Secundus peccatum

      Мягкий пакет в руках Рида был синим.       “Почему синий-то, блять?”.       Почему не розовый, не зеленый, не серебристый? Синий.       Рид подозревал, что все это из-за тириума. Из-за неких глубинных производственных процессов каких-нибудь там гидратации и диффузии с последующим выделением какого-нибудь кристаллизовавшегося сульфата меди или еще какой неведомой хуйни. Из-за той самой хуйни, в которой Гэвин Рид ничего толком не понимал, потому что когда-то давно, будучи юным, распиздяистым школёнком, он некими невероятными путями добился того, что пробирка в его руках лопнула и он вдруг понял, что скорее станет террористом, чем ученым. В итоге, правда, стал копом. Копом, который, как хуй средь чиста-поля стоял ровнехонько в центре кухни собственной квартиры, наминая в руках мягкий пакет и не понимая, почему ж кровь пластиковожопых синяя.       “Они ж могли ее покрасить и всякое такое…”.       В мире, знаете, было много прекрасных вещей и явлений именно этого (синего) цветового спектра: глубокое море, ночное небо, неоновые вывески, классические джинсы, драгоценные камни, джин “Бомбей сапфир”, экзотические птицы, горные реки, далекий космос, колокольчиковые поля. И пакет в руках Гэвина Рида, да. Но он (пакет, не Гэвин) в категорию прекрасного вписывался как-то сомнительно, даже несмотря на то, что был синим.       “Херня какая-то”.       “Херня” – это не из-за пакета, конечно, а из-за того, что пока его пластиковожопый Робин мироточил на диване, как дивная пародия на аргентинскую статую Пресвятой Девы Марии, он все рефлексировал о том, почему предназначенная для того самого Робина кровь имеет тот цвет, какой имеет. Почему-то сейчас это казалось чем-то важным; чем-то наравне с организацией двувидового государственного строя, вопросами таяния ледников Антарктиды и проблемами мировой энтропии.       “Нет, вот серьезно. Почему она не золотая-то? Так бы ведь было в разы пафосней. Все знают, что сучки из КиберЛайф души не чают в пафосе уровня хай-тек, так почему…”       ㅡ Гэвин?       Сука.       Его пластиковожопый Робин, к слову так, тот еще выпиздок. Упертый, нетерпеливый, всесущий и дефектный до глубины кода. Даром, что рожа постная. Ему было надо буквально всё: всё высказать, всех выслушать, облизать всё, что плохо лежит, и потрогать всех, кто плохо стоит. Гэвина Рида, судя по двухмесячному опыту навязанной совместной работы, ему трогать было интереснее всего. Гэвин тогда сказал, что он “наглухо поехавший”, но противиться не стал.       Почему-то.       Возможно потому, что на деле оказывалось, что люди тоже “наглухо поехавшие” – это не точно, но так проще, чем анализировать. Потому что психолог из Гэвина Рида еще более кошмарный, чем ученый. Потому что и на психологическом поприще Гэвин Рид стал бы фатален; он стал бы эдаким ментальным ебырь-террористом с пунктиком на антигуманизм, который парадоксально спасал бы людей тем, что те ставили бы своей святой целью избавление мира от его тлетворного влияния.       Так вот. Синий.       Полоумный рободаун вломился на кухню нестройным шагом раненного в жопу пропойцы, неизящно дрифтанул по кафелю измазанными в грязи и крови подошвами и грохотнул вставшим на его пути стулом с резкостью вступления “Двух пьес для струнного октета” Шостаковича. Рид же, от шума рефлекторно впившийся пальцами в пакет, резко вскинул голову, твердо намеренный произнести это застрявшее в мыслях “сука” вслух, но вместо того почувствовал, как зажженная сигарета выпадает из губ. И лучше бы ему прижгло руку. Но не сегодня. Сегодня сучье мироздание решило, что одного говнюка надо хорошенько умыть. В прямом смысле.       Рыжий уголек, крутанувшись в воздухе, впился прямиком в находящийся под давлением пальцев мягкий пластик. А потом произошло то, что происходит всякий раз, когда кто-то считает себя дохуя умным и ловким, чтобы вскрывать пачку чипсов методом “надавить и ждать чуда”. Оно ебнуло. Но вместо фейерверка из глутоматовой картошки все вокруг накрыло холодной, горьковатой на пробу волной.       