Впервые в жизни Неро откровенно скучал...

Когда чужие, тонкие изящные пальцы касаются рук, охотник слегка дергается от ощущения приятных прохладных касаний, на секунду даже забывая как дышать. Вдох, еще один, дыхание упорно не хотело восстанавливаться, оставляя после себя сладостное ощущение легкого удушья: как физического, так и эмоционального. Он – словно сдавшийся, загнанный в угол зверь, тихо радостно рычит, скользя все ниже, к аккуратному уху демонолога и разрывает гнетущую тишину своими словами. — Я люблю тебя, — горячее дыхание обжигает ухо Ви, а щеки охотника вновь окрашивает предательский румянец. Парень осознает, что, возможно, это слишком громкие слова для такого, как он, но иначе свои мысли выразить не может, тихо, мимолетно вновь повторяя заветные слова, снова и снова, все тише и тише... А после слова переходят в легкий, мимолетный поцелуй куда-то в висок, несущий за собой лишь невероятную нежность, что волнами захватывала беспокойную душу Неро. Хотелось подарить ее всю этой вечно сгорбившейся, такой хрупкой, фигуре, что аккуратным, но невероятно резким мазком чернил прошлась по бумаге жизни охотника. Он был слишком аккуратен, слишком нежен в каждом своем движении, боясь что-то сломать, боясь, что его оттолкнут. Но все же осторожно разворачивает демонолога к себе лицом, желая утонуть в болоте малахитовых, обрамленных великолепными пушистыми ресницами, глаз, отдаваясь с головой в этот омут. — Я люблю тебя, Ви, — уже более уверенно, громче произносит Неро, сплетая свои пальцы с изящно-тонкими пальцами парня, тихо выдыхая. Сейчас он не иначе как натянутая струна, вот-вот готовая лопнуть от переполняющих его эмоций, сделай они оба хоть одно неверное движение. Поэтому юноше остается лишь выжидающе, слишком преданно смотреть в глаза стоящей так близко эфемерной фигуры, молча надеясь на то, что его не оттолкнут. Не позволить молчанию стать предательским символом разговора, разворачивающегося красками быта в полумраке почти пустой комнаты. Она дышит каким-то странным воздухом, душит своей тьмой и без того измученную душу. Маленькую, мрачную, с заранее выбитой судьбой на надгробном камне его жизни. Всего месяц до того, как Уризен должен быть повержен. Больше времени у них нет, ибо мир рушится, крошится под кончиками пальцев, словно крылья бабочки под прикосновением человеческого естества. И это молчание, повисшее на мгновение в воздухе, словно зарядило тьму электричеством, прошивающим до самых костей не хуже, чем те самые прикосновения слегка шершавых подушечек пальцев демоноборца. Дыхание горячее, у самого уха, словно сладостный разлив яблочного сада, заставляет вздрогнуть, обжигаясь от каждого вздоха. Кровь бурлит не хуже, чем в жерле пробудившегося вулкана, закипая такой температурой, что даже расплавленная магма могла бы позавидовать этому жару. И, казалось бы, хрупкое тело не может выдержать такого напряжения, но вены продолжают сдерживать этот ураган эмоций, тремором отдающий в ушах, словно барабанным боем. Где сердце, ласковое и теплое, источает истошный крик своего биения, словно захлебываясь в том самом тумане Страны Чудес, по которой блуждал разум на выбитой из-под ног земли. “Я люблю тебя” — как же чертовски громко это звучит в голове. И хотя сказано лишь тихим шепотом, но отдает в ушах, словно удар по барабанным перепонкам. Гудит, заставляет все естество сжиматься где-то внутри. Недолюбленный ребенок души заливается громким плачем. Он не знает, что значит “люблю”. И уж тем более не может объяснить себе значение фразы, что кто-то тебя любит. Ведь его с самого лишенного детства не любил никто. Как птица в позолоченной клетке, так и Ви бился в душе озлобленного Вергилия. — Неро… — срывается тихое имя с припухлых открытых в изумлении губ. Демонолог разворачивается медленно, несмотря на растерянность, не теряя ни капли собственной изящности, кошачьей грации, с лихвой заимствованной у Тени. Малахит глаз всматривается в бескрайний океан глаз напротив, словно пытаясь найти в них тень тех самых чувств, о которых ныне толковал охотник. И находит, с лихвой, лавиной накатывая на растерянную душу, топя в этом