Очень голубой джин из золотой лампы

Луна, опоясанная пламенем, крошащаяся лавой, подтеками янтаря. Она яро пышет светом звездных частиц, заходясь в криках, несущихся в ветрах. Усыпающая мир сновидениями и призраками, что накрывают глаза, размывая картинку от яркости и безумства пылающей голубой груди и жмущих счастьем полупрозрачных ребер. Джин не спит. Бездумно опирается локтем о золотую стенку лампы, вычерчивая в голове виселицу раз за разом. Это впервые. Но виселица для него самого. Хосок никогда и никого не любил до бабочек меж костей или жуков в желудке. Юнги никогда не задумывался над видами убийств. Обычно руки всё сами делали. Теперь джин отчётливо видит  апокалипсис его древней пыльной жизни. И имя этого всадника будет звучать не иначе, как… -Хосок Вообще Мин ночи обожает. Тот холод, лезущий меж ватных волос, и приглушённый свет фонарей, путающихся где-то меж низких грифельных облаков. Все самые жестокие и знаменитые убийства происходили ночью. -И в эту копилку отправится ещё одно. Не то чтобы голубое существо было склонно к мыслям о высоком и прекрасном. Не то чтобы Юнги вроде когда-то думал о предпочтениях. Ему было некогда. Жизнь всегда кипела, почему она остановилась сейчас. -Солнце затмившее сон жизни? Поэтичненькая записка выходит, -Мин улыбается до онемения блеклых десен, после прикладывая ладони к шее и сгибая пальцы. Вот черт, — подушечки проходят сквозь небесный туман, щекоча позвонки в глубине. Виселица отпадает… Резная крышечка отрывается со скрежетом от лампы, выпуская джина наружу. -Ну почему ты такой..., -он смотрит на спящего Хосока, протягивая руку к подтянутой скуле, — такой глупый и… так глубоко во мне. Почему не даёшь себя выскребсти…я должен был соблазнить тебя первым. Мису от звонкого шёпота переворачиваться с живота на спину, невольно бормоча звуки, будто ответ Агусту. Он конечно ничего не понимает из сказанного, зато одна мысль уж точно затаивается в подсознании. «Этот человек лишь мой».

***

Сидел ли он у кровати до рассвета? Нет…он ведь летает, а не сидит. Джин подумал о том, как бы глупо звучал подобный рассказ. Но подобные шутки точно бы оценил один ванильный розовый джин с торчащей сковородой из зада. «Какие странные фетиши всё же у этих возрастных детей. Если бы они нашли себе господинов, а не друг друга, то в мире появилось, как минимум на две красные комнаты с кандалами больше». Джин обдумывает ещё один странный факт, оглядывая нагое тело Хосока. «Господину нравятся воздушные ночные ванны после горячего душа. Но ещё больше они нравятся мне». Белое одеяло путается меж ступней и длинных пальцев. Чон лежит на боку, одно бедро пряча под ненавистной и такой лишней светлой тканью, опираясь вторым коленом в мягкий матрас. Джин конечно не проверял его комфорт, но уверен, что матрас с Хосоком будет прекрасен везде одинаково. Мышцы груди перекатываются от тихого дыхания, торс продолжает напрягаться, собирая кубик Рубика помноженный на 6, напрягая и Юнги в том числе. Очень напрягая. Коричневые ореолы летят темными дырами где-то в самом извращённом сне, и капли невольно ползут там же, лопаясь о розовые бусины. С таким сном джин не против лечь прямо сейчас обратно в лампу. Солнце медленно ползло по ступням, облизывая щиколотки, икры, подтянутые ягодицы и позвонки, залегая меж ключиц голубой тенью. Голубой тенью от ладони джина. Просто голубой ладонью джина. Просто умирающего в конвульсиях так-то вообще невлюбленного Юнги. Горячо. Впервые он чувствует температуру. Хотя может это воображение или жар тела, парящего над спящим человеком. Самым прекрасным, по словам Агуста. Голубая ладонь долго скользит по ключице Чона, пальцы подрагивают от нервных импульсов, клетки умирают одна за другой. Джин взвинчен и помешан. И очень странно, что на человеке. По рассказам многих старших прислужников истинные чувства джины могут испытывать только к своему роду. Видимо Юнги где-то в закоулках души человек. И видимо явно не по девочкам. Солнце движется, хлещет по сторонам, сияет и сочится в мир. Таким теплым, нежным, мягким и удушающим кажется свет, скользящий по коже человеческой, которую готов джин содрать и лампу изнутри ей украсить. Нарезать ленты из нее и фенечки до конца дней своих плести, упиваясь любимым запахом постели Чона. Агуст поворачивает голову под шелест подушки Мису, оглядывая насмешливо девушку. Половина ее тела сползла на пол и лишь закинутая на матрас нога мешала полностью очутиться внизу. Джин что-то долго обдумывает после широко-широко улыбаясь, напоминая скалящегося котенка.