Синей, да.       ㅡ Хуила, бля.       Кухня Гэвина превратилась в прекрасное явление синего спектра. Сам Гэвин превратился в прекрасное явление синего спектра. Его лицо, его шея, его плечи, его грудь, его бедра, его руки (особенно – руки), его ступни и пол под ними – все залито синей, мягко (почти приятно) покалывающей органическую кожу “кровью”. Гэвин похож не то на новейшего Потрошителя, не то на актера из снафф-видео с доминантным участием робосраней, не то на недоростка на’ви из “Аватара” Кэмерона. Тириум горчит на корне языка и Гэвин не задумываясь сплевывает прямо на пол – грязнее тут уже точно не станет.       ㅡ Это был единственный пакет, ушлепок, и что ты теперь…       Гэвин оборачивается.       Гэвин фокусируется.       Пиздец.       Лучше бы он и правда стал террористом.       Лучше так, чем копом, к которому приставили… Это.       Девятый стоял (перед ним) на коленях.       Закрывший глаза, опершийся на подогнутые локти и выгнувший спину, он припал губами к стремительно растекающейся по швам между плиток синеве, капли ее собирая губами и языком. Жадно. Голодно. Увлеченно. Синее пачкало его щеку и впитывалось в опавшую ткань рубашки, синее текло между пальцев и стекало с тела его, синее окрасило его губы и его ладони в цвет спелой грозди изабеллы; синее было ему к лицу. Гэвин смотрит, не смея отвести взгляда. Гэвин думает, что все это выглядит пиздецки странно и еще более стремно, а когда Девятый оказывается буквально у его ног, языком касаясь голой, замаранной лодыжки, Гэвин отчаянно пытается убедить в этом еще и собственные, предательски поджавшиеся яйца. Гэвин осознает, что все это какой-то ебанный стыд и решительно не понимает того, почему до сих пор не слышит стука со дна.       А потом решает постучать по дну сам. Потому что ему тридцать шесть, его зовут Гэвин Рид, он конченый и непредсказуемый сукин сын по версии коллективно-рабочего опроса от два-ка-тридцать-седьмого года, и еще, да, конечно... Он просто может позволить себе подобную вольность без утомительных объяснений.       ㅡ Слышь, пёсик…       Сначала Девятый вскидывает вверх взгляд и смотрит, безжалостно врезаясь (вгрызаясь) в человеческое, подведенное синими брызгами лицо, льдистыми своими глазами. После – выпрямляется с какой-то преувеличенной даже для идеальной (к слову, раненной) машины грацией, не думая, впрочем, подниматься с колен, на которых чинно складывает ладони. Девятый ждет, и он такой послушный, тихий и кроткий, что в голову набивается за сотню крамольных мыслей, из которых как минимум четверть таит в себе около (или откровенно) эротический подтекст.       Гэвин задерживает дыхание и вытягивает вперед руку, видя, как неестественно дрожат зрачки Девятого, как тот обводит языком губы, и как дергает искусственным своим кадыком, уподабливаясь жаждущему. Гэвин сдавливает в пальцах мягкий пластик пакета, выдавливая из него остатки тириума, которые, сочась по боковине его ладони, скрапывают с выступа косточки у запястья тонкой, прерывистой струйкой ниспадая вниз синей нитью. Гэвин слышит, как Девятый шумно вдыхает, несмотря на то, что не имеет (и никогда не обременял себя) подобной необходимости.       ㅡ Кушай, пёсик.       Девятый ловит синее губами и вытягивает язык, беспрекословно принимая то, что ему предлагают. Гэвин закусывает губу изнутри и изламывает брови в каком-то абсолютно страдальческом жесте, наблюдая за тем, как водянистые, тугие капли стекают по образовавшейся в центре языка выемке, исчезая где-то в глубине механического зева. Девятый смотрит. Девятый тянется. Девятый берет его руку своей и берет его пальцы глубоко в рот, со вкусом обсасывая каждый и прикрывает глаза, тянясь еще дальше, пока разрешают.       