Потомки чужих ошибок.

Я жила в деревне почти месяц, но за это время успела устать и физически, и морально. Каждую ночь мне снились кошмары. В них нечто, не видимое мною, убивало всех, кроме меня. Я чувствовала это бессилие и отчаяние, но не могла ни помочь людям, ни убежать от собственного ужаса. Всегда я просыпалась в тот самый момент, когда его тень выплывала из-за окровавленных деревьев, и ни разу не смогла разглядеть её обладателя. Мне было тошно от своей слабости и от безрезультатности тренировок. Каждое утро я с горечью осознавала, что неизбежная встреча всё ближе, а я всё так же не готова к ней. Страх ответственности всё сильнее давил на меня, зацепок, как учиться, у меня не было, только бабушка во всём поддерживала меня и старалась помочь, не давая сломаться. Она много рассказывала о маме, об их знакомстве с папой, о жизни в деревне. Она помогала мне с даром, но дальше изменений температуры воды и лёгкого управления растениями мы так и не ушли. Мы вместе пытались найти дневники моей мамы, в которых она, возможно, писала хоть что-то о нашем даре, но все они как сквозь землю провалились. Почти все ребята, с которыми я когда-то общалась, были заняты своей работой. Изредка мы могли перекинуться парой фраз, но ни у них, ни у меня не было времени на большее. Да и не настолько мы близки, чтобы проводить друг с другом перерывы. Наши отношения с Чонгуком не остались прежними, за эти одиннадцать лет мы оба изменились и многое забыли друг о друге. У меня были свои друзья в городе, у него есть свои друзья здесь. Друзья, группа охотников, девушка. Если для меня он — один из немногих близких людей среди целой деревни малознакомых, то я для него — лишь девочка-прилипала из прошлого. Большинство людей относились с понимаем к трудностям в освоении силы, они тактично спрашивали о прогрессе и даже пытались помочь мне, но были и те, кто косо смотрел на меня и поговаривал о бесполезности. Всё чаще я слышала их осуждающие реплики: — Чего она медлит, раз вернулась? — Сколько нам ещё ждать? Пока чудовище в деревню не зайдёт, она и пальцем не пошевелит? — В отличие от Ханны она абсолютно бесполезна, к тому же глупа и слабохарактерна. — Она всех нас погубит! Быть может, и нет у неё никакого дара, а нам все голову дурят? Как бы обидно мне ни было, я могла понять их. Они справедливо не доверяли мне, ведь даже мы с бабушкой не знали, смогу ли я совладать с незнакомым даром. Я начинала поддаваться панике, терять хоть какую-то надежду на возможность помочь всем, как мама. Мама… Я часто бывала на кладбище, пусть и знала, что от неё там ничего нет — тело сожгли ещё там, в лесу. Так уж повелось, что шаманов и ведьм не хоронят, их души упокоиваются, когда тела захватывает пламя. И меня они сожгут так же, в том же проклятом лесу. Я сидела на земле около пустой могилы, положив руку на холодный камень. Ким Ханна. Как ты чувствовала себя, мама? Как смогла справиться с этой ношей и выполнить свой долг перед деревней? Да и наш ли это долг, мама? Почему ты, не рождённая в этой деревне, должна была умереть за неё? Как бы я не хотела казаться сильной, как бы не хотела скрывать ото всех обиду и грусть, я не могла. Люди правы, называя меня бесхарактерной и слабой. — Веснушка, — Чон, как всегда, появился неожиданно. Стерев выступившие слёзы, я обернулась к нему, слабо улыбаясь. Он подошёл ближе, опустился на колени и поклонился надгробию. Он был непривычно серьёзен и задумчив, и от одного его взгляда холод прошёлся по коже. — Что случилось? — я старалась говорить твёрдо, но голос предательски дрогнул, выдавая моё волнение. Чонгук молчал, отвернувшись. Кулаки его были сжаты, тело напряжено. — Чонгук, скажи мне, что произошло, — я требовательно повернула его голову к себе, пытаясь найти ответы в глазах, полных ужаса и гнева. — Граница у двадцатого дерева, — начал он, скалясь, — он пересёк её. Он забрал её, понимаешь, — Чон начал дрожать, не то от злости, не то от отчаяния. — ЧонСа, он забрал СонМи! Когда, чёрт возьми, ты поможешь нам?! — он смотрел на меня со слезами на глазах. Он был в ярости, казалось, я могла телом ощутить его ненависть ко мне в тот момент. Отшатнувшись, я отвела взгляд и закусила губу, стараясь не заплакать. Презрение к самой себе захлестнуло волной, а Чонгук продолжал смотреть на меня взглядом, полным боли и мольбы. Я не знала, что ответить ему, не знала, что делать. Я боялась разозлить его сильнее, разочаровать ещё больше своими жалкими извинениями, а потому просто молчала, несмело глядя на него. Он рвано выдохнул, зарываясь руками в волосы и начиная невнятно мычать. Я помню, как когда-то плакала при нём, как он пытался утешить меня, но имела ли я право быть рядом с ним? — Прости, — он прохрипел это так тихо и устало, что мне стало страшно за него. Осторожно приблизившись и отведя его руки от головы, я обняла его, как он когда-то обнимал меня. Чонгук вздрогнул, будто очнувшись, но не оттолкнул меня. Он словно расслабился, позволил себе слабо сжать меня и, сотрясаясь, плакать. Я не смела что-либо говорить ему, поэтому лишь мягко водила руками по спине и волосам. Он, наверное, презирал и ненавидел меня. Может, причина тому — потеря девушки, страх за жизнь и эмоции, но я и сама понимала это, сама не могла смириться и простить. Слабая, никчёмная, бесполезная. Мне хотелось кричать и молить о прощении, но я лишь бесшумно сотрясалась в рыданиях, прижимаясь к своему другу. А другу ли теперь?

