Впервые в жизни Неро откровенно скучал...

Тонкие пальцы вьются на шее и волосах, треплют белизну волос, запуская все глубже в эти дебри. Руки с легким перезвоном украшений слегка вытягиваются, а в копне волос чувствуется легкое прикосновение, скребущее небольшими ногтями по затылку, с приятным ропотом перебирающие тонкие пряди. Похоже, голод схлестнулся с жаром, поглощая не только охотника, но и демонолога в таком податливом, горячем танце, от которого кожу накрывали мурашки, словно волны на побережье, а из головы постепенно испарялись все мысли. Жар прилил румянцем к щекам, заставляя впиться взглядом в эти бескрайние глаза напротив. Он прижимается ближе, выгибает изящно спину, ощущая прикосновение горячих рук. И поцелуи, сладкие, словно аромат цветущей сирени, срывают все границы правильного и запретного. Потому что больше места им в этом бесконечном круговороте чувств и эмоций нет. Ныне уже и неважно, что Ви — лишь отголосок чужой души. Что он не должен испытывать такое влечение. Но сейчас это звучит настолько отдаленным голосом в разуме, что туман, по которому он поныне блуждал, захлестывает окончательно, закрывая тропу ко всему, что имело значение. Весь мир ужимается в коробку этой комнаты, наполненной полумраком и запахом человеческой привязанности. Любви, значения которой Ви не знал, но сполна чувствовал под перекатывающимися мышцами молодого человека, тенью нависшим над ним. И тонкие пальцы как-то совершенно машинально впивают аккуратные ободки ногтей в чужую спину, совершенно игнорируя покров одежды. Ныне мир не рассыпался на пальцах — эта комната была всем миром. Довольно непросто отдавать рассудок во власть мимолетного желания, наваждения, что шлейфом тянет аромат чужого тела даже на расстоянии вытянутой руки. Словно поток неимоверной тяги, лентами алого заката оплетая полумрак комнаты в тиски непреклонности судьбы. А судьба-шутница затеяла явно недобрую игру. И эта игра обернется трагедией в тот самый момент, когда с обветренных губ Ви сорвется заветное “люблю”, громом оповещая начало роковой погибели мира. Мира Неро, в его груди, где сердце, еще целое, стеклом осыплется на пол, словно разбитая хрустальная ваза. И демонолог знает о том где-то в глубине собственной души, однако продолжает настойчиво впивать ногти в плечи мальчишки, заставляя того в полной мере прочувствовать эту податливость, этот шлейф взаимных чувств, что сухим разливом вина повис в воздухе, таком раскаленным, будто бы коробка их мира находилась над жерлом вулкана. Видимо, однорукий Ромео был совершенно очарователен в своей беспомощности. Жертва, распятая на кровавом алтаре их общего безумия. И Ви гуляет по краю этой бездны, едва не теряя равновесия. Чувствует, с какой тяжестью вздымается его собственная грудь, задыхаясь в тени этого совершенно пьянящего чувства. В тени человека, который затмил своим присутствием любую, даже самую небольшую, частичку мысли. Заполнил разум, словно цунами, накрывшее город. Темноволосый слишком опьянен, слишком покорен в своей хищной ипостаси, такой влекущей, словно пред Неро был не Ви — какой-то демон под покровом святой девы Марии. Поющий молебен, скрывая под ним жадную песнь искушения. И охотник совершенно не слышит подвоха. Он покорен, как ягненок, идущий на убой за сладкоголосой пастушкой. И Ви приподнимается, толкает плечи мальчишки, заставляя того сесть так, чтобы сам демонолог оказался сверху, на его коленях. Тонкие пальцы рук, словно юркие лозы, оплетающие сначала шею, а затем скользящие под покров потертой синей куртки, мягко снимая её с покатых крепких плеч, ощущая, как под кожей и покровом красной футболки перекатываются напряженные, разожженные общим влечением, мышцы. И от ощущения чего-то настолько животворящего под подушечками бледных, испещренных чернилами шрамированных татуировками, пальцев вызывает трепет где-то в груди, тянущим ощущением спускаясь к животу — словно в одночасье там взорвались тысячи коконов, выпуская на волю тысячу прекрасных бабочек. Такое рвение со стороны худощавого юноши невероятно радовало Неро, одновременно нагоняя волнами разочарование в своей беспомощности. Все же, отсутствие правой руки достаточно сильно сказывалось на жизни охотника, а сейчас она была бы как нельзя кстати, однако помощь и понимание со стороны черноволосого окончательно подкашивали, выбивали из равновесия все еще опьяненного подобной ситуацией беловолосого. — Неро, — рокочет голос, словно раскат грома в безоблачном сапфире голубого неба, хотя Ви говорит безумно тихо. Настолько, что приходится вслушиваться в слова под неровное дыхание обоих парней, опьяненных без алкоголя. Он перехватывает чужую единственную ладонь, отлично удерживаясь на коленях и без помощи столь растерянного и очаровательного в своей робкой беспомощности Ромео. Опускает пальцы чужой руки, от