Part X
13 августа 2020 г., 17:42
«Мне всегда казалось, что любовь — череда эффектных моментов, без пустых диалогов и пауз в сюжете. Но если паузы — это вот такие тихие минуты наедине, возможно, их серьезно недооценивают». Бекки Альберталли, Адам Силвера
***
Сколько прошло времени с того момента, и как долго он вот так сидел на столе, Юнги на эти вопросы не дал бы сейчас нормальных ответов. Когда его с осторожностью подняли над полом, зацепившись пальцами под коленками, старший уже начал постепенно возвращаться в себя, сначала обратил внимание на яркий свет, все это время горящий в кухне, но остававшийся до определённого момента Х, вынужденно приглушенным в силу его «выпаданий» в состояниях сознания. Следующим, на что Юнги обратил свое приходящее к нормальному состоянию внимание, были крепкие руки, которые бережно, но сильно придерживали столь худое тело на себе — Гук. Гук? Значит ли это, что ему в одиночке пришлось бороться со своей истерией, и он сам справился? Просто невероятно, даже здесь Чон оказался сильнее старшего. Подумать только. Как он смог донести себе через такую проблему, что другому человеку тоже нужна помощь. Что если они друг другу не помогут, тогда кто? Ведь только они друг у друга и есть. Неплохо было бы узнать про полный образ действий Гука, но это может и подождать. Юнги довелось подумать об этом ранее и он точно был уверен, что психика младшего не могла так просто дать такой сбой, нет, точно нет, не из-за их разговора. У Гука не тот типаж, ещё та закалка — таких не легко сломить, они прекрасно управляются в методиках Рида и Инбау, при проведении допросов, и после умудряются выходить с минимальным причинением вреда для свого собственного подсознания. Такие люди умеют быстро переключаться в стрессовых ситуациях, а что ещё важнее — после тяжёлых моментов они лишь раскрываются по-новому, там где уже просто невозможно взять ситуацию в свои руки, когда с ними начинают играть охотники, а они являются добычей — обтесали камень, проверили на исправность свою броню, сняли всё поверхностное напыление альтруиста и оставили свою голову чистой, никаких лишних мыслей, полнейшая собранность и готовность в быстром порядке меняться ролями — теперь они здесь охотники. Такие, как Чон, не реагируют на слова, которые несут в себе определённую провокацию или прямую агрессию. Также, что может быть интересно узнать, связь между разумом и телом у таких соответствует холодному расчёту — этому их тоже обучают, далеко не мягкими методами и поглаживаниями по голове. Никакой личной выгоды, чувств, эмоций, лишь один голый расчёт с холодным спокойствием — идеальный фактор, выходящий за пределы человеческого подсознания. Юнги, вот, никогда не забудет тот день, когда он упросил Гука взять его на одну из боевых подготовок военной полиции, на которой тот был одним из многих, кто курировал весь процесс. Старшему все время казалось, что на полигон выставили роботов, никак на людей. И что его брат был одним из них. Как бы он не пытался привлечь внимание, как бы не улыбался Гуку, чтобы увидеть хоть секундное узнавание, получить улыбку глазами — Гук оказался слишком профессионалом в своём деле: полная собранность, острый взгляд, внимательность к своей группе. За 8 часов всего действия, он подходил к Юнги от силы 3 раза, и то, чтобы перевести его в безопасную зону, когда считал какую-то часть территории недостаточно защищённой, брал под локоть, касаясь отстраненно, по-деловому. Гуку была отведена роль с контролем своей группы, а это 18 человек — они отрабатывали систему крепления Молле. Дабы усложнить своей группе процесс запоминания и быстрого реагирования, Гук раздал каждому указание на индивидуальный подбор обвеса под конкретно поставленные цели. Для этого он выдал такие вещи: плитоноски, трёхдневные рюкзаки, штурмовые рюкзаки, кому-то достались простые куртка и карго. Целью было научить бойца быстро подбирать и располагать обвес под снаряжение в удобном для них месте, так как