You're a pain, but I adore U

Я собираюсь остаться с тобой навсегда, Не говори, что это невозможно

***

— Гук. — Ммм. — кто бы знал, насколько младшему не хочется отрывать голову от груди Юнги, не хочется прекращать слушать этот тихий ритм его сердца. Как его ритм может быть настолько ровным? Каким образом его сердце такое спокойное? Гук нуждается в парочке советов о том, как такого спокойного состояния добиться, — его же сердце просто сейчас протаранит грудную клетку. Безумно не хочется. Но нужно. Ибо смотреть в глаза старшего парню нужно намного больше. Это как полидипсия, которую не утоляет ни одна смесь, с жаждоутоляющим свойством. — Как думаешь, наши родители прожили счастливую совместную жизнь? — вопрос так не в тему, он риторический. Но Гук готов говорить о чем угодно, даже на риторические вопросы отчаянно начинает ответы искать. Пусть братик только будет рядом, пусть с ним говорит своим хриплым, немного шепелявым голосом. — Я знаю одно, брат, — и после тяжёлого вздоха Гук продолжает, — им было легко находить общие точки соприкосновения во многом. Отец умел выслушать, даже если что-то ему не нравилось, он всегда терпеливо слушал вторую сторону, то есть маму, а она никогда не судила ни о чем и никого заранее, только полностью разобравшись, могла уже делать выводы. Можно сказать, — парень как-то на секунду улыбается, но улыбка совсем безрадостная, не приободряет, — что характеры наших родителей идеально сошлись для людей, которые находились в романтических, а после и супружеских связях… Жаль, что всё так обернулось. Юнги, молча слушающий всё, что говорил младший, решается продолжить эту тему. Хоть и говорить приходится, переживая боль внутри. Родители для них были действительно примером. Детям своих родителей терять тяжело. Но ещё тяжелее оставаться без них, когда совсем молодой. — Гук, а если отец и мама были живые сейчас, до сих пор, оставались их отношения столь крепкими, или их сьел бы быт? — Юнги, наверное, в равной мере с Чоном интересуют мысли и рассуждения брата. Они давно уже так не разговаривали, чтобы вот просто по душам. Забыв о времени и всем остальном мире. — «Развод, вероятно, появился тогда же, когда и брак. Наверное, брак древнее всего на несколько недель» — задумчиво произносит младший после многозначительной паузы, не забыв обьяснить чьи слова были процитированы. — Это Вольтер. — «Разводы совершаются на небесах» — Юнги почему-то вспоминает это высказывание именно сейчас, — так писал Оскар Уайльд. Гук на это лишь выразительно тянет правый уголок рта вверх, а после и вовсе ныряет головой к груди брата, обратно. Так ему намного лучше, уютнее. И очень спокойно. А еще пахнет домом. Энергия родного исходит неимоверная, необъятная. Гук никогда ничего не считал своим домом, не в одной квартире он не чувствовал себя, как говорится, как дома. Потому что для него дом это не описание какой-то вещи, чего-то материального. Для младшего воплощением того самого дома есть его брат. Только рядом с ним Гук может снять все маски, обнажить все душевные раны. И вот так найти долгожданный покой. Покоя у младшего нет, пока он находится не рядом со старшим. Для него все понятия родного и домашнего сошлись в одном человеке. Кто-то говорит, что дом начинается с кирпича, говорит, что всякий дом хозяином держится, и что без хозяина — дом сирота. А Гук скажет то, что без Юнги — у него нет и дома. В этом доме Гук не склонен, да и не в силах уже, что-то поменять, например, взять и переехать в другую квартиру: он достаточно хорошо обеспечен в материальном плане, и на данный момент имеет все для того, чтобы купить себе хорошенькую квартирку-студию. Имеет все, кроме желания сбежать от брата. С ним да, без него — ни за что. Юнги, на самом деле, вот вообще не удобно. Руки у младшего уж слишком сильные, соответственно, и тяжёлые, и голова тоже давит, но он терпит. Даже несмотря на то, что порез начинает неприятно тянуть из-за неудобного положения ноги. Но ему нечего жаловаться, так он себе и твердит. Старшему действительно страшно пошевелиться, он даже выдыхать воздух то боится — слишком страшно причинить малейшее неудобство шее Гука. А ещё жутко смотреть на его руки — да это же не руки уже, это сплошное полотно из кожи исписанное всеми возможными увечьями! Так и сидел бы, прижмурив глаза, пока не осенило. Вот раз и все мысли вернулись. Ведь это он же причина всему тому, что сейчас можно наблюдать у Гука внутри, и особенно снаружи. А если на младшем столько можно обхватить взглядом, то, что же, черт возьми, за месиво у него внутри. Сколько всего он носит в себе, что там творится за грудной? Возможно, сейчас не лучшее время спрашивать о таком. Возможно, о таком нельзя спрашивать родного брата. И, возможно, о таком вообще не нужно спрашивать человека, который тебя действительно всем нутром любит. Но ведь мы, люди, так любим ласкать себе слух всеми этими «люблю», «до гроба», «все звезды с небес лишь тебе». И так часто забываем, что настоящий любящий тебя человек не станет искать красивых слов, чтобы как можно более поэтично и выразительнее описать свои чувства, соревнуясь в этом с Ремарком, Гюго и остальными высшими умами. Нет. Любящие так не делают. Такие люди не кричат о своей любви, не рассказывают о ней всем вокруг, не поздравляют друг друга в соцсетях с открытыми профилями с совместными праздниками, с днями рожденья, по сто раз повторяя о своей любви и той самой/том самом. Не копируют с великих произведений литературы красивые афоризмы и цитаты о глубоких чувствах, которыми