Secundus peccatum

      ― Чувствую себя клоуном на детском, бля, утреннике. По-идиотски. Как будто нельзя было найти что-нибудь поудобнее.       ― Ну, что касается “клоуна” и “идиота”...       ― Просто заткнись, ладно? Я точно знаю, что не хочу это слышать.       Гэвин скривился, вновь поправляя в очередной уже раз упавший на глаза мешковатый капюшон. Обстоятельства его жизни сложились таким образом, что он совершенно не был готов к ношению стилизованных костюмов, особенно если это был костюм какого-то нищеватого мечника-оруженосца, подобранный ко всему прочему явно, что не по размеру – в одних местах он откровенно сжимал, в других натирал, а в третьих был чрезмерно велик и нелепо болтался. Ко всему прочему он где-то просрал накладное ухо и пришлось сымпровизировать, натянув на голову дебильный капюшон, потому что местный контингент смотрел на него с презрительным неодобрением, избыточно сосредоточенный на первородной аутентичности и иже с ней. Гэвину было жарко, тесно и неудобно во всех мыслимых и не очень смыслах.       ― Дорогой Гэвирах, будь ты чуть сообразительней, то дополнил бы свою легенду историей о подлой сече, в коей вражеский лучник снес тебе верхушку уха, чудом не попав в дурную твою голову, ― Конрад резко обернулся, окидывая его усталым, прохладным взглядом и чуть подзакатывая глаза, видя в глазах напротив лишь хмурое непонимание. ― Сними уже капюшон, Рид, твое сопение раздражает. И прекрати уже выражаться, не забывай о том, где мы.       Гэвин фыркнул, задето медля, но все же сдергивая с головы дебильную тряпку и пальцами собирая к затылку упавшие на глаза волосы. Сам Конрад, при учете всей его эстетичной складности, прямо-таки блистал и, судя по всему, чувствовал себя вполне комфортно. Ему не мешал ни тонкий, филигранно оформленный доспех, ни тяжестью бархата оттягивающая плечи сапфировая накидка, ни перевязи с вложенными в ножны мечами, ни даже ниспадающие до середины спины пряди искусственных волос, поддерживаемые тонкой, витой диадемой. Гэвин откровенно засматривался на него, не способный и не желающий отрицать того, что подобное облачение Конраду шло более чем, сидящее на нем так, словно тот с малолетства практиковался в ношении доспехов. Впрочем, Гэвин подозревал, что на Конраде – со всей этой его природной ладностью и приобретенной на службе выправкой, – изящно будет смотреться даже мешок из-под картошки.       ― Напомни, кого мы тут ищем, господин Конралиан?       Все это, кажется, началось порядка недели тому назад, когда к ним с персональным визитом наведались полицейские из соседнего Огайо в сопровождении парочки федералов. Гэвин понятия не имел, что же они там столь сосредоточенно обсуждают в офисе-аквариуме Фаулера, но по итогу переговоров старина Джеффри вызвал его и Конрада к себе на ковер, не спрашивая, а сразу ставя их перед фактом того, что им, как ведущим детективам отдела, вверяется расследование переданного под юрисдикцию DPD кливлендского дела о крупном поставщике красного льда. Методом проб, ошибок, мытарств, килограмма принесенных в жертву кофейных зерен и одного дротика для дартса (даже не спрашивайте) они, наконец, отыскали нужную ниточку-зацепку, которая привела их на ежегодно устраиваемую на территории заповедника Манисти ролевую фэнтези слетку, приобщенную, кажется, к какой-то-там-важной-дате, которую Гэвин решил не утруждаться запоминать.       По их подозрениям именно на этом “празднике жизни” должна была состояться встреча нескольких крупных представителей наркобизнеса, включая кливлендского дилера, на которого они изначально вели охоту. И действительно – поди вычисли в ряженой толпе нужного человека, а потом еще попробуй отличить криминальное рандеву от какого-нибудь постановочного жертвоприношения. И все это при учете того, что андроидов, – за исключением рабочей массовки серий EM и TR, – сюда не допускали, а послабления со стороны организаторов могли вызвать ненужные подозрения. Раз уж местные заметили отсутствие бутафорского уха у Гэвина, то даже тщательно замаскированную пластиковую куклу отличат от мясного человека в два счета – тут вся эта хуйня с шифрованием не прокатывала, как ни старайся.       В итоге все это закончилось тем, что их с Конрадом, как все тех же ведущих дело детективов назначили на полевую миссию, и Фаулер продемонстрировал весь свой актерский талант, прикидываясь глухим и наотрез отказываясь слышать и, тем более, вдумываться в смысл воплей взбеленившегося Рида.       ― Эстора Переза, больше известного, как Эйс Келли. Латиноамериканец, тридцать три года, предположительно играет роль копейщика в армии людского лагеря, ― заунывно начал перечислять Конрад (уже не в первый, к слову, раз), с явным удовольствием наблюдая за тем, как Рид вскипает до степени “ща пар со всех щелей повалит”, тут же благоразумно остужая его простым: ― двойная ставка за нестандартную работу в поле, и премия в зависимости от успеха операции.       Гэвин посмотрел на него с мрачным осуждением и фыркнул, но отвечать не стал, подуспокоившись. Что бы там не говорил старина Маркс и Энгельс, а деньги и наживание солидного капитала, как были, так и оставались самыми действенными из имеющихся в быту стимулов.       ― А платить нам за это тоже будут золотом Древних Королей?       ― Не смей курить и прекрати уже ерничать, Рид, мы все уже поняли, насколько тебе все это не нравится.       ― Кто бы говорил. И ведь интересно почему, да? Из нас двоих, это у тебя блестящие доспехи, титул и даже ебучий живой конь. Конь-то тебе нахуя, Конрад?       ― По легенде я высокородный принц дальнего лесного королевства, Рид. Какой принц и без коня, сам-то подумай?       ― Просто пиздец насколько фантастично все это дерьмо. Нет, можешь беситься столько, сколько тебе будет угодно, но я все-таки покурю своих “древних трав”, чтобы умом не тронуться окончательно.       ― Лучше бы тебе отстрелили язык, а не ухо.       ― Калды-балды, ебало завали.       ― Ты не маг.       ― А мне похуй.