прикосновения к которой он ощущал тремор чужого сердца, к аккуратным завязкам собственного корсета на талии, скрывающего все самое прекрасное под толщей кожаного одеяния. Вторая рука возвращается в копну белоснежных волос, склоняя голову мальчишки сначала к своему лицу, где в застенчивой неге, проявившейся мягким румянцем на щеках, Ви мажет поцелуем по чужим губам. Отклоняет голову в сторону, оголяя острые ключицы и очертания лебединой кожи по лоснящимися черными волосами. Мягко сжимая белые пряди между фаланг пальцев, он настойчиво склоняет чужую голову к своей шее, как бы давая разгуляться на этой молочной поверхности, смешанном пергаменте белого и черного. Пускай сейчас где-то в глубине души Неро и корил себя за то, что не отреагировал тогда на лишившего его руки демона, он был невероятно рад, что мраморный, исписанный изумительными завитками татуировок, силуэт, так понимающе и очаровательно нежно помогал беспомощному охотнику. Сам осторожно, по-кошачьи мягко, приблизил белобрысую голову к своей шее, окончательно разрушая все остатки самообладания и остатки его раскалывающейся души, оставляя после себя лишь разгорающееся чувство желания, что давно уже принялось топить, без какой-либо возможности спастись. Каждый поцелуй, коими белобрысый охотник принялся покрывать белоснежный пергамент кожи своего партнера, оставлял небольшой алый след, словно Неро хотел оставить как можно больше меток, говорящих о том, что Ви — его и ничей больше. Пальцы левой руки же старались разобраться с завязками на корсете, вызывая тихое рычание к ненавистному предмету одежды: пускай парень и был левшой, подобная мелкая работа была явно не тем, в чем он был когда-либо силен. Борясь с желанием разорвать все к чертовой матери, Неро спускался губами ниже, к маняще выступающим ключицам, стараясь быть как можно нежнее. В этот момент его не волновало, что где-то там, далеко, зародилось нечто, способное уничтожить мир, ведь именно сейчас всем миром для молодого охотника стала изящно прогибающаяся точеная фигура, опьяняющая сладостным голосом похлеще вина. А в воздухе, словно мешаясь с запахом алкоголя, нотки пряного мгновения, оставшиеся на губах и коже поцелуями, такими нещадно горящими на мраморной коже, что даже холодный душ вмиг стал бы обжигающим. И мурашки ползут по спине, словно стая муравьев, заставляя развести плечи, выпуская лопатки, словно крылья, с глади ровной поверхности спины. Даже удивительно, насколько разные люди могут оказаться так близки. Ведь они — словно противоположности, переплетение разных миров, меридианы, которые умудрились пересечься на одной плоскости. Неро смотрел на Ви ныне абсолютно иначе. Светлое расслабленное лицо, резко очерченные скулы, бледные восковые щеки, едва ли видные тени под дрожащими ресницами. Тонкая, хрупкая шея и ключицы, изрисованные чернильными узорами, словно побеленный холст, выпирающие из слегка угловатых впалых плеч. Даже глаза, и те поддернуты дымкой малахитовых переливов, а губы, казалось, чуть налились пунцом. И это все в полумраке комнаты хотелось спрятать, укрыть от глаз постороннего мира, накрывая поцелуями, словно покрывалом из чувств и эмоций. Рука мальчишки срывает этот ненужный, уже порядком надоевший аксессуар одежды, скользит по чужой талии, поддерживая ту в пространстве, пока беловолосый лишь по-хищничьи примыкает губами к оголенной, словно проводок, шее, оставляя на той смазанные поцелуи, постепенно поднимаясь выше по дорогам жилок, сплетениям вен и артерий. А Неро, на деле, до эмоций жадный. Недолюбленный ребёнок — как символ внутреннего сгорания. Но и из пепла можно вытащить алмаз. У Неро в глазах таких тысячи, блестят, переливаются перламутром в морской синеве радужки, когда он смотрит на Ви как-то томно, чувствуя, как сердце заходится в тахикардическом приступе, выбивая в грудь столь неровный ритм. Необратимый процесс начинается с ничтожного, пожирая изнутри, уподобляясь смертельному вирусу: в ушах закладывает, слышно лишь собственное учащённое сердцебиение, взгляд помутнён нездоровой дымкой пляшущих перед глазами огней и вспышек неразборчивых цветных пятен. Все равно, что долго глядеть в бездну — иногда и бездна может заглянуть в тебя. Под губами дрожат натянутые, как канат, жилы, жизнь кипит, бурлит в артериальных магистралях, заставляя ощущать неведомую силу. И впрямь, зачем слова, когда чувства, сгорающие в тепле сплетенья тел, говорят куда больше, чем может сказать даже самая оживленная описаниями книга. Нет смысла гнаться за разговорами, перебивая унисон сердец, когда нужно лишь поддаться томящей неге, нагнанной совместным ожиданием. А у мальчишки в голове — сплошной туман, все равно, что идти на ощупь, не боясь натолкнуться на что-то неизвестное. Идёт слепо, бесстрашно, вглядываясь в поблескивающие во мраке хризолитовые болотные огоньки, заходя в