Впервые в жизни Неро откровенно скучал...

Спазмы заставляют вздыхать все громче, наполняя комнату жаром их общего безумия. Неро медленными круговыми движениями оглаживает впалый живот Ви, цепляя края его черных брюк пальцами левой руки, чем вынуждает пуговицу с тихим ропотом выскользнуть с петли. Будто внутри что-то ворочается, хищно скребет еще молочными зубами воспалившуюся от напряжения плоть, заставляя несколько несдержанно раз за разом примыкать к обнаженной коже, ладонью разглаживая бугры тазовых костяшек, медленно стягивая натянувшуюся ткань с худых поджарых бедер. Потомок Спарды не отрывает взгляда от колыхающегося на простынях тела Ви, ведет поцелуями дорожку от грудины вниз, после чего вдруг выравнивается. Цепляется через тело лежащего под ним, чтобы поддеть пальцами хлипкий ящик тумбочки, возясь в куче старого барахла, видимо, стараясь найти элементарную вещь для контрацепции. Ладонь гремит содержимым, однако, находит заданный квадратик в блестящей обёртке — что ж, видимо Неро был готов к любым ситуациям в доме. Зажимая уголок в зубах, он, не иначе как хищник, всматривается диким, раскованным общим жаром и соблазном, взглядом на распятого под ним мальчишку. Рыщет взором по его телу, по изящным выпирающим изгибам чужого чертовски худого тела, спускаясь к выразительным узким бедрам и наконец-то окончательно стягивая брюки своего возлюбленного вместе с тонкой тканью белья. Расслабление застилает взор настолько, что даже очертания комнаты в полумраке гаснут в ярких бликах чужих глаз. Говорили же не ходить за улыбкой Чеширского Кота, но он не послушал, оказавшись беззащитным перед этим обезоруживающим хищником. И Червонная королева уже приказала отрубить голову очередному наглецу, но Ви чувствует, словно его собственная вот-вот покатится с плеч, потому что терять голову в опьянении чужих глаз было так приятно. И однако тело напряженно пробило импульсом, не то нетерпеливостью, не то боязнью сопутствующего, ведь никогда прежде он не оказывался настолько близко к чужому телу, не чувствовал себя так опьяненно и совершенно безоружно. И сейчас он — лишь эфемерный силуэт чужого вожделения, податливо отдающийся в подернутые поволокой желания глаза, утопая в цвете лазурной глади. Он — лишь призрак собственного величия, изящный, грациозный, словно лань, с малахитовым тоном глаз, подобным болотной топи, который в полумраке комнаты лишь поблескивал вожделенными бликами. Точеные черты, длинные пальцы, впивающиеся в чужую кожу с тем сильнее, чем больше подходила сладостная нега где-то внизу живота, освобожденная сдернутыми с узких бедер бельем. И тут же к щекам приливает румянец, наливая пунцовым цветом поверхность тонкой кожи лица. Под полуприкрытыми ресницами — томность взгляда, бескрайнее болото с огоньками любопытства, пляшущих вокруг костра в дебрях его глаз. Ей богу, этот взгляд, пристальный и прожорливый, можно было бы видеть в снах, самых кошмарных… или самых страстных. Но даже он не мог сравниться с этим пожирающим взором охотника, таким жадным и неистовым, что даже Ви хотелось попросту отвести взор. В своем образе, с зажатым в уголке клыка небольшим конвертом блестящей упаковки, Неро был чертовски привлекательным. Искушающим, доводящим до нетерпеливой дрожи одним только своим видом. Демонолог ощущает легкую дрожь, пронизывающую кожу, сжимая пальцами ног смятую серую простынь под собой. Сейчас он — распятая жертва на алтаре дьявола. И дьяволом этим, прекрасным до своей ужасающей жадности, был сам Неро, чье имя томным вздохом сорвалось с линии розоватых губ. Тугие узлы мышц, словно змеи, скручивают кости в свои тиски, наполняя тело неведомой силой. Широкие плечи, скошенные-срубленные черты лица, дневная щетина, осевшая на скулах и подбородке, некоторая строгая расчетливость — глаза почти как у отца, небесно-чистые, отливающие серебристой наледью на подмерзшей реке. У Неро в глазах бунтующий океан с Марианской впадиной вместо зрачка — глубокий и сжирающий взгляд, пока тот пальцами ведет по внутренней