***

Тихое перешептывание птиц, облаков и ветра. Солнце звенит о гладь стекла, прикладываясь горячими лучами к раме. Утренняя дымка ленивости окутывает тело и слезы от яркости скапливаются в уголках глаз. Непосильная тяжесть сухого воздуха наваливается на грудь и щеки, так хочется открыть окно, запустить мелодию улицы и скрипы уставших фонарей. Хосок лежит, взвешивая желание дышать и нежелание вставать. Долгие споры в голове прерываются звонким всплеском воды, от чего Чон резко открывает глаза. Через расплывчатую поволоку сна Хосок находит джина. Тот сидит за прикроватной тумбочкой, обхватывая пальцами одной руки стакан с водой, приготовленный вчера заботливо для Мису. Чон наблюдает за интересной картиной: девушка нервно дёргает ладонью, пытаясь найти заветное стекло с живительной влагой, пока ручки шаловливого голубого облака двигают стакан, уворачиваясь от попыток Мису. Чон наблюдает за интересной картиной, обдумывая что-то заспанными шестерёнками, пока осознание медленно закрадывается в голову. «Мису знать не должна о джине». Осознание приходит в тот момент, когда Агуст медленно перемещается над телом несчастной и переворачивает стакан с водой. -Ой, -слетает наигранно с синеватых губ мифического существа, — какой же я неуклюжий! — джин смотрит Хосоку в самую душу, злобно хихикая эхом меж перепонок. Звонкий крик равняется пощечине. Хосок немедленно поднимается с подушки, окунаясь лицом в голубую пыль. Мису хлопает ресницами, пронизанными смачными голубыми бусинами воды. Раскрытые влажные губы холодит воздух, часто-часто набираемый в лёгкие. Волосы путаются в солнечном свете, соскальзывают с подрагивающих плечей. -Д.доброго утречка, милая, -замерев, словно тонкий хрусталь, шепчет Чон. Глаза тревожно вглядываются в лицо девушки напротив, натыкаясь на отражение джина в зрачках. Улыбающегося джина. Улыбающегося джина, который гладит ногу Мису маленькими голубыми ладошками. -Как египетская кошка, гладкая такая, — Агуст весело стрекочет свои мысли, продолжая ритуал под кодовым названием «довести хозяина до ручки за секунду без смс и регистрации». Глаз Хосока не то чтобы дёргался. Истеричный тремор ресниц — более подходящая формулировка. -Хосок…обещаю, что больше пить не буду, -девушка успевает рассмотреть синеватое облако, что растворяется в вышине потолка. Вытирает тыльной стороной ладони горькие капли воды с лекарством от похмелья и непонимающе улыбается, вглядываясь в лицо парня. Ты чего? Привидение увидел или я настолько пострашнела за ночь? — девушка пальцами обхватывает запястье Хосока, оставляя лёгкий поцелуй поверх пульсирующих вен. Расслабься, Чони, просто опрокинула на себя стакан, ничего же страшного не произошло. Мису скрывается за дверью в ванную, а Хосок валится в ворох подушек, расслабленно выдыхая тяжёлый воздух. Часы приглушённо стреляют  бегущие секунды меж мыслей. Хосок не знает сколько он так лежит, закрыв глаза, упираясь во внутреннее я. Через стену шумит вода в кране. Мису наверняка просто стоит перед зеркалом, пялясь в пустоту собственных зрачков, грея тонкие пальцы под горячей проточной струёй. -Никакой с ней экономии, — хрипит Чон, внезапно улыбаясь. Всё же удивительно насколько хорошо они друг друга знают. -Хосок, а где рыбки из аквариума? Неужели ты всё же продал их людям, которые не пропадают весь день со студентами и их дипломами? , — кричит девушка в приоткрытую дверь. Аквариум стоял на стеклянном столике в коридоре. В прозрачном шаре пестрили две гуппи, мирно отбывая срок декорации и изредка выпрыгивая на стол в надежде побега. Чон распахнул глаза, что тут же заслезились от слишком