***

Времени почти не осталось. Жители ещё больше ополчились на меня, теперь открыто и прямо в глаза высказывая недовольство. Они были в ужасе, они были в гневе. И центром их ненависти стала я. Старейшина в тот же день собрал совет, на котором я обязана была присутствовать. Кто-то из детей видел когтистую лапу зверя, но она не достала до них, а значит, он не может зайти далеко к нам. По крайней мере, не сейчас. Старейшина не был зол конкретно на меня, но ясно дал понять, что я должна поторопиться. Он присёк открытую ругань, но и сам смотрел на меня с некоторым презрением. Во мне разочаровывались, попрекали моей мамой. Я стала грязным пятном на её имени. Всех вновь охватывала паника, запретили подходить к лесной зоне даже за первое дерево. Но люди держались многим лучше, чем раньше. Они умело скрывали свой страх, стараясь не падать духом окончательно. На следующее утро после трагедии меня охватила непонятная тревога. Я выбежала на улицу, опасаясь увидеть сон наяву, но все жители были живы и занимались своими делами. Лишь охотники о чём-то взволнованно переговаривались. Не решаясь подойти ближе и спросить, я пыталась уловить отрывки их разговора. Они говорили что-то про Чонгука и его девушку. — Совсем отчаялся парень… — Да, не каждый бы… Глупо… — Не вернётся… Меня охватил ужас от понимания ситуации. Чонгук один рванул в лес. Безрассудный дурак! Не теряя времени, я не менее безрассудно и глупо ринулась за ним. В тот момент я не думала ни о себе, ни о деревне. Я лишь надеялась, что он ещё жив, надеялась, что не потеряю и его. Я не слышала, что мне кричали, когда забегала в лесную зону, пока ещё нашу. Впрочем, что бы они ни говорили, я бы не остановилась. Когда дело касается близких людей мы все теряем голову. Проносясь мимо деревьев, я осознавала, что была здесь, именно тут я проходила во всех своих снах, именно там место, в котором я теряла всех, оставаясь в живых. Ветви оставляли царапины на лице и руках, но я не чувствовала ни боли, ни страха. Все эмоции вытеснила ненависть к себе, к зверю, к жителям. Я, казалось, была охвачена пламенем, всё тело горело, был огромный прилив сил. Не знаю, как я успела, но, оказавшись на той лесной опушке, я увидела ещё живого друга и его — чудовищного хранителя. Он нависал над Чонгуком тёмной бесформенной тучей с неподходящими для чудовища небесно-голубыми глазами. — Нет! — я рванула вперёд, когда когтистая лапа взмыла вверх. Услышав мой голос, хранитель посмотрел на меня таким осознанным взглядом, словно знал меня, словно уже видел. Я не знаю, что его сдерживало, да и сдерживало ли, но он более не пытался покончить с Чонгуком. И в этот момент я будто очнулась. Ко мне вернулся страх, я отшатнулась в сторону, ошарашенно осматривая монстра. — Беги! — голос Чонгука вернул меня в чувства, и я сорвалась с места, краем глаза замечая мелькнувшую тень. Я бездумно бежала вперёд, не разбирая дороги и временами падая. И лишь когда сил не осталось, я остановилась, судорожно оглядываясь и пытаясь отдышаться. Я больше не узнавала леса, не могла ни о чём думать, кроме небесного взгляда чудовища и крика друга. Чонгук. Я была обязана спасти всех, но смогла лишь трусливо сбежать, оставив его там. Я не знала, погнался ли зверь за мной или растерзал Чона. Я ничего не видела и не слышала. Неожиданно рядом раздался хруст, и я, замерев, испуганно смотрела в сторону источника звука, напрягшись, как волком загнанный заяц. Из-за деревьев, вопреки моим ожиданиям, вышел не монстр и не лесной хищник, а черноволосый юноша. Стройный и высокий, с бледной кожей, он как красавец из легенд, заманивающий жертв в лапы чудища. — Кто ты? — я недоверчиво рассматривала его. — Не важно, нам нужно уходить отсюда, — я быстро сократила расстояние между нами, хватаясь за него. — Зверь… он нас, меня… я, — не зная, как объяснить всё незнакомцу, я неразборчиво лепетала, размахивая руками. — Эй, успокойся, — перехватив мои руки, он начал изучающе вглядываться в моё лицо. — А ты изменилась с нашей последней встречи, Лисичка, — он мягко улыбнулся и отпустил меня. Лисичка. Никто в деревне не называл меня так, и лишь однажды я услышала такое прозвище в свой адрес от странного парня в лесу, когда всё ещё было тихо и мирно, когда наш хранитель оберегал нас. Я с мамой искала «лисьи ушки» — это растение, созревая, ссыхалось на кончиках листьев, отсюда и название. Оно применялось для изготовления заживляющих мазей, отваров от разных болезней, а то и для ядов. От одной щепотки порошка, от лишнего листика зависят свойства полученного. Тогда он показал мне, где этих листочков безмерное количество, даже помог собрать их, а после ушёл вглубь леса, и мы больше не виделись. Я так и не узнала его имени тогда, не узнала, откуда он и почему так хорошо знает лес, а потом и вовсе забыла о чуть отстранённом, но дружелюбном парне из леса.