заводь глубже и глубже, чувствуя как трясина чувств засасывает, обволакивает с головы до ног, распространяя это липкое эфемерное чувство удовольствия. Оно растекается неспешно — кочегарится, словно угольки в языках пламени, — заставляя в груди тлеть столь ласковую истому. Тело сводит животной судорогой, отчего тонкие раскрасневшиеся от обкусывания губы кривятся в оскале, заставляя синеву глаз на мгновение прояснится, после чего вновь как-то стремительно утонув в приливе мрака зрачка. Губами лишь охотнее спускается вниз, скользит устами по резным ключицам, минуя яремную впадинку, ладонью очерчивая столь элегантный стан, впивается пальцами в молочную кожу, прогибая темноволосого ближе к теплу собственного тела. И он поддается, слишком охотно, слишком податливо, словно мягкий пластилин — ваяние чужой руки. Поддевает тонкими пальцами футболку, с силой тянет вверх, ощущая, как охотник покорно разводит плечи, вскидывает руки. Красная ткань падает куда-то на край кровати, катится и утопает в мраке на полу. Туда же попадает и черный плащ, расшитый темными нитями и перевязями. Ви перед ним — красота чистого вида, с бесконечными лабиринтами резных татуировок на открытом теле, холсте, где ныне можно было водить руками, пальцами искать проходы, ощущая, как подрагивает жизнью податливое тело. За занавесом их общего жара — животная страсть. И поддаваться ей становится самым пряным запахом в помещении. Неро, опьяненный, чертит поцелуями дорожки, опускается к груди, прикусывая и посасывая розоватый сосок под хриплый вздох демонолога, чьи руки скользят по чужому телу, оставляя царапины алыми лоскутами поверх бронзовой кожи. Охотник щерится, словно волчонок в ловушке, ощущая, как прикосновения чужих пальцев разжигают в нем желание. Низ живота тянет негой у обоих, а в брюках становится чертовски тесно. Сбитое дыхание. Слух ласкают вздохи нетерпения с губ Ви в то время, как мальчишка укладывает демонолога обратно на кровать, оставаясь удобно меж его ног. Бедра сжимают обхватом, притягивая ближе, словно в желании слиться воедино в этом истязающем ожидании. На острых скулах пунцовым цветом спелого яблока налился румянец. — Неро... — срывается с губ Ви. А для охотника слышать свое имя таким томным, бархатным шепотом было сродни ударом кнута по покатой спине. Он рычит глухо, словно загнанный в угол зверь, ловя каждый хриплый выдох своего партнера. — Ви, — рокочет голос Неро в ответ, изгибая податливое тело на серых простынях их общего безумия. Сейчас он почти не замечал неудобства отсутствия правой руки — он утонул в этом безмерном болоте чужих глаз за пеленой подрагивающих ресниц. Очертания поведенческого “жертва-хищник” настолько размытые, что сложно даже сказать, в какой момент Ви перешел из одной стати в другую. Он вводил охотника в полумрак его души, как истинный удав, постепенно сцепляя хватку дугой собственного тела, а теперь был распят на серых простынях, словно лань с перекушенной глоткой, не то под волком, не то под чем-то более ужасающим разум. Но тело податливо реагирует на каждое прикосновение, в грациозной изящности выгибаясь, словно от языков пламени, жаром ласкающих бледную кожу с россыпью лабиринтов витиеватых узоров. Точеный, словно выбитый из мрамора изваянием, на теле демонолога отлично просчитывались кости — этакой скелет в шкафу сознания охотника, поработивший не только душу, но и тело. Заставляет кружить в тумане, дымке предрассветных чувств, в немом разговоре, когда слияние тел настолько многословно, что ни один писатель не смог бы найти правильных слов. Тяжесть тела Неро Ви совершенно не сковывает, но заставляет проникнуться жаром, окутавшим уже не только тело, но и даже воздух вокруг, раскочегарив его. Почти так же, как сейчас наполняется нотками несдержанной страсти молодая кровь двух мальчишек, в тесном контакте потерявших путеводную нить в лабиринте минотавра. И выхода нет, придется полностью утонуть в этом бесконечном путешествии чувств, трясине эмоций и животной страсти, от которой сердце тремором бьет в ушах, глуша окружающий мир. И только надрывистое дыхание слышно прерывает приступ боя. Перед Неро — открытая книга с выступающими ребрами и впалым животом. Он опускается к страницам, накрывая поцелуем-укусом каждое из шести пар ребер темноволосого, отчего тот вздрагивает, с шумным придыханием закусывая край губы. И только ближе наваливает ногами на себя чужое тело, нетерпеливо, заходясь от жара пунцовым цветом поверх светлой кожи. Пожалуй, даже пресловутые хваленые яблоки Рая не были настолько желанными, как мальчишка над ним. Тело напрягается: липкий пот и жар, разрастающийся волнами от широкой груди в напряженные мышцы конечностей — и правда было во взгляде небесных глаз что-то дикое, хищное, заставляющее кровь в жилах стынуть, когда мальчишка смотрел на распятое тело под собою.