ячейки с креплением могут размещаться на открытой поверхности. Юнги мало что слышал и не особо то и видел — Гук не позволял ему приближаться к полигону, держал на обочине возле припаркованных внедорожников. Но даже с такого дальнего расстояния, старший обратил внимание на то, как быстро и ловко его брат перемещается от одного бойца к другому, заменяя одну ячейку на другую, а там и третью. Иногда Чону приходилось обьяснять ещё и соседней группе оружейную механику, она, находясь в 30 метрах от группы Гука, изучала работу ударно-спускового механизма и его воздействие на холостой патрон. Но это происходило лишь тогда, когда к нему напрямую обращались, сам он не вмешивался. Сказать, что Юнги был восхищён, это ничего не сказать. На Гука смотрели с уважением, его навыки поражали всех, кто с ним как-то взаимодействовал. На обратной дороге, когда Гуку пришлось везти Юнги к ним домой, а самому ещё ехать назад в Академию — проверять на наличие травм свою группу, между братьями повисла гробовая тишина. Старший боялся что-то говорить или спрашивать, там, на полигоне, Гук был совершенно другим человеком, и в машине ничего не изменилось — он оставался в таком же расположении духа и с режущим взглядом. И лишь подьехав под самые двери подьезда, заговорил. Юнги прекрасно запомнил этот сдержанный, ровный тон. Младший был отнюдь не доволен проявлением жалости к его группе со стороны Юнги, он сказал, что лишь в состоянии такого прессинга чувства могут обостряться у будущих бойцов. Только заставив чувствовать угрозу жизни и погрузив в состояние войны, можно добиться реальных результатов от них. И после припечатал того ещё одной фразой, чтобы больше не лез в это дело, если уж обладает тонкокожестью. Да старшему и самому не хотелось больше ничего подобного видеть, слышать и находиться в таких местах, где напряжение сгустилось до такой степени, что, казалось, пробить его можно только теми тяжёлыми машинами, о грязные бока которых он вымазал свою одежду. С того момента Юнги для себя решил, что лучше он будет знать того брата, который смотрит на него с теплом и обожанием во взгляде, который каждый раз обнимает с такой осторожностью, ну точно сломать что-то боится или повредить. Эта сторона Чона, где он успокаивает старшего ласковыми поглаживаниями спины и шеи, во всем уступает той, которую Юнги, к его сожалению, увидел. Нет уж, он не желает знать того брата, ему нравиться Гук таким, какой он лишь с ним. Юнги вздрогнул — снова ушёл беспробудно в мысли, ощутив слабое прикосновение в районе своей шеи. Это не просто жест, для них он несёт свое значение, является любимым и у Юнги и у Гука, имеет известную только двоим коннотацию. Ты в порядке? Я волнуюсь. Посмотри на меня — голосом Гука в голове, вот что считывает Юнги в нем. Юнги не смотрит — для этого нужно поднять голову, видит только себя сидящим на том самом диване, где неизвестно сколько минут назад находился младший, видит и брата, в этот раз стоящего перед ним. И вся эта «картина» со стороны, будто он сторонний наблюдатель, случайно забредший на кухню. И вот только говорить ему, чтобы уходил, быстро уносил ноги, и больше никогда не появлялся в этом месте, ибо и до него доберётся эта безнадёжность, сдавит своими пальцами подавленность и нежно накроет плечи в обьятиях дама по имени непоправимость. Еще одно прикосновение. Ты меня волнуешь, обрати же на меня внимание! — так и не озвученное, но хорошо передалось настойчивостью в нажиме пальцев Гука на плечи. Тут уже и Юнги пришлось задрать голову и взглянуть на брата. Тот, как оказалось, все это время смотрел на старшего, придерживая вторую руку на затылке, видимо, ему это простое движение давалось нелегко — порезы напоминали о себе; взгляд сверху вниз, но какой-то пустой и отсутсвующий. Его можно назвать уклоняющимся. Гук не сразу понял, что Юнги вот уже несколько минут, как обратил внимание, смотрит, как тот и хотел. — Что-то произошло? — старшему смешно задавать этот вопрос, ведь и