ярких жёлтых лучей, приподнимая голову над убежищем из скомканных подушек. Рыбки и правда не плавали больше в голубоватом аквариуме. Только водоросли сверкали изумрудными нитками под утренним солнцем, зарываясь основанием в блестящие грифельные камушки. И только непонятное дребезжание глуховато отражалось из лампы. -Агуст, выходи, — шепчет Чон, всматриваясь в открывающийся антикварный сосуд. Джин шустро двигая щеками, склоняет голову перед господином, паря над кроватью. -Что ты ешь? Агуст поднимает глаза на хозяина, просовывая между изящных губ искрящийся чешуей хвост. -Я и тебе оставил, пожаренная на кухне, — неразборчиво тянет Агуст, прищуривая глаза в наслаждении от сырой плоти на клычках. Гуппи такие мелкие у тебя, что я совсем не наелся! Покорми...меня, господин, — джин взгляда не отводит, фиалковое поле смущения цветет на периферии, а зрачки хищно сужаются в щелки, — хозяин, я гоолоден. Джин к Хосоку подкрадывается, как на добычу смотрит. Роняет тело обратно на мягкие залежи и позволяет себе задержаться на голом теле больше двух секунд. Затем приподнимается с человеческой груди и руками шарит по бёдрам, пальцами прокатываясь по внутренним поверхностям. Чона разрывают на части ангелы, и симфония неба струится вместо понимания и осознания. Он колени раздвигает и джина в них затем смыкает, тянется к голубому нежному лицу, выдыхая в пыльноватые губы хриплый стон. -Хосок, давай поменяем цветы, рядом открылась отличная лав...ка, — Мису замирает в ступоре перед их кроватью. Её недавний глюк перерос в целое существо, ростом почти с человека и сейчас щупает её парня, её стонущего парня. На приведений потянуло? — девушка, прячет кулачки за спиной, издевательски нависая над кроватью. Глаза поблескивают от соленой пелены и губы сами рефлекторно сжимаются в кровавую полоску. Хосок расслабленно поднимает веки, вглядываясь в узкие кошачьи зрачки джина напротив. «Эта дикость обворожительна». Выдыхает шумно воздух и тянет ладонь к Мису, поглаживая мягко по колену. -Садись и послушай. Это джин, он выбрал меня хозяином. Живёт в лампе, — Хосок готов всё выложить и вину свою тоже признать только бы вновь к Агусту прижаться и холод пыльного воздуха на устах слизать. Он признается прежде всего сам себе. Только вот Мису не сердится. Молча встаёт, доставая чемодан с верхней полки шкафа. -Хорошо. Знаешь я даже рада, что ты сам закончил всё это. Только скажи когда последний раз ты был искренен ко мне? Трепетно целовал или рассказывал о всякой ерунде с чашкой кофе в руках? Мы перегорели уже давно. Ты это и сам знаешь, но зачем тогда пытался сохранить наши отношения? -Я всегда был искренен к тебе, каждую секунду. Мису, ты стала моей привычкой, неотложной истинной в жизни. Но…тебе ведь нужно большее, так? Я не смогу тебе посвятить всю страсть, что хлещется в энергии моего тела, и даже понимая это, но удерживая тебя рядом, мне просто было спокойно. Эгоистично. Надеюсь, ты будешь по-настоящему счастлива. Ключ девушки последний раз звякнул в замке двери, тихие шаги, писк кнопки лифта, шепот «прощай, Чони» и тишина. -Ушла! — джин всплыл к потолку, излучая своим существом всю радость, на которую только способен. Ладони ловили воздух, когда он кружился юлой под куполом кровати, и клычки отливали серебром от широкой улыбки. Выглядело это забавно и до ужаса сладко. Удивительно. Хосоку очень нравится. Нравится смотреть на эту улыбку, уносящую в сплошную липкую патоку конфет и чистых кремовых лугов с карамельными бусинами вместо цветов. Хосоку нравится всё, что связано с Агустом…его джином. Фантазии равные самому ужасному сну стоматолога прервал