Очень голубой джин из золотой лампы

«Слишком ли глупо будет звучать, что мне выдали зарплату в обанкротившемся магазинчике продуктами? Ох, о чем ты вообще думаешь ?». Хосоку не свойственна боязнь или страх неизвестности. Но существо парящее перед ним и правда устрашающе скребется в подсознании и оседает где-то совсем глубоко внутри персоны таким мягким и покорным «господин». Не то чтобы Чон любил власть или провозглашение себя богом на фоне холопов, но откровенное и прожигающее восхищение с голубых губ невыносимо приятно щипало на подкорке холодного сердца. -Значит вы не лысые…и без желаний.., — парень смиренно выдыхает, откровенно пялясь на существо перед собой. Страх и любопытство, наслаждение и растерянность — всё смешивается в один неповторимый коктейль цвета чистого неба и скребется с тем самым «господин» куда-то в одну дверь глубины души парня... -Да, господин…как видите и не обязательно с черной бородой, -джин взгляда не поднимает, его щемит изнутри, как котенка, и росток непонятной нежности прорастает сквозь сердечко, чуть просвечивающее контуром снаружи голубого тела. В целом, как человек. Белые воздушные пряди, взбитые у основания и так смешно перетекающие от колебаний джина в воздухе, хрупкое и острое лицо, шея с кадыком, нервно покачивающимся в синей глотке. Дальше Хосока берет стыд такого знакомства пожиранием взгляда. -А имена вам дают? Или может вы по микроволнам понимаете, когда вас вызывают… -Ваше право, господин, дать мне имя. Свои мы не называем…это как-то сокровенно и неприлично, — существо ещё ниже склоняет голову под тяжестью смущения, пытаясь спрятать длинной челкой блестящие от восторга глаза, вот вот готовые проронить слезы. -Я могу дать имя? Ну это не так легко…знаешь, как звали моего кота в средней школе? Пушистая задница, и я не шучу…может тебя тоже так… -Пусть будет Агуст, вам же нравится это имя? -Агуст...Агуст, — кажется, росток давно уже охватил сердце и пробился сквозь фиалковую слоистую кожу, пробирая вздрагиванием всё парящее тело. «Из твоих уст это звучит совсем прекрасно. Не останавливайся, зови меня, я так хочу быть названным тобою так много раз». Хосок варит ночной кофе и валится с кружкой клубящейся вкуснятины прямо меж одеял и подушек. «Ручной» джин — до сих пор странно, непривычно, но до улыбки приятно. Мысль, кажется, добивает ту дверь внутрь самого сокровенного, заваливаясь и паря в разуме вместе с «господин», заставляя мозг затянуться дозой тошнотворного, сладкого счастья с голубой поволокой смущения. Ребенок стучит пятками по одному из полушарий и юноше до боли в теле хочется так много спросить. -А летающие ковры, как самолёты… существуют? — звучит, как измотанная временем надоедливая загадка, что веселит Агуста, который видит в своем прекрасном господине столько души ребенка. -Ну может их все забрала Жасмин, этого нельзя исключать, но в нашем мире я ни одного не видел…да и зачем, мы все летаем сами без заводных, мохнатых полотнищ с движущимися золотыми кисточками. -Ну да, вы же летаете, — Чон задумчиво закусывает губу, смоченную соевой пеной взбитого молока и совсем незаметно, секундой останавливается на оголенном торсе джина. Ему кажется, что это секунда, но мгновение уже даже не тянет на отговорку в минуту и Хосок мысленно сдаётся «мне бы не хватило и дня разглядеть тебя». Еле различимый силуэт ног отображается в голубом облаке. Острые и тонкие колени, широкие и округлые бёдра, точеная талия и столь выпирающие сахарные косточки таза. Хосок откровенно застывает. И в его мыслях сквозит ухмылка с опровержением. «И ты всё ещё убеждаешься себя, что этот момент бесстыдства тянется секунду? Признай невозможность и неотразимость существа перед собой…в целом, как человек…только намного прекраснее». Чону до застрявших в горле слов неудобно. Он лежит в постели, в то время как джин висит, словно картина, около, склонив голову. -А как вы спите? -В лампе, господин… её нужно достать из вашей сумки. -Из моей сумки? Я что ещё и вором заделался? Стоп, Агуст, ты из музея? Это ты поднимал подол платья репортерши в прямом эфире из зала с артефактами? , -Хосок невольно улыбнулся, усаживаясь удобнее и подкладывая подушку под локти на ноги. -Ну мне было интересно. Верны ли мои предположения…это из любопытства