Бродячий Пёс

Чуя дрейфовал между душным сном и одним из самых кошмарных вариантов реальности подобно ржавому, сорвавшемуся с якоря буйку. Липкое тепло под одеялом и прохлада из приоткрытого окна гоняли по ноющей коже табуны мурашек, стонущие от усталости мышцы противились каждому движению, а жёсткая подушка совсем не подходила голове — он чувствовал себя распластавшейся по мокрому песку медузой, медленно подыхающей под палящим солнцем. Щедрый на безобразные воспоминания мозг отнюдь не помогал, но открыть глаза означало признать необходимость дальнейшего существования с ужасающей уверенностью в собственной чудовищности. Правда была в том, что Накахара не запоминал даже того момента, как метки Порчи начинали ползти по коже: на смену ему приходил кто-то другой. Он же просыпался на краю обрыва, и чем дольше длилась Порча, тем сильнее крошился утёс. Чуя ненавидел себя за беспамятство всякий раз, приходя в сознание посреди раскуроченной земли и поломанных трупов, и в то же время был благодарен за возможность не знать и не чувствовать. Позорная трусость, но как бы он иначе справлялся со смертоносным альтер-эго, он не знал. Забвение представлялось единственным спасением, и оттого было вдвойне обидно: он обожал свою способность. Ему нравилось с закрытыми глазами видеть — по одним только легчайшим гравитационным сдвигам, малейшим колебаниям в пространстве и шорохам в звуке; он приходил в восторг от парящего ощущения вседозволенности, от твёрдой земли под ногами на потолке и от пьянящей душу свободы. Он вообще любил свою чёртову жизнь, но у Порчи было его лицо, и Чуя видел его впервые. Обезумевшее, испещрённое багровыми метками, уродливое, но его. Оно скалилось и смеялось, оно ненавидело жизнь и жаждало разрушений. Оно было омерзительным и чужим, но Накахара знал, что это — тоже он. — «Ну я же говорил». Это ты пришёл сказать? Голос Дазая выдернул Чую из липкого кошмара, и он едва не открыл глаза, чем бы, безусловно, выдал своё пробуждение. Мерный писк кардиомонитора не оставлял сомнений в том, что его уложили в лазарет, а лёгкое жжение в левом предплечье говорило о давно поставленной капельнице. О страшной головной боли напоминало только слабое гудение в висках, а тихое дыхание, которое он поначалу принял за своё, как оказалось, принадлежало Дазаю. — Пришёл сказать, что Йосано успокоилась. И вас не отстранили. По какой-то причине и Мори, и Фукузава ничуть не были удивлены итогом дрифта. Ножки стула скрипнули по полу — Анго подвинул себе стул. Страшно захотелось почесать левую бровь, но Чуя чудом уговорил себя лежать смирно. — Система нейромоста Нэко не предназначена для аварийного разрыва дрифта, — продолжил Сакагучи. — Провести повторный тест на нём не получится. — Нас допустят до второй попытки? — Глупость, согласен. — Дазай хмыкнул, и Накахара пожалел, что не видит его лица. — Фукузава дал добро на Бродячего Пса. В палате повисла тишина, и Чуя задержал дыхание, от нетерпения и радостного неверия почти позабыв о только-только отпустившем его кошмаре. Осаму молчал долго, дышал ровно, ни единым вздохом не выдав своей реакции. Слева от него зашелестела ткань. Вероятно, Анго повернулся к Дазаю лицом. — Ты винишь меня, я знаю. Но будь у нас возможность всё переиграть, я бы принял такое же решение. — Моя жизнь не дороже его. — Для него — да. Ты знал это, когда входил с ним в дрифт. Как и знал, что он сделает, если придётся выбирать. Рассчитывал не пережить, но мы ведь не о том сейчас говорим. — А о чём мы, чёрт бы тебя побрал? — Дазай. — Ты знал, что он мог предсказать только свою смерть? И лишь из-за дрифта увидел мою? — Дазай, он… — Он был идиотом. — Ты