Secundus peccatum

      У Гэвина Рида в голове – склад неозвученных мыслей и застарелых воспоминаний, за некоторые из которых ему стыдно и некоторые из которых он хотел бы забыть. “Пнул собаку”, “свалил вину за свой косяк на Тину”, “не пришел на похороны отца”, “пялился на Девятого дольше пяти минут”, “Девятому к лицу синий цвет”.       “Девятому к лицу синий цвет” ㅡ эта мысль застревает в голове и бьется о стенки черепа навязчивым эхом, многократно отражаясь. Раздражает, вынуждая закусить губу и проглотить вновь прорезавшееся (на самом деле, не исчезавшее никуда и никогда) чувство стыда и смущения. Он чувствует себя больным и самую малость грязным, осознает это со всей ясностью, но одернуть себя не может (не хочет).       На помятом лице Девятого – синие разводы тириума: подтеки, кляксы и рассыпанные веерами точки. Гэвин не эстет и искусство ему в хуй не впилось, но он смотрит на фото так долго и так внимательно (вгрызается в него взглядом), что насчитывает уже восьмой оттенок ебанного синего. Девятый смотрит на него с открытой на телефоне (спизженной из файлов последнего дела) фотографии, и в глазах его серых, словно плещется тень мрачного осуждения.       ㅡ Да пошел ты, ㅡ озлобленно шипит Гэвин в экран (он сам, блять, не рад, уж простите), скалится в это неподвижное, до тошноты идеальное лицо и запрокидывает голову, крепче сжимая в руке колом стоящий член, с потемневшей головки которого сочится до неприличного много (куда больше, чем обычно) смазки, и дело, конечно же, вовсе не в Девятом и вовсе не в его покоцанной мордашке.       ㅡ Да, сучка, просто отлично, очень хорошо, ㅡ перестав сопротивляться собственным мыслям, выдыхает Гэвин, в деталях представляя, как Девятый отсасывает ему, пачкая его член текущим со рта и носа тириумом – водянистым и синим, выглядящим столь уместно и столь же идеально на этом скуластом, бледном лице. Гэвин старается не замечать этого жгучего чувства стыда, что навязчиво долбит ему в висок. Похоть говорит громче совести.       За шумом крови он не слышит собственного стона, лишь чувствует, как вибрируют упругие связки глубоко в его горле.       За шумом крови он не слышит шороха открытой входной двери, лишь чувствует (смутно) упершийся в затылок взгляд.       ㅡ Развлекаетесь, детектив?       Гэвин готов поклясться, что слышит в сучьем его, едва похрипывающим механическими нотками голосе издевку. Гэвину словно снова четырнадцать, он словно вновь сидит в своей комнате с членом в руке и пялится на пышногрудых, демонстративно стонущих с экрана ноутбука девиц, он словно вновь не слышит, как открывается дверь, зато замирает, расслышав удивленно-смущенное ойканье матери. Она тогда сделала вид, что ничего не было. Девятый таких послаблений не делал. Уебок.       ㅡ А тебя ебет сильно, Барби? Отвали, ㅡ огрызается Гэвин и одергивает руку, спешно блокируя телефон. “Ну же, сука, давай, сделай вид, что ничего не было” ㅡ зло шипит Гэвин в глубине своей головы и чувствует, как ладони Девятого ложатся на его плечи, мягко сжимая. Гэвин чувствует его взгляд на своем виске, он чувствует его дыхание на своей щеке. От него пахнет, как от только-только прокварцованного помещения – чем-то стальным и электрическим, чуждым.       ㅡ Ебет.       Просто и прямо говорит ему Девятый, и Гэвин будто кожей чувствует его улыбку, а еще – ползущие по груди руки. Он вяло дергается, чувствуя, как щадяще они прижимаются к нему, удерживая на месте. Будь у Девятого чуть получше с юмором и сарказмом, он бы сказал что-то вроде: “попался, сученыш”. Возможно, он об этом думает, потому что улыбка у него паскудная донельзя.       