удушливом чувстве чужой ласки, от которой мурашки рвут кожу своим ходом, заставляя ежиться и сжиматься, словно от страха близящегося удара. Так не бывает. Его, тень другого человека, никто не мог полюбить. Он — лишь елейная человечность иного. Не тот, кого можно было бы принять за полноценную личность. Все, что есть в ладонях — потерянный мир, разбитые надежды и сожаления совершенных ранее Вергилием действий. Все это, отринутое через разрез Ямато, оставалось в нем самом, тлело и гнило, словно листья по осени под ногами. И все же Алиса идет за улыбкой Чеширского кота, что заводить её в глубины сознания, отдирая от стены, выскабливая из самых тайных уголков ту часть, что зарождала внутри темноволосого собственную душу. Тонкие изящные пальцы, точеные и выбитые мрамором, сплетаются с бронзой чужих, подернутых малыми мозолями, слегка грубоватыми. И это чувство отдает таким невероятным теплом по всему телу, что переполняет чашу равновесия в душе, заставляя отринуть собственный рассудок, чтобы упасть в бесконечную бездну, по краю которой доселе гулял демонолог. Ведь он слишком долго в неё смотрел, а потому ныне она заглянула в него. — Неро… — вкрадчиво повторяет Ви, впервые без какой-либо тени улыбки на устах. Растерянность — верный его спутник на этот вечер. На вечер откровений, о которых темноволосый еще не знает. Он не понимает значения этих слов, но точно знает, что чувствует что-то куда сильнее, не вяжущееся в какую-то конкретную фразу. Пока еще нет. А потому человечность лишь толкает его на безрассудство, пылью затмевая взор. Пушистые ресницы скрывают хрусталь взгляда, когда демонолог перехватывает трость ниже рукояти, чтобы изогнутой частью орудия подтянуть шею мальчишки ближе к себе, касаясь мягким, чувственным поцелуем чужих губ. Наверное, этот жест должен был сказать больше, чем слова, значение которых Ви даже не мог до конца понять. Взрыв. Одного неожиданного действия со стороны странного и столь манящего черноволосого юноши хватило для того, чтобы натянутая струна души Неро с оглушающим звуком лопнула, топя разум охотника в волнах нахлынувших эмоций. Он – дикий зверь, тихо утробно рычащий в губы вожделенного человека, уничтожающий все рамки возможного приличия, ломающий этот нежный, осторожный поцелуй демонолога, заставляя перерасти его в нечто иное, безумное. С каждой секундой парню становилось все жарче, а в голове до сих пор не могли ужиться мысли о том, что все происходящее – не сон или видение, а сладостная реальность, затягивающая в себя, словно болото чужих глаз. Это было слишком забавно — вся эта вязкая атмосфера, субстанция чужих нервов, натянутых и звонких, словно струны контрабаса, которые со звоном рвутся, когда губы соприкасаются в едином сплетении, приводя в движение шестеренки рассудка, выкачивая воздух из легких, а мысли — из головы. И это болото, подобно тому, что яркими бликами отражало свет фонарей в малахите глаз демонолога, заставляло утопать в бесконечной топи, задыхаться в непроглядном полумраке комнаты, подернутым жизнетворящим жаром, что, подобно смоле, растекается по телу, сковывает движения паутиной, покалывая искрящимися чувствами на кончиках пальцев. И это чувство — самое живое из всех, что Ви умудрился испытать за столь короткий срок жизни. Настолько наполненное и человечное, что сама суть внутри бьется на осколки, словно хрусталь, опрокинутый со стола. Бьется со звоном, с немым криком, истомой в теле, заставляющей дрожью расходиться по коже, отдавая до самых кончиков длинных пальцев, что ныне с силой сжимали крепкое плечо мальчишки. Поцелуй был настолько настойчивым и чувственным, что моментально вскружил голову. Будто бы в воздухе повис аромат алкоголя, какое-то эфемерное пьянящее чувство, от которого коленки подкашиваются сами по себе. Неро нехотя разрывает настойчивый поцелуй лишь тогда, когда тонкие изящные пальцы Ви с силой принимаются сжиматься на плече Неро, а голову начинает еще сильнее кружить от легкого приятного удушья. Мысли в голове все сильнее продолжали путаться, словно клубок нитей, никак не позволяя ни поверить в реальность ситуации, ни отрицать того, что она