сейчас это «что-то» происходит, но он надеется, что Гук правильно истолковал его слова. Что конкретно у тебя произошло? И случилось ли это в тот момент, когда я ничего не понимал и замечал? — Да. От Гука сипло сказано лишь одно слово, а после продолжение безмолвия. Юнги его не торопит, он замечает то, как брат что-то же хочет произнести, но опасения ему не дают это сделать. И что-то ещё вместе с ними. Скепсис к самому себе? Но Гук никогда не следовал скептицизму. — Это было как видение… Нет, не оно, как обрывок из моих воспоминаний-фотовспышек. Но, — глаза в глаза, — что если это была конфабуляция, все было таким смазанным, это ведь могло быть просто ложное воспоминание, скажи мне, Юнги, ведь могло. — Для начала расскажи мне, о чем ты, Гук. И прекрати так дёргать головой, ты будто не в себе. Что это было за место и что ты видел, ты был в нем ранее? — старший всеми правдами не хочет связывать то, что Чон без оружия, которое он все время носил с собой, с его беспокойным блеском в глазах. — Я не знаю! Это было будто и не со мной, но там точно был я. Я собирался выходить с какой-то комнаты, мне кажется, раньше я был там, но я не уверен. Это был вроде как бар, или клуб. А после… после я зачем-то немного повернулся, там были мужские туфли, слегка выглядывали из-за стола. На этом все оборвалась, — Гуку хоть легче стало, держать это в себе все эти минуты было несносно. — Ты… — Юнги и не знал, что у него перехватило дыхание, пока не заговорил. — Абсолютно больше ничего не помнишь, я имею в виду то, как ты оказался в том месте, или как его покидал? Подожди, ты был под чем-то! Чон Гук. Ты был под чем-то, сучий сын, одумайся! — Гуку пришлось отступить, он никак не ожидал такого тона и уж тем более ругательства со стороны старшего. Руки на автоматизме сами потянулись ласкать и успокоить, как всегда. Они бы и проделали этот торный путь к любимым действиям, но встретились с отчаянным отпором. — Не лезь ко мне! И слушай меня внимательно! — Брат. Юн… — Закройся, просто закройся, и начни уже слушать. Встань так, чтобы я тебя видел, — оказывается, Юнги тоже имеет общее с отцом, а не только все мягкое от матери. У Гука это острый, отпугивающий от себя взгляд, а у Юнги — тон, который после себя оставляет кучу неприятных мурашек по коже. — Я тебя внимательно слышу, — Чон и не знал, что Юнги может властно себя вести, такой брат будит неуместное сейчас возбуждение, приводит в восторг. Вот мало ему было кинков, связанных со старшим, тот ещё плюсанул ко всему в придачу. — Конечно ты слышишь, только попробуй этого не сделать. Где оружие и где ты ещё успел побывать в таком состоянии? И последнее, не перебивай меня! Ты больше никогда, никогда и ещё раз никогда, начиная с этого момента не примешь никакую дурь. Я не хочу лишиться единственного родного для меня человека, — Юнги в своём бессилии так слаб, он и не заметил, как начал ударять сжатым кулаком по обивке дивана. — Пожалуйста, Гук, я надеюсь, что мы друг друга услышали. — Мы услышали друг друга, — сжало в груди так, что и говорить невозможно. Гук не силен в словах, ему проще все выразить в действиях. Что он сейчас и делает. Присесть на колени перед Юнги и крепко прижать к себе, заняло меньше 10 секунд по времени. А вот на то, чтобы дождаться, пока брат подпустит к себе, ушло намного больше нервов, но в конце Юнги капитулировал. А нужно было только по неосторожности задеть шею младшему и увидеть его сцепленные от боли зубы. И все. Злости как и не было. Да и не место ей тут рядом с ними, рядом с родным человеком. — Прости меня, мой родной, прошу, такого больше не повторится, если ты будешь рядом со мной постоянно, то мне и не придётся больше убегать из этой реальности. Если ты рядом, то жестокая действительность для меня больше не страшна, — последние слова Гука утонули в шепоте, а тот окончательно заглушили хрупкие ключицы старшего. — Если ты не будешь больше себя мучить, наносить себе повреждения разными возможными способами, если