щелчок длинных и изящных голубых пальцев перед носом. -Господин, почему ты плачешь? Чон касается солёной капли кончиком пальца, ощущая холод собственной слезы. Растерянно кидает взгляд на Агуста, утопая в зрачках, где все изломы собственной души раскрываются и находятся. Джин гладит по щеке так аккуратно Хосока, потряхивая кистью от неподдельного восторга и удовольствия. Оставляет поцелуй на мягкой скуле, где две слезинки мирно ползли, готовые слиться в одну и сорваться куда-то вниз. -Не знаю, джин, -Хосока душит изнутри родное нутро, и эмоции ощущаются давлением между гланд. Наверно, это всё слишком для меня… Мису слишком неожиданно ушла, ты…слишком неожиданно стал любим мною, Агуст. Мой джин, можно загадать единственное желание?

***

Хосок петь то не умеет, но мелодия греет внутри и расцветает сама на связках. Заплетается и вьется, словно мороз по стеклам шарит узорами и завораживает, отвлекая от всего. Он поет. Так тихо и надрывно. Мелодия из детства. Может быть колыбель. Просто возникает и струится из самого сердца. Голос дрожит и срывается. И появляется из-за спины облаком голубая фигура. -Мне страшно, этого никто раньше не делал… Хосок, я не уверен, что смогу. Чон мягко взглядом бродит по летающей фигуре, косточки запечатывает в списке самых опасный фетишей. Миф из голубой пыли весь его, голову склоняет и котёнком напрашивается на ласку, такой покорный и до мурашек прекрасный. Хосоку хватит одной этой мысли, чтоб прочувствовать все круги наслаждения, срываясь тихим «Агуст» в тяжесть взмокшего воздуха. -Иди сюда, — юноша ладони нежно раскрывает, губами расплываясь в бесконечно уютной улыбке, — ты самый бесстрашный джин из всех, что я знаю -Но ведь ты знаешь только меня, я единственный джин на твоём веку. -Что-то ты разболтался, успокоился уже? -весело стрекочет Хосок, щёлкая джина по ребру, и получая несмелое «дурак» в ответ. -Если что-то пойдет не так, я хочу, чтоб ты знал мое имя, данное при рождении. Господин, ты тот, кого я искал. И лишь тебе я хочу раскрыть эту самую сокровенную тайну джинов. Моё имя. -Юнги, -шепчет мелодично Хосок, прерывая речь голубого создания. -Ты читаешь мысли? -Ты разговариваешь во сне и ведёшь сам с собой беседы, прямо как на приеме у психолога. Только и психолог и пациент — это ты. Такой забавный, -Агуст совсем окунается в краску, прикрывая от пламени щек и веки. -Чувствуешь меня? — Хосок целует раскрытую воздушную ладонь Юнги, двигаясь по синеватым венам тёплыми сухими губами. -Д.да, чувствую! — Агуст готов разрыдаться, первые ощущения реального тепла от любимого господина. Первая искренняя забота и обожание, отражающееся в ударах сердца человека. Я исполню твое желание, господин. Джин в последний раз заглядывает за купол длинных ресниц Хосока, после зашторивает окна, приступая к ритуалу.   «Ради тебя, я готов стать человеком». Синие сферы вспыхивают в груди джина, растягиваясь звёздами по венам, перетекая на шею и щеки. Золотые крупицы открываются под ребрами, и красное пламя загорается на губах. Шепот голубых уст становится слышен всё очевиднее, и огонь буйствует, хлещется всё яростнее. Звёзды пронизывают всё тело летающего создания, выпирая из пыльной оболочки кристаллическими иглами, что растут со страшным скрежетом, собирая сияние вокруг на своих гранях. Фантомные вены возбухают на закрытых веках и тонких кистях, жёлтым неоном становясь в одночасье. -Невероятен, -Чон хрипит и руки тянет осторожно к существу перед собой, разглядывает, как самый ценный в мире экспонат, недостойный человека.  