Замок из света (в подступающей тьме)

Из подсознания вылезать было одно удовольствие, вроде как из воды выныривать: давление на уши и светлое пятно приближающегося реального мира над головой — вот и все побочные эффекты. В голове царила приятная пустота, как после секса или хорошо сделанной работы, медленно махали тяжелыми крыльями красивые бабочки, и мелькали в полуоткрытых глазах чьи-то размазанные лица… — …будешь чи шо? Я пришел в себя — не самый приятный адрес. Продолжал надрываться телевизор, в лучах искусственного света прыгали по экрану и извивались полуодетые комсомольцы. Я валялся на диване, рядом ворочался и мямлил чудесно излеченный Вася. В лицо ему цепко вглядывалась баба Нюра, будто собиралась поставить диагноз по цвету белков. Голова трещала, как ненастроенный приемник. — А? Внимание старушенции переключилось на меня. — Та я той… казала — чай будешь? А вин як? Васечка? — Живой, — сказал я хрипло. — И вроде бы даже здоровый. Спалил я вирус, баба Нюра. — Спалил — то дело, — согласилась бабка. — Як чума была в пятьдесят втором, мы теж трупы палили. Бывало, вместе с хатами. А бывало, целыми селами. Я автоматически кивнул. После падения Фастовского артефакта в сорок восьмом году, у нас тут некоторое время царило натуральное декадентство, или, как его называли тогда, «НЭП-2». Ну, вы понимаете: зачем строить автомобильный завод, когда можно вырастить курицу размером со страуса и ездить на ней? Зачем обрабатывать землю, если можно придумать себе тарелку с варениками? Зачем вообще нужно государство, когда у тебя и так есть все, что только можно придумать? И когда в пятьдесят втором ахнула эпидемия, родившаяся из всего одного, но очень сильного пожелания, противостоять ей оказалось некому — госслужбы были скомпрометированы и неэффективны, а за годы сибаритства население практически разучилось бороться с болезнями. Выживали поодиночке и теми способами, которые работали. Потом правительство все-таки сумело организовать Псионический Корпус. Линия обороны окружала Фастовский артефакт и тщательно отсекала все общественно-опасные мыслеволны, пытающиеся проникнуть внутрь. Под воздействием артефакта псионики быстро деградировали, обрастали мхом и начинали колоситься, отчего приходилось их часто менять, но результат того стоил. То есть, официально считалось, что стоил. — Бабуль, водички бы… — вполне членораздельно простонал Вася. Баба Нюра сноровисто сунула край чашки между опухших губ. Вроде бы это мне предназначалось, нет? — Очередная победа сил разума над силами тьмы, — резюмировал я, поднимаясь. Было ясно, что делать тут больше нечего, рассчитывать на благодарность — тем более. Василий поправлялся на глазах и ухмылялся уже вполне привычно, нагло-паскудно. Баба Нюра, одурев от свалившегося счастья, без конца крестила стены и телевизор, в котором продолжали сверкать прожектора. В груди тупо шевельнулось воспоминание — ведь еще год назад я бы так же радовался собственному успеху, жал руку спасенному пациенту, уважительно раскланивался с бабулей, и ушел бы домой с высоко задранным подбородком, просто и откровенно гордый тем, что снова смог спасти, сумел помочь… Потому что владение такой силой, такой мощью — оно само по себе воспринималось как награда, не требующая дополнительных компенсаций. Сердце затопила холодная тоска. Куда все это делось? В задницу, вот куда. — Я пошел, — сообщил я в пустоту. Декларативное утверждение. «Запомни, Клим, декларации хороши только в публичных речах перед безмозглой толпой. Если ты не политик — избегай их, как только можешь». До чего разумные вещи говорил мне когда-то мой научный руководитель, просто ужас. — Васёк… рад, что ты вернулся. Держись, парень, и не лезь больше в плохие места, договорились? Василий благодарно помахал мне рукой. Или легкомысленно отмахнулся, как посмотреть. — Ага, обязательно. Давай, Клим. Будь на связи. Вроде бы на последних словах его голос нехорошо дрогнул, но, может, мне показалось. По правилам, если уж быть занудой, мне следовало бы доложить о попытке заражения гражданского лица куда следует — хоть в госбезопасность, хоть первому постовому, пусть бы у него голова болела. Все-таки недружелюбный акт агрессии против гражданина Страны Советов. Но правда заключалась в том, что реальной агрессии тут было не рассмотреть даже в лупу, потому что этот их буржуйский интернет можно использовать как эффективное оружие только когда он по-настоящему глобален. А если он более-менее внятно работает только над одной четвертой планеты, это не интернет, а недоразумение. Я прихлопнул соседскую калитку, рассеянно подобрал с земли перезрелую грушу (которые поспевали теперь почти круглый год, спасибо партии за Фастовские каникулы, не жизнь, а праздник), и всосался в ее податливую мякоть. Осы, наглые от бесконечного лета, нерешительно попытались спикировать на сладкую цель, но я отогнал наглых оккупантов тряской головы, в которой мало кто не узнал бы хедбэнгинг Оззи Осборна с его парижского тура в тысяча девятьсот