает в стопку бумаги. Гуку хочется съязвить что-то по типу «а то я и так не догадался, кто тебе звонил», но он предпочитает промолчать. А Хосок продолжает: — И мне нужно к ней. Ваша голубая душа этого конечно не поймет, — язвит, и зря, очень зря. — Еще одно слово и я прострелю тебе плечо, — не угрожает — предупреждает. И Хосоку более, чем понятно. Еще доходчивее становится, когда Гук большим и указательным пальцем начинает подталкивать лежащий на столе пистолет. — Наша работа спасать, а не калечить, — сопит Хосок, недовольно поджав губы, но все же окончательно затыкается, Чон не шутит. — Ты меня вынуждаешь, — хмыкает парень, оставив в покое свой Глок. Мужчина прослеживает за действиями товарища, и облегченно выдыхает, стараясь побыстрее покинуть кабинет. Гук слишком взвинченный сейчас, да и заводится с пол-оборота. Его правда лучше оставить одного, что и делает Хосок, вылетев в коридор и забыв про повторно купленный кофе. «И зачем я его покупал, спрашивается?». Но оставшись один, он понял, что это было ужасным решением, пререканиями с другом он хоть немного, но отвлекался от мыслей, от чувств. Сейчас же все очень-очень плохо. Они накатывают с новой силой. И топят парня, топят так, что кажется кабинет сузился и стены теперь давят со всех сторон. «Юнги, он очень волновался». Пожалуйста, не вспоминай. »…и спрашивал меня, не встретились ли мы еще». Прошу, забудь слова Хосока. Он это придумал. Но, нет. Не забывается. Не забудет. Снова примет новую дозу боли. Почему же все вокруг так стараются ею наградить парня? У него ее столько уже, что на все поколения в их роду хватит. Родной человек каждый день готовит ее очень изысканно, со вкусом. Так, чтобы не одним скальпелем сразу всю кожу снять, и внутренности в кашу. А сердце? А что сердце, Гук им давится, каждый раз ему кажется, что он вот-вот выблюет его останки вместе с кровью. Но нет, оно остается в нем. Пока жив носитель ведь и сердце жить будет. Гук разбито смотрит на парочку последних бумаг, и понимает, что работать уж точно никто не будет больше. После плавно, как в замедленной съёмке, он переводит взгляд на рядом лежащий Глок. Домой сегодня он точно не вернется.