* * *

      ― Господин!       Крик Гэвина потонул в гомоне: крике, улюлюканье, боевых кличах и изрыгаемых проклятиях. Вклинившись в гущу схлестнувшихся – человеческой и эльфийской, – армий, он целеустремленно пробивался вперед, то и дело отражая подлые выпады мечей и подныривая под древки копий. Конрад был где-то там, в самой гуще звонкой, запальчивой сечи – Гэвин видел, как тот приблизился с фланга, спрыгивая с конской спины, перекатываясь со всем изяществом и заламываясь в бой едва ли не в первых рядах. Кажется, это доставляло ему искреннее удовольствие, сродни тому, за какое королей и рыцарей нарекали “кровавыми”, “беспощадными” и “жестокими”. Гэвину это нравится и, когда он думает об этом, на губы его лезет неуместная, безобразная усмешка, а в животе делается неожиданно тепло и туго. Возможно, если хорошо подумать, все это и не было такой уж дерьмовой идеей, как казалось на первый взгляд.       ― А ну прочь, собака, ― войдя в раж, рявкнул он в лицо ставшего на его пути, замешкавшегося мечника, от души врезав ему плоскостью меча прямиком по шлему, попутно наподдав для ускорения. По такой же схеме отвадив еще пару-другую горе-воителей (несчастных, банально теряющихся под его напором), Гэвин замер, увидев под ногами знакомую сапфировую накидку, подняв и крепко сжав в руке которую, все же пробился вперед, позволяя беснующейся толпе сделать свое дело и вытолкнуть его к внешней границе неровной окружности, в центре которой он, наконец, нашел того, кого искал и за кем шел все это время.       Конрад схлестнулся с тремя мечниками, делая это настолько умело и изящно, что в происходящее невольно хотелось верить. Гэвин был далек от подобного, но даже он счел бы слово “эстетично” наиболее подходящим для описания того, что разворачивалось пред его взором. Судорожно сжимающая рукоять меча рука дрогнула, опустив оружие острием к взрытой сотнями ног земле – сражаться не хотелось, хотелось смотреть и упиваться тем, что видишь; он опустил голову и поднял руку на уровень лица, губами и кончиком носа касаясь мягкой, темно-синей ткани, глубоко вдыхая знакомый запах и глаз не сводя со сражения. Конрад не дрался, он словно скользил в танце, будто заранее знал и с точностью до единицы предугадывал шаги противников, со стороны похожий на серебристо-синюю, стремительную молнию. Доспех отливал искристым серебром в тусклом, пасмурном свете, пряди темных волос налипли на виски и шею, грудь высоко вздымалась от натяжного дыхания, а голенища сапог заросли высохшей грязью. Весь он в деталях своих выглядел очаровательно и притягательно, абсолютно уместно и органично.       ― Не посрами свои голубые крови, Конралиан! ― ободряюще выкрикнул Гэвин, видя, как Конрад вздрогнул и отвлекся, оборачиваясь в его сторону и глазами своими льдисто-серыми жадно впиваясь в его улыбчивое, резко переменившееся в эмоциях лицо. Конрад все-таки пропустил удар и, до последнего стараясь уйти из-под него, неловко запнулся ногой о собственную же ногу, выронив короткий клинок и припав на колени. Гэвин вскинулся и низко зарокотал, видя, как мечники кружат вокруг коршунами и подходят ближе; видя, как один из них вскидывает оружие, явно намеренный бесславно обезглавить славного воина. Как то бывает, реальность тонко переплелась с навязанной атмосферой, и Гэвин дернулся вперед, взметая дерн и одним прыжком оказываясь рядом. Сжимаемый в руке плащ полетел первому из нападающих в лицо, сбивая с толку, второй был откинут в сторону ударом плеча, и третий (тот, что замахнулся) вскинул голову, удивленно смотря на рокочущего, оскалившегося мечника, успевшего в самый последний момент подставить лезвие и увести его в клинч, отталкивая и замирая. Конрад перевернулся, дотянувшись до короткого клинка и бросил его в сторону противника, добивая.       Все трое сняли шлемы и вскинули руки в капитулирующем жесте, а взвинченная до предела толпа вокруг взорвалась овациями и улюлюканьем, удовлетворенная стихийно устроенным представлением. Гэвин воткнул меч острием в землю и припал на колено, ладонь укладывая на щеку улыбающегося и смотрящего в небо Конрада, который неспешно, с какой-то даже ленцой, перевел взгляд на него, укладывая свою ладонь поверх его руки и прикрывая веки.       ― Пока вы тут развлекались с примитивными бойцами людей, мы поймали всех четверых, Господин, можно собираться.