было. -Да я всегда знал, что она трансвестит, -Чон махнул ладонью, мол не беспокойся ни о чем. «Господин не хочет, чтобы я волновался» — Юнги моментом обрабатывает данную мысль и еле различимые голубые маленькие ступни начинают мельком подрагивать в воздухе, шевеля пальчиками. -И ты всегда будешь теперь со мной? «Если не убью». -А вы позволите мне, господин? , — джин шепчет себе под нос и теперь понимает ненависть Чимы к смущению. Оно загоняет в угол и лишает воздуха…надевая маску бабочек с чистым кислородом. -Присядь, Агуст, -Хосок хлопает пару раз по постели рядом, отпивая после кофе из стеклянной кружки. Джин тут же слушается, двигается с места и подплывает к указанному месту. Подгибает еле различимые голубые ноги набок, как русалка, и покорно склоняет голову, ладонями упираясь в худые ляжки. -Да, — тихое и совсем теплое, пропитанное благодарностью и ещё целым океаном всего. Нежности, влюбленности, искры радости… Хосоку не перечислить даже то, что сейчас плещется вокруг его сердца, напевая шелестящим шепотом древние руны. Наверно, заклинание приворота. И Чон начинает сомневаться в столь безграничной джиновой тактичности. Потому что осознает, что головой он потоплен давным-давно в голубой водоворот и неотразимость существа перед собой всё яснее в разуме, лёгких… -Ты кофе любишь? , — юноша жмурит глаза от расслабляющего кипятка и Юнги начинает любить всё к чему касаются эти губы. Нежную кремовую пену, коричневые терпкие капли, свет, облизывающий влагу бликами, белесый пар, оставленный после касания на краешке кружки. -Ох...я не знаю, мы питаемся эмоциями, энергетикой людей, -как только Чон раскрывает свои прекрасные глаза, джин вновь смиренно опускает голову, улавливая тихий вздох наслаждения и замирая. Росток совсем распоясался и давит корнями куда-то в лёгкие и Юнги, кажется, сейчас задохнется только от воображения своего господина. -Значит поэтому вам нужны хозяева? А что если джин выбрал себе человека, но тот его отвергает? — у Хосока во взгляде затуманенные дикие солнечные зайцы носятся. Коричневые и такие глубокие солнцем глаза приснятся сегодня джину. Он надеется на это. -Убивает… -Но вы же любите его, как тогда убиваете…через боль? -Ну мы влюбчивые до безрассудства и ранимые очень. О нас надо бережно заботиться, порой я убивал от любви, когда мой господин спал, так мягко шурша щекой о подушку. Я обнимал его всю ночь до самого рассвета, как плюшевого медвежонка…но под утро он стал прямо как я. Голубой… Мы не жестокие, просто очень ранимые и глубоководные в своем душевном тонком равновесии. Юноша шумно сглатывает кофейную пену, отмечая что она стала как-то грубее к горлу. Застревает и давит на глотку. После с опаской поглядывает на подушку и мягко улыбается джину. -Может не будем всю ночь сегодня спать? У меня много всяких фильмов накачено... «Неужели мой план срабатывает так превосходно?»- джин тоже улыбается, поднимая глаза. Впервые. На своего господина. -Ох боже,- спустя долгое мгновение шепчет Хосок, стуча кулаком по сердцу,-закололо что-то, подожди пожалуйста,- Чон встаёт с кровати, пробегая по ковру, мокрым следам от собственных стоп, скрываясь в ванной. -Моя напуганная прелесть,-шепчет Агуст, рассматривая отражение в вытянутом зеркале спальни напротив. Капли звонко оседают на стекло, а пальцы касаются мокрой кожи. Джину не нужно смотреть, он слышит лучше многих в этом людском мире. Юнги покидает белое мягкое одеяло, скользя аккуратно по комнате. Он находит разбитую вазу с цветами, невольно представляя господина в сухих лепестках с осколком в зубах, такого горячего, под солнечной россыпью золотых лучей. Открывает шкаф, трепетно проходясь ладонью по висящим аккуратным рубашкам. Находит голубую, полупрозрачную блузу с широкими длинными рукавами и прикладывает к себе, отмечая что в ней поместятся два сочных румяных Чимина или три костлявых Тэхена. А потом он распахивает вторую дверцу. Платья в цветочек, светлые юбки, короткие топы, рваные узкие джинсы с пришитыми жемчужными розоватыми бусинами. И глаза Юнги загораются электрическими искрами. -Агуст, всё в порядке? Свет почему-то вырубили, иди сюда, где ты? — Хосок обеспокоенно зовёт джина, раскрывая ванную комнату с ползущим в воздухе горячим паром, мокрым и густым. «Я