Потомки чужих ошибок.

Юнги промолчал, лишь нахмурился и тяжело вздохнул. Я не могла понять, почему он так недоволен тем, что я решила вернуться. Разве это не было более правильным решением? Да и правда ли он переживал? Как бы то ни было, мне стало приятно на душе от его заботы и волнений обо мне. Возможно, я и надумала всё это и не так поняла, но от мысли, что Юнги тревожился за меня, становилось не так страшно идти в деревню. Это словно придавало мне уверенности. — Пойдём, провожу тебя до края леса, — он потянул меня за руку, размеренно вышагивая впереди. Тёплое прикосновение, осторожное и до мурашек приятное. Не хотелось ни о чём думать, хотелось раствориться в этом странном моменте, от которого всё внутри меня трепетало. Юнги волшебно действовал на меня, это уже не настораживало, а лишь дарило умиротворение и, казалось, совершенно туманило разум. Однако, когда я поравнялась с ним, он отпустил мою руку и чуть сбавил шаг, а магия пропала. Я боролась с желанием взять его руку, совсем не понимая причины, впрочем, даже не пытаясь понять. Мы шли молча, но я не чувствовала напряжения. На земле были видны следы крови, которые и пугали, и обнадёживали одновременно. Мысли путались: как бы я ни пыталась задуматься о деревне, о том, как вести себя со всеми, а в особенности с Чонгуком, старалась думать о хранителе, который, как мне показалось, гнался за мной, но не поймал, а судя по крови, он не поймал и Чона, но в голову настырно лез Юнги, дурманил своим ароматом и теплом. Осознавая, что грезить о почти незнакомом парне — очень глупо, я продолжала прокручивать в голове его мягкий голос, не в силах задуматься о более важном. — Скажи, — я решилась прервать тишину, привлекая его внимание. Он вопросительно посмотрел на меня, и я отчего-то вздрогнула под чарующим взглядом. Почему же он так действовал на меня? — Ты ведь не пойдёшь со мной в деревню? — Нет, — он нервно передёрнул плечами, а я вновь бездумно засмотрелась на него. Бледная кожа, вена на шее, красивые губы. Встряхнув головой, я попыталась согнать наваждение, делая глубокий вдох и резкий выдох. Наваждение ли? Я не спрашивала, почему он так категорично отказался, однако, и сама понимала, что это было бы, как минимум, странно. Да и не думаю, что он был бы рад вмешиваться в наши проблемы. Мне и самой не хотелось его ввязывать больше, чем есть сейчас. — Тогда… Смогу ли я приходить в лес? Хранитель ведь чувствует, когда кто-то заходит? — не уверена, из-за чего я волновалась больше. Из-за того, что больше не увижу Юнги? Или из-за того, что вернусь ни с чем и не смогу прийти снова, оказавшись чудесным образом нетронутой? — А хочешь? — он странно посмотрел на меня, проигнорировав вопрос про хранителя. Не знал? Или, быть может, не имел право рассказывать? Несмотря на желание узнать, я не рискнула спросить и просто кивнула в ответ. Верно, очень хочу. Как бы не было страшно, сколько бы ужасов здесь не произошло, мне хотелось находиться в этом лесу. Не знаю, из-за Юнги ли, из-за связи с лесом, а может, и вовсе надеялась сбежать от жителей и ответственности, но меня тянуло сюда. Неудержимо, а я с тревожным чувством шла под руку с загадочным парнем обратно к собственным страхам. Вскоре показалась знакомая местность — зона двадцатых деревьев. Юнги не пошёл дальше, да и я не торопилась. Мы стояли, не решаясь разойтись, но и не разрывая тишины. Былой страх словно бы исчез, оставив во мне гнетущее тяжёлое чувство — я была готова к худшему, с тошнотворной уверенностью ожидала осуждений и злых взглядов. — Если решишь прийти, то приходи к той поляне с кривым деревом, — не дожидаясь ответа, он пошёл обратно в лес. Он будет ждать меня? Проводив парня взглядом, я уверенно шагнула вперёд, оставляя лесную зону позади. Стоило оказаться за пределами леса, как меня словно ледяной водой окатили. Юнги. У меня не осталось прежнего трепета. Я вмиг осознала всю абсурдность ситуации. Как же нелепо было так думать о нём, там глупо и по-оленьи влюблённо смотреть, мечтать о чём-то совершенно неразумном. Как я могла так легко проникнуться какими-то чувствами к, пусть и доброжелательному, но незнакомцу? Как я могла, проникнувшись ими, испытать странную неприязнь к нему? Нет, он не был мне неприятен, наоборот: довольно красивый, заботливый и понимающий. Но разве не подозрительно такое отношение ко мне, девушке, которую он видел лишь единожды? Я словно очнулась, начав мыслить трезво. Вся ослеплённость пропала, лёгкость и уверенность