они после подписывают каждую совместную фотку, с замиранием сердца ожидая каких-то комментариев от совершенно чужих людей, чтобы прочитать о том самом восхищении их парой, получить одобрение/восхищение. Ведь как любит же эта пара! Какая же совместная жизнь у них будет счастливая! Нет. Нет. Нет. Это все чуждо тем, кто любит. Не тем, кто: «я тебе все звезды с неба, я для тебя планеты открою новые и назову твоим именем». А тем, кто: «я скажу это лишь раз, и хочу, чтобы это знал[а] только ты, эти слова, все мои чувства лишь для тебя. Ты дополняешь меня, ты причина моей улыбки, но ты и причина моей грусти». Они никому не признаются в том, чьё имя выписано у них на сердце. Но по ночам тихонько будут шептать на ухо любимым пожелания о хорошем приходящем дне, говорить вещи, которые прогонят все кошмары и подарят приятные сновидения. Такие люди не будут писать сотню сообщений о том, чтобы вы поели или тепло одевались — они сами приедут и накормят, сами лично проследят за тем, чтобы здоровье дорогих их сердцам людям оставалось в порядке. Такие люди показывают любовь в своих действиях, в ритме своего сердца, в своих глазах. Они не считают нужным распространяться направо и налево о том, как любят. Их половинкам и не нужно это словесное подтверждение: они все читают в глазах, замечают все внимание направленное к персоне, и верят сердцу, которое действительно бьётся в один ритм, настраиваясь на одну волну — ну просто один организм, а не два разных человека! И Юнги, которому ну так же крутит спросить о таком, не помешало бы почаще вспоминать об этом. — Опиши то, что ты чувствуешь. Какая эта любовь ко мне? — Гук, который до этого раслабил все мышцы в своём теле, за пару секунд превратился в каменное изваяние. Юнги даже ногу сдвинуть не смог больше, настолько проступили все мышцы. Но сделалось еще хуже, стоило только ответить на взгляд младшего своим, таких глаз он не видел у Гука за всю свою жизнь, ни разу. Этот взгляд беспомощный, раскаявшегося грешника, испуга нет, но сколько же осторожности. — Зачем ты так? — голос настолько тихий, что Юнги и сам не услышал, когда младший начал говорить. — Чего ты ждёшь, а? Ты ведь желаешь услышать красивые метафоры любви, а ещё вполне, что ты надеешься, что я начну петь оды этому прекрасному чувству, — Юнги не сразу понимает, что Гук даже не смотрит на него, он и рядом уже не стоит — а вот это плохо, очень плохо, нет, хуево просто. Чон всегда старался держаться рядом, как-то поддерживать своими прикосновениями, и да, и ему легче со всем справляться было, находясь в руках Юнги, обнимая его хрупкую спину, он каждый раз благодарил небо за то, что с ним рядом самый близкий и самый родной во всех смыслах, человек. И сейчас то, что младший так заметно отдалился говорит лишь об одном, самом страшном, кошмарном: его настолько захлестнула боль, что он не в состоянии даже контролировать силу своих прикосновений, скорость своих движений, да и вообще у его действий нет никакой цели. Один взгляд к его глазам, ещё один на его неестественное положение головы, которую он откинул на спинку дивана, на его руки, которые он подсунул под колени, видимо, подсознательно желая спрятать от пылких глаз брата повреждения, все это говорит о лихорадочном душевном метании парня. — Я бы и пел, брат, я бы рассказывал каждый день о том, как я счастлив, что люблю. Описывал это волнение при виде тебя, этих бабочек в животе, когда я тебя касаюсь, силу твоего влияния на меня, что я глаз отвести не в силах, никогда. Ведь это все описывается в романах, в фильмах, пропагандируется счастливчиками, у которых все сказочно и хорошо, взаимно на их любовном фронте. Вот только, — голос младшего дрожит, кажется, что он на грани истерики, что вот-вот и накроет, стоит только закончить говорить. Юнги, очнись ты уже наконец, черт возьми, ты своими же словами гробишь Гука, посмотри на то, что ты творишь с ним, по-живому убиваешь. — Вот только, у меня нет этого… этих ебучих бабочек, я не испытываю никакого волнения и трепета. С тобой гребаная мясорубка, с тобой смесь из моего сердца, с тобой я задыхаюсь, ты причина моей клинической смерти, которую, не вру, я переношу каждый чертов раз просто прикасаясь к тебе. С тобой ни одна дурь не сравнится, тут я перепробовал много, ты тот самый концентрат из яда для моего организма. Ты отравил мне всё: мою душу, моё сердце, мои мысли, моё существование на этой планете, из-за тебя я не живу, я выживаю. А знаешь почему? — прямой взгляд в глаза старшего, взгляд в саму душу, у Юнги лицо слезами умыто, он плохо видит, но такой взгляд запомнит на всю жизнь. — Потому что мне нужен этот ещё один день с тобой, я живу и дышу только этой болью, без неё я не чувствую себя живым, ты моя причина существования, нет, даже не так, твои глаза, твоё тело, твой голос — вот что продлевает мне жизнь. В моей любви к тебе нет ничего прекрасного, там столько дерьма, как там любят говорить люди? А, точно, неправильного. Моё любимое слово «неправильный», — Гук со смехом растягивает последнее, а после повторяет раз за разом, как парализованный. А вот и истерика, как и ожидалась, стоило только наступить концу тирады. У младшего тот самый истерический невроз, у Юнги шок, он перестал соображать о вещах, и не замечает происходящего. Вот к чему их привел монолог Гука, и вопрос Юнги. Это пример того, что случается, когда с неосторожностью обращаешься с душевно травмированным человеком. Когда неправильно подбираешь слова, когда по-настоящему задеваешь человеку его душевные рубцы.