На кончиках пальцев чувствуется растущий жар голубого тела, на ладони отражается свет, излучаемый Агустом, и незримое восхищение всё больше топит всё живое внутри человека, заставляя лишь подчиниться, лишаясь всего ради божества из лампы. Неоновые жилки пульсируют и растягиваются, начиная покрывать антрацитовые звёзды с ледяными кристаллами. И тут его глаза распахиваются. Хосок сам уже не уверен жив он или мертв. Но если это его загробная жизнь, то Чон согласен не перерождаться, вечно путаясь в этих очах, вечно чувствуя такие бесконечные океанические глубины чужой души. Навсегда остаться бестелесным призраком лишь бы только видеть Юнги. Темные до безумия глаза наполняются слезами и в каждой капле плещется по одной золотой рыбке, с круглыми металлическими чешуйками и летящими плавниками, еле различимые гуппи перебираются у самого хрусталика, подсвечивая дикость лазурной молнией. Хосок стоит под ливнем из обожания. Воздух раскалённый, мокрый и такой голубой. На вкус, на вид. И теперь точно, этот человек может дышать только джином. Чон чувствует жжение в глазах от яркости своего существа, но не смеет их закрывать. Просто не может сам этого себе позволить. Грифельные крупицы рассеиваются перед хрусталиком, и белые кометы беспорядочно ползут за ними. Веки закрываются на мгновение. Но… перед ним никого нет. -Испарился? — Хосок шарит глазами, цепляясь за все углы комнаты. Везде в голубых тенях темноты мерещится его прекрасный джин. Везде плывет запах родной исторической пыли и холода. Влага окутывает кончик носа и меж ребер резко защемляет что-то живое, нечто важное и неотъемлемое. Душа хочет вырваться с криком, но сдавшиеся гланды пропускают только беспомощный хрип. Всё нутро вибрирует, требует и умирает, постепенно задыхается и глаза не хотят открываться боле без вида его существа. Запястья и горло сковывает ледяная корка страха. -Что я натворил? Зрачки расширяются до Вселенных с больными багровыми слизистыми. В черном омуте гасится свет. -Можно? Хосок замирает, умирает и воскресает, чтоб только вновь услышать этот низкий тембр с шепелявостью, добавляющий океан очарования. Добавляющей несколько инфарктов, возобновляющих жизнь организма. Так страшно, стыдно и любопытно. Всё это клубком заматывается в мозгах, оставляя лишь повторяющееся эхо прекрасного голоса.  -Можно мне? — Чон вдыхает глубже воздух и теряется. Аромат изменился и кем же теперь является его восхитительное существо — неизвестно. Хосоку по сути всё равно, он утопленник в мире из голубых проказ. Он готов ко всему лишь с очарованием рядом. Чтоб не солнце освещало Землю и не оживлялись звезды только в ночной час. Чтоб яркость и тепло сохранялись в сердце, и частички серебряные горели в глазах напротив. -Д..а, — Агуст смущённо сопит носиком, сжимаясь всем телом от напряжения. Он очень хочет быть не отвергнутым, он очень хочет быть живым. Хочет быть человеком Чон Хосока. Чтоб ощущать всё не фантомно, чтоб гулять и смеяться в тени деревьев, как обычные влюбленные парочки. И поцелуи срывать с мягких любимых губ под глухо потрескивающими фонарями. Юнги ждёт касания, жаждет и изнемогает по теплу, ласке, чувствуя себя оборзевшим котом после дорогой разлуки с хозяином. -Ну же, я здесь, — Мин хочет прижаться к спине и никогда больше не отлепляться от неё, щекой все позвонки почувствовать и пальцами обрисовать каждую косточку. Хочет изучать красивое тело и просто черт возьми хочет Хосока. -Знаешь, Юнги, — Чон разворачивается к Агусту, впиваясь взглядом в человеческое тело, — люблю тебя, -с придыханием произносит он. Ветер врывается кубарем в согретую комнату, распахивая на мгновение шторы. Янтарные лучи расчерчивают молочную подсвеченную кожу, дрожащие