здесь, мой господин». Джин бесшумно подлетает за спину Хосока. Наблюдая за позвонками, голубоватой в темноте кожей и коротким подстриженным затылком. На Чоне штаны до щиколоток. Юнги так хочется стянуть с этих худых длинных ног каждую штанину. Он приближается к хозяину ближе, совсем в нескольких миллиметрах. Просто слушает сбитое дыхание и капли, что шелестят, сползая по длинной шее. «Люди так долго привыкают к темноте, так прекрасно-беззащитны». Джины не дышат воздухом, им нехватка кислорода не знакома, но сейчас Юнги бы хотел задохнуться запахом Хосока, затянуться и навечно оставить пряный воздух в окаменевших от боли лёгких. Это аромат уюта сухих цветов и солнечного сладкого поцелуя, ещё терпкой лаванды с одежды и спелой кисловатой вишни, которую Хосок ел на обед, горячей воды и клубничной зубной пасты, мыла и пыльного тротуара. Джин находит всё больше сокровищ внутри и понимает, что никакие гробницы, где он жил, не сравнятся с его прелестью. Холодные голубые ладони прикасаются к плечу. Чона ведёт, как от холодного ветра, мурашками и вздохом с губ. Юнги хочет губами каждый миллиметр попробовать, как гурман рассудить, долго так, в уединении и царственном покое. Он не отказывает желанию. Уста скользят кратко по хребту, как дразнясь. После оставляя ощутимый поцелуй меж острых лопаток. «Футболка ни к черту». Хосок, как солнце. Хочется зажмуриться и просто греться, ощущать как лучи лезут куда-то в глубину и касаются объятиями ледяных осколков, как кожа начинает светиться и кандалы падают с ног, так давящих на стопы рутиной. Хосок, как солнце и Юнги так хочется зажмуриться. Так хочется прижать и теплом внутри насладиться. Так хочется погрузиться в бесконечный омут блистающих красок и тихого смеха. -Агуст, ты плачешь? И правда. Юнги пугается. По подтянутым щекам стекают соленые капли. Но так у джинов не должно… -Иди ко мне, мой джин. «Мой джин…его джин, господин меня..принял?» Чон разворачивается сам, лицом к голубому существу. В темноте лишь горят глаза. Черные. С белой и золотой поволокой, пару Вселенными и миллиардами огненных звезд. Весь джин, как воспламененная звезда. Светится и проникает теплотой на подкорке. -Что случилось? Тебе страшно? Хочешь мы найдем свечи, будет светло, -Хосок улыбается так по-доброму просто. «И теперь мне так стало светло». -Я хочу те… -бьющиеся о друг друга ключи заглушают Юнги, и в дверном проёме скрипит металл, -..бя. Хосок не слышит. Не слушает. В квартиру заползает девушка, походя на привидение с болтающимися черными волосами перед лицом. Коленки, на слух, больно бьются о дерево пола и многострадальные ключи скребут неприятно по ушам. -Оппа, ты меня ждал? — запах крепкого алкоголя режет слизистую носа. Хосок не чувствует больше холода меж ладоней или мокрых следов, сползающих по собственным рукам. Пустота. -Мису, почему ты так поздно да ещё и пьяная?! , -зол. Очень зол. Если бы это была вселенная мультфильма, то из ушей бы непременно заклубился сероватый пар. -Ой нееет, о чём ты. Я в абсолютной норме, — девушка падает на пол лицом, прижимаясь щекой к дереву, — щас только пыль протру и сразу спаааать. -Ким Мису, встань сейчас же! , -Хосок испепеляет, пугает, завораживает. Юнги нравится эта агрессия в энергетике. Юнги определенно нравится Хосок.

***

Слюна и желчь скапливаются сгустками на розовых губах, Чон держит волосы, поглаживая по вздрагивающей спине любимую. Что-то неразборчиво шепчет и настраивает попутно воду в кране. Умывает. Относит на руках в спальню. -Подушка холодная, — бурчит Мису, еле шевеля губами. «Ну да, на нее не легли вовремя, не положили под спину своему парню, не сделали массаж, опираясь коленками» — думает юноша. -Сейчас нагреется, -говорит Хосок и упорно пытается не замечать грозного сопения из золотой лампы, дребезжащей крышечкой и вздрагивающей от внутренних движений. «Ну нахер» Из окна обдувает ночным, звездным, свежим, затягивающим, даже загадочным от чего-то, воздухом. Хосок открывает банановое молоко и по кухне, залитой лунным свечением, криками и тенями кроликов, лепящих рисовые пирожки, раздаются хлесткие звуки жидкости о трубочку и звонкое сглатывание, шелест языка по нижней губе. Хосок просто стоит так, наслаждаясь «тишиной». Упорно пропуская мимо скрипы из золотой лампы.