стороне поджарых бедер, выласкивая распятое тело, чтобы достаточно расслабить сжатые мышцы. Медленно вводит два пальца в узкое извивающееся естество, предварительно смачивая те вязкой слюной. Нечеловеческое, дьявольское, словно покров полумрака комнаты, накрывает тело жаром, пришедшим из самого ада, не иначе. Светило еще перекатывается за задернутыми шторами оконной рамы, однако в помещении лишь блики: нефритовых глаз, лазурных очей. Переливающийся свет на покрывшейся испариной чужой коже, бронзовой или мраморной, в сплетении тел весьма сложно разглядеть. Покалывает кожу иголками забвенной близости. И это покалывание срывается вздохом с поджатых в искушении губ, дополняется дрожью по телу, когда мягкого и нежного места касаются чужие, такие мягкие пальцы — мальчишеская нетерпеливая жажда обладания. Блаженный вздох, наполненный истомой, вновь срывается с губ, когда кончик клыка нещадно впивается в край закушенной нижней губы. Как-то невольно Ви закидывает голову, позволяя нефритовому свету в глазах утонуть под тяжестью век, накрывающих туманную поволоку взгляда приятной негой. Демонолог податливо отзывается на любое прикосновение, словно заласканная кошка, разводит ноги с легкой дрожью, чувствуя, сколь вкрадчиво и медленно по нежной коже поднимаются шероховатые пальцы Неро. И все это заставляет его как-то сжиматься внутренне, натягиваясь, словно струна под рукой мастера. Напряжение истомно тянет низ живота, заставляя жар вожделением наливаться по телу, словно переполняя чашу, достигая даже кончиков пальцев. Был бы у него хвост — он непременно воспользовался бы им, чтобы обвить чужую стать, дабы не в одиночестве поддаваться столь искушающему чувству возбуждения. — Мхм, — тянет сдавленно, чувствуя, с каким напором внутрь проникают два пальца, заставляя тело как-то механически сжаться, напрягаясь даже пуще прежнего, однако постепенно пропуская столь инородное прикосновение, чувствуя, с какой легкостью влажного проникновения они скользят внутри сжатого кольца мышц, внутри хрупкого тела демонолога, узких бедер, заставляя изящную талию выгнуться только сильнее, оголяя шесть пар ребер в рваном вздохе. Он кусает собственную губу, пронизывая ту клыком почти до самой крови, впивается пальцами в чужие плечи, чувствуя, насколько же будоражит столь необычное чувство. Обхватывает одной ногой чужое тело покрепче, нетерпеливо поддавая бедрами навстречу. Полоски браслетов мерно побрякивали в полумраке комнаты, разрезая тишину наравне с томными вздохами удовольствия. Белобрысый юноша вздрагивает, чувствуя как мелкими осколками мурашки впиваются в кожу, буквально прорезая очередною волною возбуждения все тело, отдавая истомой где-то в пространстве бёдер. И чужие ноги, так бесстыдно подбивающие его собственное тело заставляют заходиться в этом пьянящем чувстве только сильнее, накрывая с головой, словно цунами. Неро идет ко дну. Глухой и сиплый рокот Ви служит каким-то тайным сигналом, из-за которого тонкие пальцы осторожно и неспешно медленно толкаются внутрь податливого, но напряженного тела. — Какой же ты нетерпеливый, — с усмешкой на хищных устах, слегка искажая слова из-за упаковки в зубах, констатирует факт охотник, только чуть более резко толкаясь пальцами в сжатое кольцо мышц, поддаваясь под каждый судорожный вздох, слетающий с уст демонолога, голова которого ныне, казалось, была набита дурманом от накатывающего удовольствия, таящегося в сакральной части эфемерного изрисованного тату тела. Чувство жжется на кончиках пальцев, на обкусанных в кровь алых губах, налитых влажным вожделением, от одного только взгляда на которые возникает стойкое ощущение, что уста эти красятся небрежной усмешкой лишь для того, чтобы отвести внимание. Он отчаянно пытается скрыть собственную жадность, нетерпеливость, однако едва ли подобное ускользает от пронзительного взгляда лазурных глаз, которые хотя и были подернуты поволокой возбуждения, но оставались крайне внимательными, в чем-то даже ехидными. А он сам — словно крылья