так не думаешь. — Я свалил на тебя полки в третьем ангаре. — Знаю. — И всё? — Они летели явно мимо меня. На попытку убийства похоже было мало, так что я тебя умоляю, завязывай с этой драмой. Между ними повисла тишина, и Накахара почувствовал себя крайне неловко, оказавшись посреди разговора, явно не предназначенного для чужих ушей. Усилием воли заставил себя дышать ровнее и с опаской замер. — Он думал о нас, — продолжил Дазай. — И о тех своих спиногрызах в местном детдоме. А потом почему-то о родителях. В конечном итоге умирание похоже на засыпание. Нет в нём ничего прекрасного. — Чуя услышал, как у Анго перехватило дыхание, и заранее знал, что скажет Осаму дальше. — Самый дерьмовый способ в чём-либо меня убедить. — Но ты послушал. — Я лучше бы жил в неведении. Дазай рывком поднялся со стула и шагнул к выходу из палаты. — Осаму, — окликнул его Анго. — Я рад, что ты жив. — Иди к чёрту. — От материальности чужого взгляда у Накахары зачесался нос. — Я тоже. Дверь за Дазаем закрылась абсолютно бесшумно. Несколько мгновений Чуе казалось, что вот сейчас Сакагучи поймает его на притворстве, поймёт, что тот подслушивал, притворяясь спящим, а он не найдёт, чем оправдаться. Но вот минута превратилась в две, и механик просто молча встал и вышел из лазарета. Холодный свет ударил по глазам, стоило Чуе приподнять веки. За окном багрянцем стелился закат, монитор над койкой рисовал острые зубцы кардиограммы, а на ладонях, предплечьях и плечах багровыми узорами светились метки Порчи. Коснувшись лица, Накахара с отвращением почувствовал фигурные рубцы на скулах и щеках, утомлённо прикрыл веки и снова провалился в душный сон. Он никогда не мечтал о смерти, он слишком любил жизнь. До сего момента. Звериное лицо в кошмаре улыбалось ему его улыбкой.

* * *

— Чувак, ты нас всех чертовски напугал. Тачихара был очень громким, и от него страшно несло потом: бессонная ночь в ангаре давала о себе знать. Технически, Чуя должен был быть благодарен — парень помогал с настройкой Бродячего Пса. Некоторый эстетический дискомфорт и режущий запах можно было перенести. Они бы вообще не слишком его волновали, пережди он в лазарете ещё положенные двенадцать часов до того, как сойдут метки, кожа перестанет быть болезненно чувствительной, а слух — острым, но как только ноги окрепли, а в глазах больше не темнело при попытке перевернуться на кровати, он сбежал. Был тут же пойман на пороге очень злой Йосано и, должно быть, убедительно клянчил отпустить его на волю. Всё то время, что он спешно удалялся по коридору к турболифту, доктор костерила его и почему-то Дазая на чём свет стоит, но задержать не пыталась. И хорошо — гравитация слушалась через раз, так что шансы отбиться у него были небольшие. Теперь Накахара сидел в столовой, полной глазеющих на него новичков, не эсперов по большей части, справа от него грозовой тучей молчала Коё, а напротив шумел Мичизу. Он с нездоровой внимательностью подмечал в толпе знакомые лица, но те лишь махали руками, не подходя и не трогая — про отходняк после Порчи, благодаря Дазаю когда-то, знали все. Дело ещё, скорее всего, было в хмурой Озаки, и Накахара бы ни за что не признался вслух, но за эту короткую передышку он был благодарен: дружеских тычков в плечо он бы сейчас точно не пережил. — Ты бы знал, как неописуемо хреново всё выглядело со стороны, — не унимался Мичизу. — Мы уж было думали, что твой же зверь тебя на лоскутки и порвёт. — Примерно так я себя и чувствовал, — еле слышно отозвался Чуя. — Пиздец, скажу я тебе. Дазай с места сорвался, будто телепортировался, и давай тебя тормошить. Всякое было, но ты же знаешь — когда пугается Осаму, думать