для того, чтобы это, — Юнги обхватил предплечье Гука, покрытое шрамами и царапинами, и осторожно провел подушечкой большого пальца по нем, — прекратилось, тебе требуется моё постоянное присутствие рядом, то пусть будет так. Я рядом. — Юнги прикрыл веки, натянув невеселую улыбку. Как же хорошо, что младший её не видел, она передала все бессилие, которое только имелось в Юнги, перед их отношениями, перед взаимодействием, в которое он отныне был втянут: носить теперь в себе всю ненормальность чувств, этих дисфункциональных отношений и нездоровой зависимости брата. Гук буквально поднял белый флаг, сдал все позиции и выдал то, что так долго и крепко пребывало в нем, столько держал и носил возле сердца, чтобы ни за что не узнал, лишь бы не заразить этим помешательством. Но брат узнал. Вот и узнал все. А Чон? А он попросту признал себя побежденным.****
— Давай ещё раз. Мы сошлись на том, что у тебя было ложное воспоминание, и оно вполне могло примешаться ко всему происходящему накануне. Так, Гук? — голос у Юнги куда бодрее, но нотки усталости никуда не делись, их лишь прибавилось после продолжительного ночного разговора с младшим. Но усталость эта была приятной, растекалась по телу лёгкой истомой. Братья в этот момент уже переместились на балкон, заварив по кружке какао и разместились на удобных креслах-мешках, которые они давно перевезли с родительского дома. Оба сошлись на том, что лучшим решением будет сменить обстановку в доме и покинуть место на котором произошли самые большие и горькие для них происшествия. И действительно помогло. Юнги это смело может говорить про себя, но и на счёт Гука сомнений не остаётся никаких, достаточно только взглянуть на него и оценить общее состояние покоя: расслабленный, как притаившийся хищник, с лёгким прищуром во взгляде и мягкой улыбкой, сидит и передает свое спокойствие Юнги поглаживаниями острых коленок через плед — старший со свойственной ему осторожностью положил ноги на крепкие бедра брата. — Не так. Но пока я не разберусь с тем, что правда произошло — думай именно так. Мне не нужны твои переживания, иначе мне будет сложнее со всем разобраться. Морально тяжело это, — одну свою руку парень оставляет в районе голени брата, а вторую прикладывает к щеке, и сколько же нежности в этом жесте, сколько осторожности в лёгких касаниях. Но Гук все же решает закончить свою реплику, — тяжело, когда эти глаза не ясные, — нежная улыбка наконец-то занимает свое законное место на лице младшего, когда он проводит большим пальцем по ресницам Юнги, — тот по-кошачьи жмурится, — тяжело, когда это лицо хмурится, — два лёгких щелчка по едва заметной межбровной морщине старшего, — и когда эти губы. — И тишина. Гук подвисает, так и не исполнив желание пальцев, которые так ждали прикосновения к нежным губам. Юнги от него не отстал в этом — его заворожило, заинтересовало столь трепетное отношение к нему. Ну как же сладко тот ораторствовал. Но как и в любом другом шаблонном романе — в их идиллию галопом ворвался дверной звонок. — Кто это может быть, Гук? Может, не иди, — в глазах Юнги за малые секунды поселился настоящий страх. Его ужалило неприятное предчувствие. А если это… Гук ничего не ответил. Даже не возразил, чтобы как-то разуверить старшего. Молча поднялся, и с такой же тишиной покинул лоджию. Напряжение сгущалось с каждым чётким, рассчитанным шагом младшего к двери и неуверенным, мелко семенящим сзади старшим. То самое противное по ощущениям предчувствие теперь посетило и Гука. Внешне, правда, оно никак на том не отразилось, но Юнги уловил в последнем брошенном на него взгляде полную решимость, перед тем, как Гук распахнул двери. Гук был готов ко всему, в том числе к самому худшему. После того как человек произнёс свою первую фразу, Юнги оглох к следующим репликам, которые выговаривала эта тень. Последним, что старший услышал и разобрал чётко была едко брошенная фраза, обращенная напрямую к его брату: — Хотел лично посмотреть в глаза убийце.