Он вылизывает его ладони и его запястья, руки до локтей, губами собирает исчертившие живот и бока синие дорожки, и трогает языком волоски на груди, подхватывая повисшие на них синие капли. Он задевает языком его темные соски, жадно вылизывает ключицы, ртом впивается в шею и мажет языком по очерку широкой челюсти. Он поднимается на ноги и кладет ладонь свою на гэвинову талию, по кругу подводя выступ кости, другой же цепляет за подбородок, большим пальцем надавливая под губой и оттягивая ее вниз, рассматривая его приоткрытый рот и рассматривая забившиеся в вертикальные складочки губ синие подтеки.       Девятый облизывается, и вот теперь Гэвин абсолютно точно понимает, что все это – нихера не весьма интересная версия влажной уборки, а откровенный в своей наглой открытости (в его, ха, духе) подкат. И ему бы сейчас, по-хорошему, включить невротическую мразь, да только смысла в этом нет, потому что он уже продался; потому что гадливый Девятый все, блять, видит и постоянно читает язык его тела.       ㅡ Можно?       “Ты ебанько какое?” – хочет ласково поинтересоваться Гэвин, но вместо этого лишь сглатывает сарказм, проталкивая его поглубже в горло, едва заметно кивает и прикрывает глаза. “Как девка, блять”. Но глаз все равно не открывает.       И Девятый действительно целует его. Он слизывает синее с его губ, медленно и сладко изучает своим языком его рот, цепляет его язык, зубы и нёбо, двигает губами, прижимается и прижимает, держа его, блять, за талию и услужливо подставляет бедро, вклинивая его между гэвиновых колен. “Хитрый, сука, пидорас” ㅡ думает Гэвин, а сам цепляется ладонями за его плечи, с какой-то иррациональной озлобленностью пропихивая большой палец в дырку пулевого в районе надплечья Девятого, шипит в полынно горький рот на прижегший бедро шлепок, до влажного чавканья пихает палец еще глубже и трется полуокрепшим хером о твердое бедро, обдавая черную, скинувшую скин пасть вибрацией грудного стона.       “Ох, блядская ж ты сука…”       Гэвин с самозабвенным задором лижет андроидову пасть, вспоминая тот древний клип десятых годов, где Адам Левин увлеченно лизался с какой-то миловидной блондиночкой под потоками алой, бутафорской крови. Разница лишь в том, что у них тут прямо сейчас никакой не клип, кровь абсолютно не красная и даже не течет на голову.       “Hunt you down, eat you alive, just like animals¹, блять”.       ㅡ А если… ㅡ Гэвин рывком отстраняется от него, ртом хватая воздух, озаренный какой-то в край охуевшей идеей, которую спешит изложить, пока усыпленная горделивость не ужалила в жопу. ㅡ … Если я хуй вашей синей малафьей измажу – отсосешь?       Гэвин смотрит на Девятого взглядом какой-то ебучей Элли Смит, отчаянно надеясь на исполнение сокровенных желаний и криво скалится в неуловимо довольное ебальце. А потом не скалится, скатываясь в тихий ахуй, потому что Девятый со всей своей кибер-деффектной многозначительностью мнет в ладонях его жопу, и разве что бровями, сука, не поигрывает.       ㅡ А хочется?       “Да нет, блять, шучу, конечно. Я ж так похож на ебаного Джима Джеффриса, правда? Хотя скорее на его кореша Дэна или ебнутую знакомую Карлу²” ㅡ вытягивая губы в сладкую улыбочку думает Гэвин и таки смотрит на Девятого, как на абсолютного ебанько среди всех ебанько, потому что все эти игрища в “поговори со мной грязно, попроси меня страстно” ему не то чтобы не нравились, но в контексте всего сейчас происходящего потенцию сбивали лихо из-за пробуждающегося кошмара по имени гордость. Чудненько. Гэвину, впрочем, хватает еще полминуты молчаливых гляделок, чтобы осознать первое простое “а хули нет-то, блять?” и второе чуть более сложное “заебало”. В конце концов, Хэнк, вон, своего пластикового уродца по-любому поебывает, так почему бы не последовать примеру старших? Грязнее-то уже не станет.       ㅡ Пиздецки.       