начинаешь о худшем. Это Накахара знал лучше многих. На свете было крайне мало вещей, способных вывести из равновесия Дазая, и если уж так случалось, то дела, вероятнее всего, принимали дурной оборот. Так уже было однажды: Чуя переусердствовал, Дазай насмерть перепугался и, вытащив с того света, не разговаривал с ним неделю. Накахара тогда проснулся, обвитый руками и ногами Осаму как лианами, опешил поначалу, не сразу вспомнив, за чем дело стало, и так и обомлел, осознав себя, наконец, в капкане из чужого лихорадочного тепла и терпкой, пушистой тревоги. Попытался вроде как объяснить, слепой, ревнивый идиот, что вот именно так он себя чувствует каждый чёртов раз, оттаскивая самого Осаму от края, но и слова сказать не успел — Дазай целовал тогда чуть грубее обычного, оставлял синяки и едва ли не впервые молчал. Потом дулся. Неделю. Чуя был совсем немного польщён и по-дурацки рад, но это было много лет назад. Он ни в чём не мог быть уверен, постоянно оглядывался и боялся потерять: и Дазая, и себя в нём. Ему тогда нужны были какие-то подтверждения и гарантии того, что… Ну. Что всё взаимно. Сейчас Накахара всё знал и давно во всём убедился. И как раз в этом была проблема. — Не видел его? — Чуя перестал терзать ни в чём не повинный омлет и отложил в сторону вилку. — Дазая? С утра в пультовой зависает. Аппетит, с которым Тачихара уплетал бекон, вызывал определённую зависть, но заставить себя поесть Накахара всё равно не мог. С сомнением покосился на чашку с чёрным кофе, и фантомное ощущение горячего комка тут же тошнотой подкатилось к горлу. Убрав с колен салфетку — въевшаяся под кожу привычка, Мори бы оценил — Чуя отодвинул стул и вышел из-за стола. — Это его ошибка, — впервые за утро подала голос Коё и подняла на него блестящий, почти больной от беспокойства взгляд. — Не твоя. — Нет, — качнул он головой. — Я согласился. — Он должен был… — Озаки. Я согласился. Последнее слово всегда было за мной. — Коё приготовилась спорить, но Накахара яростно мотнул головой. В висках тут же загудела кисловатая на вкус боль, и он яростно одёрнул рукава, почему-то вдруг вспомнив о пестреющих на коже метках. — Так это работает. Озаки насупилась, будто его несогласие с её точкой зрения оскорбляло её лично, и Чуя, отвернувшись, затопал прочь из зала. Несколько зазевавшихся новичков отпрыгнули от него в разные стороны, освобождая дорогу, но привычного довольства это ему не принесло. Только приправленное тоской, виной и тенью собственной беспомощности раздражение. С силой толкнув тяжёлую дверь столовой, он почти бегом дошёл до турболифта и ударил по кнопке «В1». Когда кайдзю показали свои морды из разлома, привычный мир затрещал по швам. И Чуе всегда казалось, что по разным концам страны их раскидала вспыхнувшая война. Что во вмиг охладевших отношениях виноваты были проклятые монстры, его дрифт-несовместимость и пугающий дар. Он, если подумать, даже и не помнил, говорили ли они с Дазаем перед тем, как Накахара уехал сначала на Ио, а затем на Окинаву. Он был обижен, Осаму, Чуе так казалось, без памяти счастлив, и уехать тогда представлялось правильным решением. Но правда была в том, что он всё перепутал. Испугался тогда отказа и не попросил о пробном дрифте. Забыл, что его пугающий дар никогда не был преградой — лишь поводом коснуться. Накахара уехал, не сказав ни слова, а теперь всё это было не важно: что бы его ни тревожило, ничто не могло сравниться со смертью Сакуноске, и Чуя бы отдал всё на свете, лишь бы отмотать время назад и успеть сказать ему «спасибо». За Дазая. Скалившаяся весь день Порча отчего-то заурчала. В пультовую Накахара зашёл, ни капли не сомневаясь.