ㅡ У вас стоит, детектив, ㅡ зачем-то уточняет Девятый (вероятно потому, что все пластиковые уроды до усрачки любят оглашать очевидные факты) и предупредительно, но мягко ухватывает его пальцами за шею под челюстью, блокируя. Гэвин знает, что Девятый никогда не пойдет против правил (“не вредить человеку”), знает, что может вырваться, знает все это, но останавливается, чувствуя, как от прикосновений этих – щадящих и вместе с тем крепких, – сладко тянет в яйцах. Похоть говорит громче благоразумия.       ㅡ Восхитительно, Шерлок. Пятерка за наблюдательность. А знаешь-ка почему стоит? Потому что ты, выродок, очень не вовремя решил до меня доебаться, ㅡ вновь огрызается Гэвин, хмурясь, когда слышит ударившийся прямо в ухо, неприлично едкий (для пластикового урода) смешок.       ㅡ Он стоит, потому что вы мастурбируете на мое фото с места преступления, детектив. Полагаю, что отчасти это вмешательство в личную жизнь, ㅡ давит Девятый, пока рука его оглаживает напряженный живот, едва подлезая пальцами под резинку домашних штанов. Гэвин наблюдает за всем этим мутным, расфокусированным взглядом и нервно облизывает губы, а из головы его разом вылетают все подъебки и подъебочки, все эти тонко сложенные аргументы и откровенные насмешки. В лучшее время он бы знатно пошутил про “личную жизнь куклы”, да сейчас смеяться как-то не хочется.       ㅡ А влезать в чужой телефон, значит, не “вмешательство в личную жизнь”, гений? ㅡ интересуется Гэвин, и тон его не настолько едкий, как хотелось бы, потому что голос предательски дрожит, обрываясь в нестройный и слишком откровенный хрип. Он не моргает, и кажется, что даже не дышит, наблюдая за тем, как скин стекает с руки Девятого голубым мерцанием, обнажая матово-черный углепластик суставчатых пальцев.       “Хочу их облизать” ㅡ еще один экспонат его склада постыдных мыслей, которые он никогда и никому не озвучит.       ㅡ Я заметил не утвержденную экспортацию данных еще будучи в участке. Объем был мал для всего дела, но достаточен для одного файла. Это было подозрительно, и мне пришлось уточнить кем был отдан запрос и что именно в нем было.       Гэвина раздражает, что Девятый говорит об этом таким тоном. Раздражает, потому что отвлекает от сути, заставляя вслушиваться в этот низкий, томный и вибрирующий по коже (и кажется, что под ней) тембр, такой сладкий и такой удушливый. Раздражает, потому что голос непроизвольно накладывается на прикосновения и совпадает настолько идеально, и настолько “как надо”, что член Гэвина дергается в томительном предвкушении, чувствительной головкой проезжаясь по мягкому шву штанов, заставляя зашипеть.       ㅡ Процесс приобретения нового опыта зачастую весьма приятен, ㅡ в своем стиле подводит итоговую черту Девятый и обходит диван по кругу, останавливаясь напротив и склоняясь ниже, рукой упираясь в высокую спинку справа от головы осоловевшего с такой возмутительной прямолинейности Гэвина. “А с каких это пор я стал твоим испытательным полигоном, Барби?” ㅡ истово хочет поинтересоваться он, но ладонь Девятого опускается на его пах быстрее, чем он успевает открыть рот. ㅡ Вы можете смотреть на меня, детектив. Вы должны смотреть на меня. Посмотри на меня, Гэвин, ты же так хотел этого.       И Гэвин скалится, но смотрит – упрямо и прямо, – покорно приподнимая бедра и позволяя стянуть с себя чертовы штаны. Девятый не сводит с него глаз и все мигает своим ебучим золотистым фонариком, да всматривается в него, как в какую-нибудь сраную картину сраного Босха, словно пытаясь сосчитать все элементы ее – стараясь сосчитать все оттенки эмоций на лице омерзительнейшего из детективов Департамента. Гэвин старается не думать обо всем этом, он старается не думать о том, что его щеки и уши горят, заалевшие от стыдливого смущения. Он хватает ртом воздух и дергается всем телом, когда прохладная ладонь обхватывает его яйца, массируя и перекатывая их, а после сдавливает основание члена.       “Это лучше, чем просто смотреть на фотку” ㅡ еще немного и его постыдный склад превратится в самолетный ангар.       Движения Девятого – четкие, жесткие и механические. Слишком идеальные и слишком выверенные, словно рассчитанные в соответствии с какой-то усредненной, статистической нормой. “Без огонька” ㅡ сказал бы Гэвин, если бы глотку не пережимало спазмом. Он хватает его за запястье и сжимает, останавливая, успевая заметить, как Девятый вопросительно вскидывает бровь.       ㅡ Вам не нравится?       ㅡ А твой папа не Артур Дойл? Завали, бля, рот и сядь, ебучка.       Девятый ведет себя на редкость послушно: оставляет его тонкие аналогии без сопроводительных комментариев и, как было указано, садится на диван, снизу вверх смотря на перекинувшего через его бедра ногу и усевшегося верхом Гэвина. Девятый молчит и тогда, когда Гэвин густо сплевывает на его ладонь, одергивая голову и надрывая протянувшуюся от его рта ниточку слюны. Девятый ведет себя кротко и послушно (это почти возбуждает), понятливо укладывая руку обратно на член и сжимает, двигаясь синхронно с лежащей поверх его руки рукой Гэвина, подчиняясь его направлениям, улавливая и запоминая каждое движение.       Диод Девятого коротко отсвечивает алым, когда в слуховой модуль ударяется первый, низкий стон. Пальцы Гэвина судорожно впиваются ему в плечи, и сам он подается вперед, лбом прижимаясь к плечу и подергивая бедрами, теснее и жестче вколачиваясь в тесную хватку пальцев. Девятый наверняка запомнит это, наверняка запишет куда-то в глубину своей хитроумной памяти, но сейчас он ухватывает его под шею и отстраняет, удерживая на расстоянии.       ㅡ Гэвин...       В его голосе и приказ, и просьба, и намек, и рука его замирает, крепко и неумолимо сдавливая у основания. Гэвин вымученно стонет и приоткрывает веки, смотря из-под ресниц дурным, расфокусированным взглядом. Рассматривает его в деталях: его губы, его скользящий вдоль них язык, россыпь родинок на бледной коже и его глаза. Эти серые, темные глаза, в которых нет осуждения, но есть почти живой интерес. Он смотрит, облизывает губы и крепче сжимает пальцы; смотрит, цепляясь за каждую деталь и в то же время не видя ничего.       Он смотрит до тех пор, пока шум крови в ушах не становится оглушительным, а окатившая каждую мышцу и нерв сладкая дрожь не бросает вперед, с протяжным стоном заставляя тесно вжаться в это жесткое тело. Он судорожно дергается и пальцами скребет по плечам, стоная и скуля так долго, что глотка делается сухой, а по телу, наконец, расползается блаженная, отупляющая нега, и лишь грудь его вздымается часто-часто, в стремлении угнаться за сбившимся дыханием и долбящимся в ребра сердцем.       ㅡ Вам понравил…?       Девятый не успевает договорить и вместо ответа получает удар – смазанный и вялый, но достаточный, чтобы едва надсечь губу. Гэвин выпрямляется и смотрит на него, частя загнанным дыханием, и руку протягивает, ладонь укладывая на щеку, туманным взглядом наблюдая за тем, как взбухает постепенно крупная, синяя капля, которую он подхватывает большим пальцем, тонким следом растягивая ото рта к скуле.       ㅡ Нет.       Отсекает он, и Девятый усмехается ему, облизывая губы и на язык собирая синее и горькое, столь ему подходящее. Гэвин не возражает, когда он сдавливает в ладонях его бедра. Девятый не возражает, когда Гэвин скалится ему в лицо, грудью прижимаясь к груди.       “Очень” ㅡ думает Гэвин, оставляя мысль эту не в глубине, а лишь у самого порога своего постыдного склада, чтобы вернуться к ней немногим позже.