Девятый смотрит на выход из кухни, снова на него, отрицающе дергает башкой каким-то своим расчетам, толкает его к подоконнику и улыбается, зажимая. У Гэвина от всей этой хуйни единовременно жопа сжимается в игольное ушко, сладко сводит живот и поджимает яйца, и все одновременно становится как-то странно, охуенно и дохуя стремно, но он не протестует, выжидая, как хороший мальчик, и чувствуя нечто напоминающее оцепенение.       А потом Девятый с чисто механической резкостью опускается (почти падает) на колени (опять, сука), крепко берется за ткань растянутых спортивок, одним движением сдергивая их к лодыжкам (Гэвин за урологический ЗОЖ и трусов дома не носит уже как полгода), и ведет языком по напряженному бедру, смотря снизу-вверх.       И это – полный пиздец.       ㅡ Добрый вечер, молодой человек.       Дебильно выдает Гэвин и тут же задыхается, захлебываясь собственными словами, слюной и горькой синевой, ставшей поперек глотки.       Девятый сосет неумело, но увлеченно, как начитавшаяся порно-рассказов озабоченная девственница, с той разницей, что девственницы (то есть, абсолютные) не умеют принимать в горло по самое основание и языком доставать до яиц. И это пиздец. Гэвину – пиздец. Мир Гэвина стремительно синеет во всех возможных смыслах, включая тот, что метафорический и тот, что про самоидентификацию предпочтений.       Девятый сосет влажно и пошло, будто специально причмокивает, и полостью глотки издает какие-то одновременно похабные и совершенно неблагозвучные звучания, типа тех, когда остатки воды засасывает в трубу. Девятый игнорирует вспенившуюся и загустевшую искусственную слюну, стекающую с его подбородка к груди. Девятый крепко держит его за бедра и теснее притягивает к себе. Девятый, носом зарывшийся в жесткие, темные волосы, смотрит снизу-вверх, пульсируя вокруг члена мягкой, словно силиконовой глоткой и плотнее обхватывает ствол губами, старательно втягивая щеки. И Гэвин, смотря на весь этот библейский срам, наконец, стонет, окончательно убитый всем этим. Этим горлом, этим взглядом, этими трогательно разъезжающимися на влажном кафеле коленями, этими держащими его руками и этим языком.       ㅡ Еще…       Сдавленно выдыхает Гэвин, одной рукой судорожно впиваясь в подоконник, а другой – беззастенчиво накрывает чужую макушку, соскальзывая пальцами вниз, к затылку, и зарываясь в вихры волос. Он не давит и даже не настаивает, любовно поглаживая синтетический скальп и отчетливо видя, как Девятого, бедного, люто фризит от столь резкой смены полюсов с коронованного гандона на ласково-податливого любовника.       Девятый такого финта явно, что не ожидал (совсем, ха), и ебучие поведенческие схемы строил явно не по тем, как оказалось, алгоритмам, из-за чего обомлел и завис в своем глубочайшем матричном ахуе. Гэвина все это забавляет, да только возбуждение в стократ сильнее желания посмеяться, и он продолжает уже намеренно плавить пластиковые мозги, улыбаясь так ласково, как только способен при учете его страхоебищной ряхи.       ㅡ Детка, прошу...       На пробу выдает (проникновенно и охрипше шепчет) Гэвин, и висок Девятого резко взрывается алой феерией локального светошоу, выдавая то, насколько ему сейчас “странно”. Гэвину душно, смешно, приятно и голодно (и дело даже не в пище) от этого брошенного снизу-вверх красноречивого взгляда.       Девятый все смотрит (оторваться, сука, не может) и далеко вытягивает язык, твердым его кончиком дразня багровую головку и губами прижимается сбоку ствола, двигая головой и прослеживая вздувшиеся вены и венки. Девятый не торопится. Девятый изучает. Девятому интересно. И Гэвин стоически терпит это безбожное издевательство, сверху-вниз наблюдая за тем, как Девятый вылизывает его член, на раскрасневшейся коже оставляя глянцево бликующие голубым и белым, разводы смешанной с тириумом слюны.       