бабочки, готовый рассыпаться в пепел от любого горячего прикосновения. Трепыхается, словно в паутине, хотя бежать не хотелось, напротив — он оставался на этих простынях, словно дева на сене, податливая такому похотливому, животному порыву себя и своего кавалера, убежав от взора матушки. Теперь он — словно та самая книга, налитая поэтическими учениями лучших поэтов, открытая пред взором хищника, горой нависающим ныне. И бежать не хочется, но от нетерпения сводит мышцы истомой, заставляя от напряжения неприятно прокатывать волной ноющей боли почти по всему телу. И даже кольцо мышц, в которое так упорно толкались горячие пальцы, сжимало их, обволакивало жаром, однако пропускало глубже с судорожными вздохами, что срывались с искусанных в кровь губ. Мурлычет сквозь судороги, нефритовым цветом горящих очей всматриваясь в лицо охотника. — И в этом тоже виноват ты, — шепчет глубоко, вкрадчиво и раскатисто, обвивая тонкими руками чужую шею, запуская их в белоснежные волосы, пальцами сжимая и ероша пряди, слегка оцарапывая кончиками ногтей шею. Подтягивает ближе, чтобы коснуться с металлическим привкусом губ беловолосого, одаривая их влажным, слегка солоноватым от крови, поцелуем, подцепляя нежную кожу нижней губы мальчишки, чтобы слегка потянуть на себя, перекрывая тем судорожный вздох. Любовь губительна, когда она настоящая — а Ви теперь является самым лучшим оплотом этой любви, закованной в человеческое тело. Неро выравнивается, лицезрея распятое тело на серых простынях — зрелище, от которого дух перехватывает, дурманит хуже, чем от любого вида наркотиков. Он склоняется ниже, впиваясь губами в чужие губы, чувствуя знакомый солоновато-металлический привкус, но продолжая покусывать, буквально смаковать чужие припухлые уста. Он усмехается, вслушиваясь в томный голос любовника. В ответ, который беловолосый ожидал сполна. А пальцы толкаются глубже, ласкают нежную кожу стенок внутри, создавая фрикцию фальшивую, но такую желанную, в чужих раскрытых чреслах, прихватывая окровавленными губами раскаленный воздух. Пальцы Ви отдают каким-то кровожадным блеском. Жадностью до чужой расписанной лоскутами царапин спины. До мягкой бронзы кожи и платинового оттенка волос в нефритовых глазах демонолога, противясь поволоке наслаждения, коя выбивает с головы последние мысли, наполняя черепную коробку нетерпеливым вожделением. Ощущением общей атмосферы тягучего возбуждения, что накатывает, словно цунами на город, снося даже самые высокие дома внутренних барьеров и запретов. И даже смущение, заставляющее как-то сжиматься от неуверенности и неловкости, отступает куда-то на второй план, уступая место лишь чувству оказаться ближе, слиться в этом забвенном желании чужого прикосновения. Пальцы длинные, беспорядочно треплют чужие волосы, прочесывая затылок ладонью, чтобы соскользнуть на плечи и спину, сжимая и царапая, задевая еще не зажившие ленты их общего помутнения. Ногти, бритвенно острые, пуще, чем у Тени, который своими рвал демонов не хуже лезвия Алой Королевы. И ноги обхватывают чужие бедра все сильнее, притягивая в фальшивом слиянии, нетерпеливо двигаясь податливым телом под пальцы Неро, отзываясь только легким мычанием, что не в силах сдержать в груди, но и не имея возможности проронить с искусанных губ. Змеиный нефрит глаз закрывается поволокой век, демонолог выгибается, саднит спину руками, совершенно не жалуя бронзу кожи охотника. А толчки становятся с тем нетерпеливее, как Ви давит в себе судорожные вздохи, что норовят сорваться с губ гласными. В коварстве вожделенном кривит окровавленные уста, сквозь приоткрытую щель которых так жадно хватает воздух. Алые полосы становятся ярче — а юноша в свою очередь не сдерживает шипения, рыка, застрявшего в глотке сухим комом. Казалось, было в их любви что-то не так — слишком жадное, похотливое, елейное до привкуса соли с чужих губ, — ненасытная жажда, ведущая в самые сакральные места опьяненного такой близостью рассудка. Неро и подумать не мог, что в нем может взыграть что-то