До встречи в Петербурге

— С чего вы взяли, что это проклятье? — немного погодя спрашивает Николай, — может, вы просто заболели… — Не говорите глупостей, — обрывает его Гуро, — голубчик, вы ведь Тёмный, а до сих пор сомневаетесь в наличии потусторонних сил? — Я просто пытаюсь разобраться, — хмурится Гоголь, — зачем Марии проклинать именно вас… — Ну, мы доставили ей определенные… неприятности, когда заперли в наших уютных казематах, — уклончиво отзывается Яков Петрович. Николая передергивает. Он несколько минут молча смотрит в лицо Гуро, не отводя пристального взгляда прозрачных, словно ключевая вода, голубых глаз. В комнате на некоторое время наступает тишина. Яков Петрович устало улыбается, прижимая к груди исхудалую руку, словно пытаясь унять рвущийся наружу кашель. Наконец Гоголь негромко произносит: — И что же, вы решили даже не пытаться? — Что не пытаться, голубчик? — усмехается Яков Петрович, — искать любовь? В моём-то возрасте и при моём характере, а также репутации? Вы ведь понимаете, что народ не очень-то жалует людей государя. — Вы знаете, почему именно не жалует, — прохладно отзывается Николай, — но вы могли хотя бы попытаться. Я уверен, что в столице найдутся благородные и чистые женщины, способные принять вас со всеми вашими пороками, и искренне полюбить. Гуро несколько секунд молча взирает на юношу, а потом искренне и весело смеется: — Ай да Николай Васильевич! Верно про вас говорят — вы воистину ангел! И что же вы сами при такой-то всеобщей любви до сих пор не женаты? Николай мрачнеет, встряхивает темной головой: — А то вы не знаете. Яков Петрович окидывает его внимательным взглядом. — Всё еще о Елизавете Андреевне сердце ваше болит? Об убийце? — Замолчите! — Николай произносит это раньше, чем успевает подумать, что именно он говорит. Гуро вскидывает брови: — Не забывайтесь, Николай Васильевич. — А вы не смейте говорить о ней! Яков прищуривает черные глаза, усмехается: — Подойдите, голубчик, будьте любезны. Николай резко вскидывает голову. — Что? — Подойдите, прошу. Я бы и сам встал, да сил нет. Николай, поколебавшись, поднимается и подходит к Гуро, замирает рядом с его креслом. — Будьте добры, опуститесь, а то вы встали прямиком перед камином, не вижу вашего лица, а мне очень хочется на него еще раз посмотреть. Чует моё сердце, что следующего раза может не быть. Гоголь медленно опускается на корточки, подставляя лицо свету. Яков неожиданно цепко хватает его пальцами за подбородок, заглядывает в глубокие светлые глаза. Что-то блестит в них, словно крохотные бриллиантики, отражая огоньки свечей. — Николай Васильевич… Я глубоко сожалею о вашей утрате. Но время лечит, голубчик. Признайтесь, не пара она вам была. Вы человек чистый и светлый. А графиня Данишевская, хоть и мила и приветлива с виду, всё ж убийца. Вы ведь ее слова слышали. Эти тринадцать жертв были не первые. А сколько казаков погибло. — Не вам ее судить, — глухо произносит Николай, голос его чуть подрагивает, и он силится отвернуться, чтобы Гуро не видел его лица. Яков Петрович замолкает, из взгляда его пропадает усмешка, он становится серьезным и даже чуточку сочувствующим. — Есть ли что-то, что я мог бы сделать, дабы вас хоть немного утешить? — тихо спрашивает он, скользнув кончиками пальцев по бледной щеке и высокой скуле. — А что вы можете? — глухо спрашивает Николай, — вы меня использовали тогда, используете и сейчас. Лгали раньше, лжёте и сейчас. Что у вас попросишь? — он резко поднимается на ноги и отходит на несколько шагов назад. Гуро смотрит на него снизу вверх внимательно и с тревогой. — Оставьте меня в покое. Больше мне от вас ничего не нужно, — с этим словами Гоголь выходит из комнаты.