песочные ресницы и широкий разлет пушистых бровей. В хрусталике собираются горящей сферой и переливаются драконами багровыми с синим пламенем в мокрых очах, в любимых Хосоком очах. Белоснежные кудрявые локоны беспорядочно спадают на лоб и виски, в солнечном свете наливаясь золотом. Шевелятся от свежего воздуха и нещадно крошат душу Чона, в подсознании походя не иначе, как на нимб. Кровавые уста переливаются сахарными кристаллами и от их вида кровь стынет, сворачивается и вскипает одновременно. -Поцелуй меня, — Юнги ластиться, шипит под самым ухом и холодными ладонями прижимается к груди Чона. Хосок не ловит того мгновения, как сам наклоняется к бледному ангелу, как на губах взрывается холодный сахар и несётся в мозг мгновенным привыканием. Как его руки окольцовывают нежное тело, нисколько не потерявшее изящности после перевоплощения из джина в человека. Пленительно пальцами ведет по талии, наслаждаясь приторным поцелуем. Прижимает совсем близко, так что запах тел переплетается, что можно бархат друг друга почувствовать и утонуть, слившись в единой мелодии эйфории. Тонкие округлые бедра Юнги в горячих ладонях — фетиш. Острые ключицы с ползущим смущением на горло и острые ушки — моральная смерть. Хосок с упоением наблюдает, как лёгкое тело падает на белоснежные простыни. Как коленки округлые Агуст сводит и за подушками тянется, чтоб не светить изумительной ноготой. Чон запястье фарфоровое перехватывает, целует аккуратно, лёгкими касаниями мягких губ, чуть ладошку покусывает, второй рукой разводя длинные ноги. Бедра гладит, не торопится, наслаждается и сам тает. Кожа напротив сплошной лёд, способный раскалить все нервные окончания. Сплошные контрасты Хосока уносят совсем в занебесье и рвут грудь на воспламененные ошмётки. Им хочется дышать, в волосах запутаться и ухо бесконечно опалять дыханьем. Юнги хочется в музей поместить, как самый ценный фрагмент истории. Музей, доступный только для единственного человека. Чон Хосока. -Гос.по.диин Чоон, -Агуст мечется меж двух миров, хватаясь пальцами за шею напротив, стонет и жалобно так смотрит, губы нещадно треплет,  вместе с нервами Хосока закусывая своими восхитительными белоснежными клычками, -мой план выполнен, ты всё же разложил меня. У Хосока лампочка красная туманно мигает перед глазами. Перед Хосоком самый опасный хищник на Земле. И он этому безмерно рад. Поволока нежного утра разбивается о голое прекрасное тело Агуста. Темнота от зашторенного окна голубым туманом скользит и облизывает грудную горящую клетку, выступающие ребра и лодыжки, покоящиеся на спине Чона. Хосок пальцами прокатывает по внутренней поверхности бедер, плечи хрупкие сжимает и в запахе растворяется. Нечто нежное, подобное небу, неуловимое, ледяное, свежее и невероятно сладкое. Агуст хватает запястья Хосока, тянет к раскинутым аккуратным коленям и шепчет, — люблю тебя, — заводя внутрь себя два пальца. Птицы чистят перья, стучат по карнизу когтями, листья ловят пыльный ветер, асфальт греется и мерцает под восходящим солнцем. Фонарь мирно дребезжит, и светлячки окольцовывают его блеклый свет наперебой с мошкарой. В длинной траве переливаются камешки и кошки облизывают лапы. Звуки лезут в щель окна, собираясь под куполом кровати в изящную какофонию. Мелодия скрипа кровати и пружин матраса, шелеста кожи и нашептываний имён друг друга. Не это ли настоящая любовь, способная оживить в априори мертвых и бестелесных голубых существ с явными замашками серийного убийцы? Вот так, игра в «разложи меня» загнала шального и крайне обаятельного голубого джина в угол, именуемый не иначе, как чертов Чон Хосок.