реальна. Он до сих пор не мог привыкнуть, что податливая фигура в его объятиях, чью шею сейчас он с таким упоением покрывал дорожкой коротких поцелуев, постепенно спускаясь к прекрасным, так хорошо выделенным, ключицам, не исчезнет, оставив сгорающего Неро в холодном одиночестве. Их дороги, судьбы, сплетались какой-то невидимой красной нитью, оплетая с ног до головы, пока еще совершенно слабо затягиваясь: одним концом — на лебединой тонкой шее демонолога, другим же — на крепком горле охотника на демонов. И влечет как-то неведомо, невесомо, словно миражом в испепеляющей пустыне. Словно капля живительной воды, попавшая на иссушенный язык — настолько пьянило и дурманило это чувство чужого жара, накатившего так внезапно, что даже воздух на секунду пошел рябью. И каждый такой горячий поцелуй похожей рябью проходит по его коже, отзываясь только неровными вздохами с приоткрытых уст демонолога. Легкий, аккуратный, даже, скорее боязливый толчок заставляет элегантную фигуру демонолога упасть на кровать, а охотника – мимолетно облизнуться от раскрывшегося его взгляду зрелища. От томного взгляда малахитовых глаз из под пушистых смоляно-черных ресниц, тяжело вздымающейся груди, все еще напоминающей о том настойчивом, выбивающем из колеи, поцелуе. Он всегда думал, что никогда не сможет увидеть подобного, оставляя все лишь на затворках разума, где-то в мимолетных мечтах, но сейчас…То, то он видел было явно лучше любых мимолетных фантазий, что в секунды умудрились захватить его бренный разум. Ви пятится, со звоном роняя резную трость, которая чеканит падением очертания алтаря. Алтаря, где ныне темноволосый — жертвенный ягненок, принесенный и распятый для алчного божества, великого зла. Его кровь бурлит в жилах, подобно магме в жерле раскаленного вулкана. Его сердце тремором бьется в клетке из ребер, норовя прорваться сквозь покров костей и кожи. Его тело — податливая глина, ипостась мученика на распятии. Он — ныне беззащитная дева, принесенная в жертву дракону. Жертва, загнанная в угол. И всему взору открылась его ипостась — душа, закованная в цепи черных одеяний. Просторные ткани плаща, разметавшиеся по простыням иссиня-черные локоны волос, корсет, что сковывал изящную талию, подчеркивая шесть пар ребер, кольцами выделяющимися под тонкой кожей на вздымающейся груди от тяжести дыхания. И этот взгляд, пронзительно-лукавый, подернутый пеленой искренней растерянности. Улыбка, играющая мерными линиями смущения. Неро мягко, осторожно, словно стараясь не спугнуть, нависает над инородной фигурой, так не вписывающейся в интерьер комнаты и вновь мягко касается губами манящей шеи, покрывая белоснежную кожу россыпью горячих поцелуев, вновь сильно разочаровываясь в отсутствии правой руки. Из-за этого неприятного фактора приходится лишь поудобнее устраиваться у бедер Ви, наклоняясь все сильнее и осторожно, мягко перебирать черные пряди, не прекращая упаиваться новыми ощущениями. Охотник был слишком опьянен этой точечной фигурой и не желал останавливаться ни на секунду, лишь распыляя свои и так уже горящие дьявольским огнем чувства. Однако даже у самой ласковой кошки имеются когти. И Неро еще не знает, что Ви — хищник и жертва в одном лике. Лике искусителя, змея с нефритовыми глазами, щелками узких зрачков проникающего в самую суть. Лике того самого зла, которому и приносят жертву. И в одно лишь мгновение на алтаре ягненком оказывается охотник, поглощенный жаром, податливый и дикий в своем животном инстинкте. А руки, словно лианы, вьются вокруг шеи, пряча искры интриги в бликах глаз, скрытых за тенью нависшего над ним волчонка. Еще такой молодой, а уже щерит морду в попытках зажать жертву покрупнее. Но Ви — исполин собственного величия. Он ведет корабль мыслительного равновесия охотника на камни безрассудства, словно та глубоководная сирена, полюбившая мертвенное тело в россыпи пены на волнах. И спасающая утопающего моряка от погибели лишь потому, что его мысли так покорно идут за зовом. Он был, словно змей в райском саду, искушающий ныне не Еву, но Адама, заставляя снять с древа запретное яблоко. Так кто же он, этот Ви? Зло или наваждение?