Бродячий Пёс

Пять или шесть обломков верстовых столбиков превратились сначала в десять, а затем в двадцать, но конца дороги всё не виделось. В глубоких выбоинах у обочины стояла вода, у горизонта копились тучи. Пахло, вопреки ожиданиям, прошлогодней пожухлой травой и дымом, а вовсе не прошедшим накануне дождём. Жёлто-алая полоска вдали рябила и дрожала, солнце не двигалось ни вниз, ни вверх. Бес его разберёт, закат сейчас был или рассвет: пейзаж вокруг застывший, словно спектакль во время антракта, а Чуя в нём единственный недоумок-актёр. На асфальте чернели следы шин, на влажном песке — рисунок чьей-то подошвы. К двадцать пятому столбу Накахара понял, что это его собственные следы с прошлого раза. Будь он параноиком вроде Юмэно, уже бы в ужасе верещал, но у него со своим монстром ненависть старая и взаимная — попёр вперёд, как очень целеустремлённый танк. На деле уныло поплёлся по треклятому шоссе, надеясь на заведённый будильник, но эта сука всё никак не звонила. И не должна была?.. На его собственной изнанке был пусто, будто Арахабаки добровольно сдал посты и оставил его, наконец, в покое. Или Мори надоело караулить его у края — нашёл чёрт знает где эспера похитрее, вроде Дазая, и Чуя теперь так, простой смертный. Или самому Дазаю надоело его из пропасти вытаскивать, и он просто чуть дольше необходимого задержал руки на запястье. Накахара знал — Осаму так умеет. Или… Боги! Накахара просто уснул, потому что не мог не спать вовсе, и в который чёртов раз оказался тут, посреди безлюдного шоссе. Так случалось раньше. Коё говорила, что дело в критическом истощении. Дазай, что в искусственной природе его сил. В первый раз Чуя и правда решил, что дурной сон. На второй раз струхнул. На третий взбесился, на четвёртый орал до хрипоты, а теперь шагал и шагал, считая метры от одного столба до другого, и пялился на дохлых кузнечиков у самой травы. Дохлые не только кузнечики. Виднелось несколько десятков раздавленных червей, парочка божьих коровок, бабочек с оторванными крыльями, один-единственный жук-носорог, тысячи муравьёв и пауков, несколько пчёл или ос, шут их поймёт, целые кладбища навозных мух и тьма опарышей: жрали гниющих ворон на то ли раскалённом, то ли мокром асфальте. С поля пахло немного гнилью и сыростью, немного — сожжённой травой и копотью. Тридцатый столб был похож на десятый как две капли воды, времени здесь не было и быть не могло, но сегодня, как и вчера, как и очень давно, когда всё это началось, здесь не было и людей. Призрачное шоссе, призрачное поле, призраки мёртвых насекомых и птиц. Накахара остановился посреди дороги, огляделся вокруг. Ноги начинали ныть, чистые от меток руки чесаться. Чуя злился — впустую, как холостой патрон: проклинал Арахабаки, Мафию, Мимик, Агентство и Разлом и назло неизвестному злопыхателю начал считать секунды, как очень свирепый и точный метроном. Он мог так считать час, два, три. Сутки или трое, а то и целый месяц. Он насчитал второй час, когда нечто потянуло его от пупка вверх, пространство вокруг сжалось, воздух в лёгких закончился…