подобное, ведь, что и говорить, раньше он стеснялся даже подарок Кирие подарить, не говоря уже о подобной животной страсти. Но с темноволосым демонологом ситуация обстояла как-то совершенно иначе. Сам охотник с ним был совершенно иным, открытым и человечным, диким и живым, со своей фантомной нежностью и неимоверной страстью. Будто бы Ви знал, какие точки нужно задеть, какие рычаги нажать, чтобы вытянуть из беловолосого его внутренних чертей. Его иной "демонический триггер". И впрямь, жадность и животная страсть — спутники их сегодняшнего вечера. Рычание, гортанное, сдавленное от жара разорванной плоти на смуглой спине, искрящейся болезненными ощущениями от прикосновений пальцев. И это рычание, с которым Неро отзывается на болезненные прикосновения, будоражит кровь, заставляя сердце с бешеным ритмом подбираться к горлу. Рычание, под которое оставлять “метки” алых лент хочется только сильнее, словно бы для того, чтобы в полной мере заставить прочувствовать эти кончики ногтей, впивающихся в перекатывающиеся мысли. “Метки”, по которым Ви мог точно заявить едва ли не всему миру о том, что данный молодой человек принадлежит только ему. Пригретый под его крылом, елейная человечность, зародившая не только собственную душу, но и что-то совершенно дикое в душе охотника, который из смущенного подростка превратился вмиг в грозного мужчину, хищника, властно подобравший под крепкое тело столь хрупкую жертву. Чувствуя нетерпеливость своего возлюбленного, он подхватывает пальцами его тощие бедра, подтягивая и с легкостью смещая его рывком вниз, разводя поджарые бедра шире. Пальцы с легкостью расправляются с брюками и бельем, что уже изрядно сдавливали возбужденную плоть, мешали. Откидывает их в сторону, куда-то во мрак на полу. Затем расправляется и с шуршащей оберткой контрацептива, натягивая резиновую оболочку поверх напряженного желанием органа. Усмешка. Он пристраивается удобнее, подхватывая теплой ладонью колено демонолога, а мгновение спустя с хриплым стоном толкается в узкое и горячее тело, впиваясь зубами в нижнюю припухлую губу Ви — смешение кровей, как иронично, — не сдерживая протяжный томный вздох, ловя расфокусированным взглядом вожделенное лицо возлюбленного. Ви не успевает даже вздрогнуть, когда грубоватый рывок на мгновение возвращает ипостась демонической страсти куда-то в реальность, в этот самый полумрак комнаты, где руки подцепляют ноги в открытой позе, заставляя небольшую тень неловкости скользнуть по лицу демонолога, однако настолько невесомо, что едва ли даже сам Ви успел заметить это минутное сомнение. Он как-то более нахально и коварно тянет линию окровавленных губ, наблюдая за тем, с каким остервенением охотник рвет упаковку контрацептива, а там и с таким же порывом лишая одежды и себя. И в этот самый момент напряжение, мешаясь в бочке с львиной долей возбуждения, стянуло низ живота, заставляя прогнуться, поддаваясь на близящийся контакт как-то невольно. Ощущая толчок, напористый и нетерпеливый, темноволосый поддается ближе, с хриплым протяжным стоном впуская мальчишку в себя. Он закидывает одну из рук над собой, хватая пальцами смятые серые простыни. Прихваченная зубами губа слегка саднит, однако не так сильно, как проникновение в него органа, заставляя легкую тень солоноватых слез проступить в краях малахитовых глаз. Он выгибается, привыкая к столь новому для него ощущению, впивается пальцами свободной руки в копну белых волос, тянет их, с тем прихватывая зубастым укусом чужую губу в ответ. И действительно, вскоре заговорит только гласными, однако сейчас — лишь протяжное мычание, смирительной болью в узких бедрах, пока непривычность не уйдет, а боль не сменит наслаждение от фрикции тел. Адреналин в душе Неро смещается до максимального уровня, когда тело Ви, подобно змеиному, извивается в сладкой, но несколько мучительной неге. Нетерпеливость имеет свои последствия, и не всегда приятные. Они слишком стремительно неслись навстречу своим желаниям и совершенно не предаваясь зову рассудка. Чужие худые