ушли вместе с ней. Я дома, только теперь это не вызывало радости. Твёрдо решив разобраться с непонятными эмоциями и буйствами внутри себя рядом с Юнги позже, я заторопилась к Чонгуку. Он ранен, а ранен из-за меня. Как же я могла так безропотно грезить о побеге в лес, когда дорогой для меня человек истекает кровью? Не зная, куда мне идти: к Чону домой или к лечебнице, я начала оглядываться, чтобы спросить, но людей не было. Паника начала охватывать меня, а в голове роились самые страшные догадки. — Милая ЧонСа! — хриплый и неожиданно радостный голос старейшины заставил меня вздрогнуть и с мольбой посмотреть на его обладателя. — Дорогая, как я рад, что ты жива и невредима, — лесть то была или нет, я не знала, но мне стало так тепло и приятно от его слов. Неужели, они переживали за меня? — Пойдём, ЧонСа. Расскажешь нам, что же произошло, — а рассказывать мне не хотелось. Я ничего толком не понимала, хранителя больше не видела, а выдавать Юнги не собиралась. Мы шли, более не разговаривая. Я не решалась спросить про Чонгука, надеясь, что увижу его в зале собраний, куда и вёл меня старейшина. Он загадочно улыбался, придерживая меня под руку, а я неуверенно вышагивала рядом, боясь переменить его настроение. В зале были все жители, даже дети, которых выпустили на улицу, стоило мне зайти. Во взглядах не было ненависти или презрения, лишь интерес и что-то совсем непонятное. Быть может, это была радость? Уважение или признание? Я не знала. Оглядев всех, я с волнением и облегчением посмотрела на него — Чон Чонгука. Он криво улыбался, будучи перевязанным и, я уверена, поруганным матерью, что стояла подле него, изредка вытирая покрасневшие глаза. Позабыв о всяком уважении и приличии, я торопливо зашагала к нему, почти сразу переходя на бег и вжимаясь в родное тело. Тёплый, пахнущий заживляющей мазью, дорогой для меня человек. Есть ли у меня право называться его другом? Есть ли у меня право вообще смотреть на него? Но я не смогла отстраниться, слабо обнимая его и стараясь не заплакать. Он обнимал меня в ответ. Трепетно, аккуратно, словно сомневаясь. — Прости, прошу, прости меня, — я не сдержалась, начиная плакать и прятать лицо от других. А он вздрогнул и крепче прижал меня к себе, носом утыкаясь мне в макушку. — Глупая Веснушка, — нервно усмехнувшись, он глубоко вздохнул. — Это я должен просить прощения. Накричал, бездумно рванул на верную смерть, а после оставил тебя, стоило зверю погнаться за тобой. Прости меня, — я чувствовала, как сжимаются его руки. — И спасибо. — Дурак, — я выдохнула, почувствовав облегчение от того, что меня никто не винил, однако, мне было так неприятно, что Чонгук винил себя. — Ты не сбежал, убежала я. Однако, поиски виноватых никуда не приведут нас, поэтому, — я теснее прижалась к нему, слабо улыбаясь. — Впредь будем осторожнее и чуточку умнее, — я слышала, как он хмыкнул и, казалось, почувствовала его улыбку и то, как расслабляются мышцы. Удивительно, что никто не пытался прервать нас. Не знаю, как долго мы стояли, но ничего большего, помимо перешёптываний, не было. В один миг стало так легко, голова словно бы совсем опустела, а тело стало невесомым. Я ничего не чувствовала, кроме тепла и рук близкого друга. Затем вдруг стало тяжело стоять, ноги подкашивались, а голова кружилась. Отпрянув от Чонгука, я несколько раз проморгалась. На губах почувствовала неприятный солоноватый привкус крови. Дотронувшись рукой, я поняла, что у меня побежала кровь из носа. Чонгук взволнованно смотрел на меня и осторожно придерживал за плечи, пока я непонимающе рассматривала пальцы и капли, срывающиеся на пол. Заторможенно подняла голову, когда миссис Чон — мама Чонгука — поднесла платок к моему лицу, о чём-то причитая. Моя бабушка стояла рядом и с волнением смотрела на меня. А я даже не заметила, что она подошла. Только сейчас я задумалась о том, что она, должно быть, не находила себе места, узнав о моём безрассудном поступке. Безответственная и глупая, совсем не такая, как мама… Удерживая платочек, я наблюдала за Чонгуком, который по непонятным причинам поспешно снимал бинты. Хотелось возмущаться от столь необдуманных действий, говорить о его ранах и необходимости бинтов, но я лишь осоловело смотрела на него и столпившихся зевак, даже не думающих ему мешать. Когда бинты открыли вид на голый торс, я выронила некогда белый платочек — все раны затянулись, как по волшебству, оставив лишь белёсые шрамы и красную корочку на особенно глубоких порезах.