* * *

…И его выбросило обратно в реальность, словно отрыжку уставшего от хозяина монстра. «Дежавю», — подумал Накахара, во второй раз за неделю выпутываясь из лап инспированных его больным воображением подкроватных монстров. На пробу поёрзал на кровати, прислушиваясь к собственным ощущениям, с невообразимым облегчением отметил лишь смутные отголоски бушевавшего по коже пожара, и в то же мгновение распахнул глаза. «Не лазарет», — промелькнуло в утомлённом мозгу прежде, чем сам он осознал себя самого на одинаковой для всех кровати, но вовсе не в своей комнате. На груди у него, ухом точно на сердце, разлёгся Дазай, ноги его, как-то особенно нестерпимо горячие, оплетали его собственные, и за вычетом того, что Чуе было очень и очень хорошо, разум его сверху до низу заполнила отчаянная почти паника. — Дазай, — хриплым ото сна голосом позвал он и прокашлялся. — Осаму. — М-м. — Какого чёрта? Бывший мафиози поерзал, уютнее притираясь щекой на обнажённой груди, и умиротворённо выдохнул. — И это вся твоя благодарность? — За, блять, что? — Ты не в лазарете, — умильно причмокнув губами, отозвался Дазай. С досадой потёр глаза и, чуть отстранившись, подпёр щёку ладонью. — Это раз. — Второй ладонью откинул со лба чёлку и как ни в чём ни бывало положил ту на чуин живот. — Не варишься в собственном, — неопределённо повел глазами, — соку. Это два. Я не настучал Мори. Это три. И… Кажется, твой подкроватный монстр по мне скучал. Это на десерт. Накахара приподнялся на локтях, чуть отогнув теплое от их тел одеяло, и огляделся по сторонам. — Хорошо. Но какого хрена я в твоей кровати? — А вот так у нас уже было. Чуя злобно сверкнул глазами из-под лохматой чёлки, и Дазай коротко, сердито почти выдохнул. — Ты драматично завалился посреди общественного туалета, куда я должен был тебя тащить? — Куда угодно, только не к себе?.. — Серьёзно? Дай мне минуту, уточню, свободен ли у Мори диван, раз уж ты так… — Чуя схватил потянувшегося было за телефоном Осаму за руку и обессиленно рухнул на подушку. — Чёрт. В ушах больше не гремел оркестр струнных и духовых, как и под веками больше не играла красным светомузыка, но свинцовая тяжесть в руках и ногах никуда не делась. Хотелось спать и впервые за последние несколько дней — есть. Голод был хорошим знаком, и не бойся он, что свалится, попытавшись встать с кровати, он бы уже проверил холодильник Дазая на предмет хоть какой-нибудь еды. Пообещав себе спуститься к вечеру в столовую, Чуя приоткрыл глаза и осторожно глянул на Осаму. — Почему не сказал? — разглядывая их переплетённые пальцы, спросил тот. — Чтобы ты со мной на мостик и под дулом пистолета больше не поднялся? — хмуро проворчал Накахара. — Вот как, — загадочно протянул Дазай и хищно улыбнулся. — Ты, я, дуло пистолета и мостик. Видел как-то сон, который начинался так же. Чуя закатил глаза и растерянно моргнул, почувствовав теплое прикосновение губ точно под рёбрами. Алый узор больше не змеился под кожей, да и метки заметно побледнели, из чего следовало, что Осаму, вероятно, не один час вот так вот с ним лежал. Длинные пальцы осторожно пробежались по едва заметному рисунку, следом за ними — такие же проворные губы. Подивившись собственному смущению, Чуя неловко поёрзал на тёплых простынях и неуверенно коснулся спутанных тёмных кудрей. Осаму тут же прижался щекой к его ладони, и вот это было уже слишком. Чуя беспомощно выдохнул и аккуратно провёл большим пальцем по едва заметной родинке под правым глазом. — Сейчас не время… — Кто сказал? «Ты», — хотел было огрызнуться Накахара, припомнив ему по меньшей мере с десяток ночей, когда он, а не Дазай, ластился и безмолвно просил. Ещё с десяток других, когда Чуя был чуть откровенней, чем в принципе был обучен, а Осаму — привычно глух и нем. Он ему сейчас вообще мог многое припомнить, во многом укорить и вынудить во всём признаться. Накахара чуял как портовая ищейка, какой он в действительности и остался, когда лёд между ним тончал достаточно, когда оставалось немного, чтобы додавить. Осаму в такие моменты делался почти шёлковым, податливым. Он будто уступал. И было так просто спросить: О чём ты думаешь? Что чувствуешь? Ты любишь? Просто, но совершенно не нужно. Чуя прижался к чуть прикрытым губам губами. Поцеловал верхнюю, нижнюю, ловко скользнул языком в чужой рот и удовлетворённо, сыто выдохнул. Дазай улыбался в поцелуй. И впервые за все эти дни выглядел счастливым.