пальцы сжимают волосы с легким нажимом, давая понять, что темноволосому к подобному ещё надо привыкнуть — не нужно слов, ведь проступившая на длинных ресницах влага говорит сама за себя, чуть остужая неугомонный пыл мальчишки. Неро наваливается на Ви, поддаваясь вперёд, однако не спешит толкаться нахальным порывом в чужое, натянутое болью, тело. Контрастно мажет горячим поцелуем по чужой щеке, словно пытаясь подбодрить возлюбленного, пренебрегая собственным эгоизмом и жаждой получить свое. — Расслабься, — сипит беловолосый в чужие губы, мажа теплым и нежным поцелуем по губам Ви, в элементарном желании помочь и поддержать, чтобы процесс происходил как можно менее болезненно для них обоих. Рука мягко оглаживает узкие бедра, россыпь чернильных татуировок на его теле, прощупывает ребра, так резко и четко выступающие под тонкой мраморной кожей с россыпью вен и артерий, гоняющих кровь. Поднимается к щеке, гладит по ней настолько нежно, насколько только может, стараясь тем самым выгнать напряжение из натянутого струной тела, — Расслабься, Ви. Мгновенный животный порыв, стянутая простынь в ладони — лишь спесь души, нагнанная в моментальном порыве близости, куда более ощутимой, чем любая другая до этого. Демонолог был молод, слишком молод, чтобы знать такие вещи, однако чувствовал все это как-то совершенно натурально, словно бы так и должны были протекать вещи в его окружении. Чувства, чуждые Вергилию, называемые любовью и привязанностью, учили находить нужные точки притирания, нажав на которые в Неро расцветал мужчина, лишь изредка поигрывающий мальчишескими повадками. Страстью, которая настолько дурманила голову, что в своем диком порыве мальчишка едва ли не совершил ошибку, однако Ви слишком чутко отзывался на происходящее, несмотря на туман фантомной страсти, подернувшей взгляд. Сжатые в судорожных тисках волосы, слегка путающиеся пряди на ногтях, что не так давно изрядно полосовали чужую спину. Переливающиеся, словно чешуя змеи, татуировки. Изогнутое гибкое тело демонолога, сейчас пронизываемое до кончиков пальцев дрожью, саднящей болью, от которой темноволосый слегка закусывает и без того окровавленную поцелуями и укусами губу, невольно напрягаясь. Было довольно сложно заставить себя расслабиться, когда непривычное ощущение мешалось с неприятной болью, сгоняя доселе пылкое наслаждение, однако лишь на мгновение, ведь сладостная нега возбуждения никуда не ушла — лишь перебита дискомфортом от первого слияния двух тел. Прикосновения, контрастирующие своей нежностью с неприятным напряжением в теле, действуют, как Морфий во время ужасающих болей. Он постепенно расслабляется, обхватывая ногами аккуратно, почти боязливо, чужие бедра, чувствуя, как постепенно от напряжения и своеобразного страха, сверкнувшего солеными кристаллами слез на глазах, не остается и следа. Смазанный поцелуй заставляет судорожно вздохнуть, когда как податливое тело демонолога ощутимо обмякает в руках мальчишки. Устами припадает к чужим губам в коротком поцелуе, пальцами сжимает плечо, а длинные фаланги второй руки отпускают хватку белоснежного ежика чужих волос, — Неро... — Все хорошо, — тихо рокочет Неро в губы своего демонолога, будто бы стремясь успокоить, обласкать, несколько приумерить и свой, и чужой пыл. Темноволосому юноше всего-то нужны были поддержка и немного времени, чтобы привыкнуть к столь непривычным ощущениям. Белобрысому не страшно пренебречь собственными потребностями, ведь для него стал куда важнее человек, лежащий под ним в кривом змеином изгибе, с его многочисленными витиеватыми тату и распахнутыми сафлоровыми губами. Вероятно, в этом и было различие между мальчишкой и мужчиной. Неро знал о том, что сейчас нужно включить мозги. Вероятно, здесь взыграла... хорошая наследственность, ведь в Вергилии подобного было с лихвой. Для Ви это был ураган новых ощущений, подернутых болью и дискомфортном, саднящих узкие бедра, заставляя выгибаться, словно змея, которой вскроили чешую. И он подрагивает, словно от мелких ударов