Гэвина откровенно прет по всей этой херне: от взглядов, от прикосновений, от покорности обыкновенно строптивой пластиковой суки, от того, как висок ублюдка пульсирует алым, от того, как слезает с него имитация кожи и даже, да, от крови его синей на своем хере. Гэвин стонет и нервозно облизывается, глаз не сводя с Девятого и все же несдержанно дергает бедрами, проезжаясь стволом меж приоткрытых губ.       Он припадает задницей к батарее, находя хоть какую-то опорную точку и отнимает от подоконника руку, обхватывая ею основание члена, скользкой от слюны головкой смазывая синий росчерк на острой скуле и поводя ею вдоль приоткрытых губ, чуть шлепнув по нижней. И все это похоже на какой-то сюрровый снафф, только без насилия и убийств, зато с двумя поехавшими сукиными сынами, одного из которых ранили в плечо, а другого, очевидно, в голову.       ㅡ Ну же, детка… отанализируй меня.       И Гэвин заржал бы с собственной неуместной шутки, да только смех осколками застревает в горле, потому что оказывается, что Девятый не какая-нибудь там пиздливая блядь, а исключительно честный правоохранитель, который все дела доводит до конца и слов на ветер не бросает. Сосет он, к слову, также исключительно: все так же странно, все так же неумело, все так же механично, но с таким заводным энтузиазмом, что батарея под гэвиновой жопой скрипит истеричной нотой, приняв на себя большую часть его веса из-за ослабевших, дрожащих в коленях ног.       Гэвин смотрит на этот пиздец так долго, как только может, стремясь запомнить все, что может выцепить заплывающий взгляд, а после все же запрокидывает голову назад, затылком врезаясь в пластик окна, протяжно стоная и поднимая отнятую от члена руку к груди, теребя и выкручивая сосок, другую же продолжая держать на башке Девятого, амплитуде движений которой искренне старается подмахивать, но сдается, понимая, что из-за горячности ощущений совершенно не попадает в такт, чем только мешает.       ㅡ Я…я...       Что там было после “я” остается неизвестным, потому что голос срывается в жалкий, разочарованный скулеж, из-за того, что пластиковая дрянь соскакивает с члена, но тут же реабилитируется наполовину, продолжая лизать и посасывать головку, и интенсивно дрочить, буравя его обидно трезвым (для контекста происходящего), пускай и крайне заинтересованным взглядом. А потом Гэвин до боли сжимает набухший от длительной стимуляции сосок и его переебывает так, как никогда за последние лет пять.       Его трясет и дергает, а сранный подоконник до боли впивается в поясницу, но он находит в себе силы взрыкнуть, продрать глаза и грубо стряхнув девяткину руку, с оттяжкой додрочить до талого, сцеживая все до капли на и без того залитую, очаровательную в своей идеальности рожу. Девятый послушно поднимает лицо и прикрывает глаза, приоткрывая рот и вытягивая язык, позволяя Гэвину чуть присунуть ему между губ и скользнуть головкой вдоль языка. Гэвин шипит от болезненно-острой чувствительности нежной кожи, но своим шансом пользуется по полной.       ㅡ Пиздец. Я в ахуе с тебя, конечно.       Выдыхает он, наблюдая за тем, как Девятый четырьмя пальцами сгребает со своей щеки густую сперму и тянет все это добро в рот, все так же основательно обсасывая каждый палец; последним – наглядно и провокационно проводит от кончика до корня высунутого языка и убирает руку, позволяя увидеть мутно-белый след на проглядывающем из-под все еще нестабильно полосящего скина углепластике, а после дергает кадыком, словно сглатывает, и поднимается с колен, вновь прижимаясь к Гэвину и подаваясь губами ближе к его уху.       ㅡ Спасибо, что накормили. И, кстати, синий вам к лицу, Гэвин. И не только к лицу...       И Гэвина от этого переебывает еще раз, а сам он понимает, что готов прямо сейчас и прямо хоть в таком виде выехать в ближайший магазин “Кибер-ебать-его-в-душу-Лайф”, чтобы купить выблядку столько мягких пакетов синего тириума, сколько тот пожелает, и похуй уже как-то почему у них именно такой цвет.