* * *

Накахара помнил их первый раз. Было по большей части смешно и грязно, потому что сцепились они в каком-то наркопритоне и начали, как и всегда — с ругани. Чуя орал на него благим матом, спешно соображая, из чего бы соорудить жгут и так ли он тут нужен: плечо Дазая не успело зажить с прошлого раза, как он снова нелепо подставился. Прямо под ключицей зиял нешуточный порез, сам он выглядел безумным и злым, глок в его руках не дрожал, и Чуя действительно надеялся, что давно потерявшие связь с реальностью торчки успели, нахрен, смыться. Потому что Осаму жаждал крови и не было ничего на этом свете, что могло бы его остановить. Ну, Чуя так думал. А потом за каким-то лешим решил его поцеловать, и это желание, страшное, тайное, стыдное, так вышло — сорвало крышу им обоим. Ни разу до того момента Накахара не мог представить себе Дазая на паршивом заблёванном ламинате, совершенно ошалевшего, на коленях. Но вот они оба были там, вот Осаму снял с него штаны, вот прижался щекой ко внутренней стороне бедра и в следующее мгновение вместо потолка с обсыпавшейся штукатуркой Чуя увидел чёртовы звёзды. После трое суток обходил Дазая по широкой дуге и много думал. На исходе четвёртого дня пришёл сам, и тогда в их жизни всё изменилось. Стало сложнее и вместе с этим легче, и сейчас, когда Осаму легко избавил его от последнего клочка ткани и ловко орудовал ртом у него между ног, Накахара сентиментально рассуждал о том, как мало на самом деле меняло время. Одеяло осталось смятым и ненужным где-то у них в ногах, руки Дазая компульсивно мяли его бёдра, а тёплый рот сжимался вокруг ноющей плоти. Хотелось неимоверно. Чуя путался пальцами в мягких вихрах, едва держался, чтобы не подмахивать бёдрами и не к месту думал о том, что вряд ли найдёт подходящие слова на следующем приёме у Йосано. Как объяснить, отчего едва не сожравший его заживо монстр шустро юркнул обратно в норку, не упоминая «минет» и «Дазай» в одном предложении, Чуя не знал. — Ты смеёшься, — вдруг с любопытством заметил Осаму и, дразня, подул на влажную головку. — Это… Интересно. — Подумал, — Накахара криво усмехнулся и потянул Дазая на себя, — как объясню вашей безумной докторице своё выздоровление. — Можешь рассказать ей, как замечательно я сосу, — не остался в долгу Осаму. — И только это ты собираешься сегодня делать? Шалая улыбка на тонких губах оказалась куда искренней привычного оскала. Дазай потянулся к серой прикроватной тумбе и вытащил из верхнего ящика тюбик. — Всегда готов? — Осталась с нашего прошлого раза. Осаму ловко свернул крышку и вопросительно изогнул брови. Накахару всегда забавляло, каким осторожным он становился, когда дело доходило до постели. Как легко касался влажными и скользкими от смазки пальцами, как ласково целовал, как весь подбирался, словно пружина, и ждал. Кивка, негромкого «можешь», громкого хриплого «да». У них было по-разному: на безумно дорогих и неудобных шёлковых простынях, в какой-то пыльной кладовке в продуктовом, за контейнерами в порту в чёртову июльскую жару, на заднем сиденье старой дазаевской тойоты. Дома у Чуи, в мятой постели, в квартире у Дазая, на чертовски огромном диване. Как бы нестерпимо ни было, как бы отчаянно они ни нуждались, самый грозный из дознавателей Портовой Мафии всегда ждал разрешения. Подтянувшись вверх на подушках, Чуя молча раздвинул ноги. Что-то хрупкое, драгоценное мелькнуло на дне багровых глаз, прежде чем Дазай легко подался вперед, впился губами жадно, голодно, как то ли в первый, то ли в последний раз. — Так безумно по тебе скучал, — выдохнул он, прежде чем вместо потолка у Накахары перед глазами снова загорелись звёзды. И так просто оказалось сказать. Чуя не уверен, что вслух. Люблю тебя. Спал тогда Накахара впервые с пробного дрифта без кошмаров.