тока, постепенно привыкая к столь новым ощущениям. Ласка, подаренная в самый нужный момент, усмиряющая запал мальчишеского рассудка, была живительной влагой, спасающей в бескрайней пустыне. Ощущение такой нужной поддержки заставляет с концами принять чужой совет, отдаться во власть этих влажных от крови и поцелуев губ, что настолько мягко лепетали заветные, такие нужные слова, успокаивая напряженное болью тело. — Я люблю тебя, — содранным до сипоты голосом мурлычет беловолосый, настолько искренне, как-то совершенно контрастно несдержанному безумию их слияния, с полным чистым чувством любви и привязанности. Постепенно мягко толкается в чужое тело, с чуткой отзывчивостью к ощущениям темноволосого набирая свой собственный ритм. Упирается ладонью в кровать, чтобы в полной мере рассмотреть тело под собой. В то время, как рука Ви выпустила серую ткань простыней из своих тонких пальцев, опускаясь на собственную возбужденную плоть, начиная медленно гладить скопление бугристых дорожек вен, покуда Неро с хриплым стоном легкими и поступательными движениями толкается внутрь него. Охотник безумно хотел бы ему помочь, но отсутствие правой руки вновь давало о себе знать. Грудная клетка заходится в безумном дыхательном ритме, а с губ вновь и вновь срываются стоны и вздохи. Теперь уж Неро был более деликатным. На новый толчок Ви приоткрывает губы, хватает судорожно воздух, словно рыба на мели, а затем выпускает его из легких тихим стоном, что просто не смог удержать на устах. Грудь вздымается, открывая взору все шесть пар ребер, которые ныне словно бы можно было ухватить пальцами под молочной пеленой кожи демонолога. Прикосновения пронзают новой дрожью. Он сильнее обхватывает ногами чужие бедра, мягко надавливая на копчик, поддаваясь за плавными движениями со срывающимися с губ сладостными стонами, еще подернутых мелкой дрожью, сбитым дыханием, но уже без явной боли, что постепенно сменялась наслаждением от каждого толчка. Ви как-то невольно сглотнул стон, чувствуя, как возбуждение с яростной неистовостью накатывает снова. Брюнет продолжает одной рукой сжимать чужие волосы, а второй деликатно ласкает свою собственную плоть. А от чистосердечности признания захватывает дух, а потому каждый последующий поцелуй демонолог принимает с какой-то особой привязанностью, едва улыбаясь сквозь глушащиеся в чужих губах стоны. Запах чужой кожи дурманит. Ви — как искусство, в которое долго нужно вникать, чтобы дойти до самой сути, вывернуть наружу всё и раствориться в этом всецело. И, кажется, время затормаживается, позволяя остановить эти моменты — словно зажеванная кинолента — будет повторяться вновь и вновь, оставляя лишь приятную усталость в напряженном теле, когда беловолосый с хрипом стонет, прижимаясь губами к оголенному плечу, наконец-то замирая и любовно, быстро-быстро оставляя рябь невесомых поцелуев на шее и губах возлюбленного, чувствуя как лавина чувств всё-таки неумолимо обрушивается на них вдвоём. Однако толчки, мягкие и нетерпеливые, постепенно набирающие своего ходу, движения собственной руки на возбужденной плоти. Это слияние своей живостью и реальностью происходящего вырывают из мгновенного помутнения, возвращая туда, где вот он, физический Неро, совершенно реальный, которого можно коснуться руками, впиться в бронзовую кожу всей своей сущностью. И целовать эти влажные губы, отдающие легким привкусом металлической крови — послевкусие от их пылкого единения. И эта реальность отдает липкостью на пальцах, потом осевшей на чужой и собственной коже, поблескивающей в небольшой щели сквозь плотную пелену штор. И этот запах чужого напряженного тела сводит с ума не хуже, чем самое пряное вино лучшей выдержки. Тело Ви выгибалось, словно струна, натягиваясь под рукой мастера, чувствуя, как сбивается дыхание под этой общей лавиной чувств. И пальцы невольно сжимают гриву белоснежных волос, а легкий укус остается мягким следом на плече мальчишки, когда в изящном изгибе темноволосый поддается чувству эйфории, накатившей волной.