* * *

      ― Знаешь, что означает приставленный к твоему имени суффикс?       С разомлевшим, каким-то самую малость томным видом, Конрад сидел в высоком, укрытом пушистой лисьей шкурой кресле, локтем упершись в подлокотник его и щекой опершись о ладонь. Сверху-вниз, из-под ресниц он наблюдал за устроившимся у его ног Гэвином, едва заметно улыбаясь уголком губы тому, как тот терся виском о его колено, неспешно стягивая с его ног тяжелые сапоги и обхватывая лодыжку ладонями, поднимая ее и губами касаясь круглой, выступающей косточки. Гэвин отрицательно качнул головой, мельком смотря на него, не отрываясь от своей неспешной, ленной ласки. Конрад коснулся темя его ладонью, перебирая пальцами пряди волос и чуть сжимая, жадно рассматривая, как блестят на его обнаженной коже золотом и бирюзой отсветы подвешенных под куполом шатра тусклых лампад, не освещающих всего, но дающих достаточно света для того, чтобы видеть очертания.       ― Он означает зверь. Догадаешься, что означает мой?       Гэвин оттягивает уголок губы в сторону и неохотно отстраняется, чувствуя легкий тычок стопы в плечо. Он выжидает, жадно всматриваясь и по-змеиному не моргающим взглядом следит за тем, как растягивает Конрад крепежи и ремешки, стягивая с себя куски доспеха и одежду под ним, аккуратно подступая ближе и верхом усаживаясь Гэвину на живот, чуть подаваясь назад, чтобы ягодицами оттереться о его пах, вслушиваясь в то, как судорожно он хватает ртом воздух, пальцами крепко и жестко впиваясь в его бедра.       ― Хозяин, полагаю? ― отвечает, наконец, Гэвин, закладывая руки под голову, снизу-вверх смотря на ласкающего и изучающего его грудь ладонями Конрада. Тот кивает, растягивая по губам довольную улыбку, все трется о него и ладонями упершись в покрытый ворсистым ковром пол по обе стороны от его головы, склоняется так низко, что кончики его искусственных волос щекочут Гэвину лицо, заставляя поморщиться и поднять руки, чтобы завести непослушные пряди Конраду за острые уши и ладонями обнять его лицо, большими пальцами поглаживая по скулам.       ― И неужели высокородный принц возляжет со своим безродным оруженосцем? ― игриво рокочет Гэвин, вскидывая бровь и взглядом впиваясь в упоительную картинку того, как повернув голову, Конрад обхватывает губами его большой палец, втягивая его в рот и посасывая с влажным, ласкающим слух звуком. Он явно, что издевается над ним (над нервами и выдержкой его) наблюдает из-под ресниц, но все же отрывается, обводя губы языком и наклоняясь к его лицу, к щеке его прикасаясь в сухом и словно бы целомудренном поцелуе, сдавленно хмыкая, ощутив прошедшиеся вдоль бедер и по спине, горячие, шершавые ладони.       ― Ты заслужил свою награду, мой верный защитник.       Хмыкает он, позволяя, наконец, утянуть себя во влажный, томный поцелуй, вышибающий из головы все до одной мысли и отдаться в чужие, удивительно чуткие руки. Эта ночь обещает быть долгой.