* * *

Дазай действительно сидел за пультом. Сосредоточенно проверял систему запуска моста и в застёгнутом на все пуговицы комбинезоне, с убранными за уши волосами выглядел одновременно знакомо и ужасно непривычно. В том, как легко он переключался с одной программы на другую, чувствовался отточенный годами профессионализм, и хотя всем вокруг казалось, что Дазай Осаму большой любитель приходить на всё готовенькое, Чуя прекрасно знал, как ревностно Дазай относился ко всему, от чего зависел успех очередного плана. С почти маниакальной щепетильностью, раз уж на то пошло, а клоунада — это так. Для чужих. — Йосано должна была продержать тебя в лазарете до завтра. Накахара вздрогнул и вышел из тени в нише дверного проёма. Остановился напротив огромной головы Пса, за спиной Дазая, и дёрнул уголком губ. — Договорился. Осаму негромко фыркнул в ответ, но не повернулся. Они молчали, и раньше многое было между ними: доверие, соперничество, дружба, ярость, партнёрство, ревность, болезненная нежность и ядовитая страсть — вся палитра доступных человеку эмоций, но никогда ещё их не тяготила банальная неловкость. Между ними не было места неудобной тишине, не Чуя, так Дазай всегда сводил любую драму к фарсу, но сейчас — сейчас он молчал, а Накахара смотрел на курчавый затылок и не мог подобрать ни слова. Он бы ударил, лишь бы начать разговор, но вместо того, чтобы замахнуться, вдруг выпалил: — Прости меня. — Это был мой дерьмовый план. — Я всегда знаю, когда твой план — дерьмо, и всегда об этом говорю, — огрызнулся Чуя. — В этот раз не сказал. Прости. Дазай закрыл все окна интерфейса нейромоста и крутанулся на кресле. — Такт никогда не был твоей сильной стороной. — Не стоило и пытаться, ты прав. Губы Дазая тронула еле заметная улыбка, а глаза с невыносимой внимательностью принялись ощупывать наверняка устрашающие в неоновом свете экранов метки. Почти материальный взгляд коснулся лица, шеи и тыльной стороны ладоней, казалось даже, повертел из стороны в сторону, рассматривая на свету. От столь концентрированного внимания Накахара несколько поотвык — неуютно повёл плечами и переступил с ноги на ногу. Тут же почувствовал, как взгляд Осаму вновь прикипел к лицу, и раздражённо отмахнулся: — Заживут. — Раньше были не такими глубокими. — Давно не пользовался. Год. Он не пользовался Порчей год, год не видел Дазая, и теперь… И теперь прикосновение к коже стало почти неожиданностью. Холодные пальцы осторожно коснулись тыльной стороны ладони, подтянули поближе к себе и несколько раз провели подушечками по особенно глубокому росчерку. Неприятное жжение тут же прошло, словно его и не было. Исчез звон в ушах, гул сотен шагов в округе, тяжесть стоявшего за спиной Дазая Егеря, вес стальной аппаратуры и самих бетонных стен здания. Своё собственное тело перестало казаться чем-то ощутимым, материальным, а земное притяжение потеряло всякое значение и смысл — лишь знакомая со школьных времён формула, не более чем чернильные символы на клетчатом листе тетради. Накахара не удержал длинного судорожного вздоха. Облегчение накрыло с головой, ноющая боль бледнела тем сильнее, чем дольше Дазай баюкал его ладонь в своей. Дазай… Дазай гладил, и не успел Чуя подумать, как ноги сами сделали ещё шаг вперёд, свободная рука обняла Осаму за шею, привычно запутавшись в тёмных вихрах, а сам он, будто бы потеряв всякую опору, лбом уткнулся в пахнущую общим для всех шампунем макушку. Осаму фыркнул, кажется. Прижался к тыльной стороне ладони тёплыми губами, и раньше многое было между ними, но вот этому — бархатной благодарности, хрупкой грусти, горькой тоске и тому, что не могло быть ничем иным, кроме страшной, пугающей Чую до чёртиков привязанности — этому Накахара дал определение впервые. — Что ты творишь? — пробормотал Дазай куда-то ему в живот. — Заткнись, придурок. Где-то там на Землю наверняка падали метеориты, извергали лаву вулканы, обрушивались на песчаные берега цунами, и сходили с гор лавины. Не нужно было далеко ходить: точно за стеной, у каждого из их форпостов, людей караулили книжные монстры. Мир уже три года висел на волоске и совершенно точно не зависел от того, насколько счастливы они оба были, сколь много потеряли, и сколько ещё не готовы были возложить на алтарь победы. Ужасы вообще никогда не прекращались по одному их желанию. Во всяком случае там, за стеной. Демоны Накахары, сколько он себя помнил, сидели у ног Дазая и преданно виляли хвостами. А вот та страшная, пугающая Чую до чёртиков привязанность… Это любовь.