семидесятом. Осы устрашились и отстали, а невеселые мысли — наоборот. Что-то я ничего не успеваю, просто категорически… Ни разобраться в истории со Светозаровым, ни нормально пообедать с девушками, как обещал, ни на запланированную сто лет назад встречу с местной «Ля Пиовра»… По какой-то идиотской причине я ношусь по магазинам, исцеляю наложением рук и не могу сказать решительное «нет» предложению, которое мне напрочь не нравится. Слабоволие, вот что это такое. Я тупо следую за жизнью, а жизнь ходит по кругу… словно ослик с завязанными глазами. В этот момент я застыл. Ощущение было — как с ледяной горки в прорубь лететь. То есть все уже и так не очень, но понимаешь, что вот-вот станет хуже. Грушевый сок стекал по руке струйкой нарастающей паники. Твою мать! — Малáя! — я ворвался домой, как татаро-монгольский захватчик, разве что коня не хватало, такой приземистой коренастой лошадки… — Документы мне готовь, я же в суд опаздываю! Девушка выскочила из спальни, взволнованная, но деловитая: уже даже с прозрачной папкой в руках. В комнате надрывался виниловый проигрыватель: «Гуано Эйпс» настоятельно рекомендовали кому-то открыть свои глаза и разум. Лаура, несмотря на свой облик пай-девочки, искренне уважала панк-рок — наверняка еще один артефакт из прежней жизни. — Я как ты ушел в магазин вспомнила, сразу собрала все… но ты ж домой не зашел даже… — Тупой я потому что, — объяснил я. — Мартын уже в суде, небось, обождался. Дядя Гриша дома, не знаешь? Я бы попросил подвезти, автобуса полчаса ждать, ни хрена не успею… — С утра еще уехал, — синие глаза огорчились. — Он же на даче теперь постоянно. Попробуй, может, такси? — Они цены ломят, спекулянты… ладно, посмотрим. Кристи показаться на глаза не сочла возможным — то ли занята чем-то была в комнатах, то ли вовсе не было ее дома. Сердце на мгновение повернулось пустой стороной, солнце в небе померкло. Так и шла наша непотребная жизнь: в триптихе «ешь, молись, люби» никогда не оспаривалась только первая часть. Я перевел дыхание, загнал мысли в пыльную подкроватную темноту, а сам выскочил наружу. По улице словно смерч прошелся — пусто, как на кладбище. Хоть бы кого найти на машине: ведь знают меня и не отказали бы. Я жеребцом выскочил на Мокрянку, пробежался по Челюскинцам, взметая облака мелкой щебеночной пыли. Нет, никого, как ни мечись, только на пятачке рядом с автобусной остановкой скучал, поплевывая в небо, одинокий таксёр. Я погремел в кармане мелочью и решительно шагнул навстречу злой судьбе. — Братан, сколько до Орджоникидзевского суда? Слова вырвались неудачно, неловко: не таким тоном должен начинать беседу взломщик! Таксист посмотрел на меня глазами, полными морального превосходства. — Семь рублей. — Соси бензин, дефективный! На тот берег и то дешевле выйдет. — Надо на тот берег, поехали на тот берег, — флегматично согласился водитель. — Задёшево. — Надо в суд, и быстро. Алё, командир, скинь чуток, будь человеком. — Я и так человек, — указал таксист. — И это звучит гордо. А чтобы иметь еще больше поводов для гордости, нужны деньги. Конкретно семь рублей. И не был бы я в завязке, через минуту он бы уже рассекал на своем ведре быстрее ветра, еще бы и анекдоты травил всю дорогу… нет, я не люблю анекдоты… тогда рассказывал бы последние новости из загнивающей Америки — это всегда интересно, людям нравится слушать про далекие земли, где живут люди с песьими головами. Осознание того, насколько далека эта перспектива, меня отрезвила. Но денег один черт не было. — Принципиально не поеду, — сообщил я. Таксист пожал плечами; свои принципы, вроде жадности, у него и так имелись, а на чужие было плевать. Чтобы показать это еще яснее, водила щелкнул отвалившимся бардачком, выудил оттуда мятый косяк, подпалил и принялся пыхтеть, нагло поглядывая в окошко. Я мысленно пожелал ему саркомы и уставился на серую ленту дороги, пронизывающую поселок, как хирургическая нить — ткани. Запах гашиша мешал сосредоточиться: и без того мутная голова категорически не желала искать спасение. Ух ты! С пригорка медленно спускался автобус, лазовский «Украина-12», округлый как воздушный шар. Выходит, еще не все потеряно, ребята! Может, я и бедный, как церковная мышь, но пятачок в кармане всегда найдется. Не зря, не зря я, значит, читал в институте Неоновую Библию. Все же Господь иногда помогает. Я припустил рысью, перепрыгнул некрашеный, без разметки, асфальт и молодцом вскочил на подножку. Автобус оказался на мягкой псевдоживой подвеске, которая не ломается, и сама собой лечится при поломке. Седенький водитель с плесенью на пол-лица бросил мою монетку на поднос к десятку ее близняшек и схватился за рычаг. Автобус заскрежетал всеми своими передачами и отвалил, а я осмотрелся на предмет сидячих мест. Проблем с последними не наблюдалось, народу в салоне было немного — пара толстых старух, разместившихся прямо у прохода, трое дошколят на задних сиденьях (они увлеченно играли со странной гибридной животинкой и ни на что больше не обращали внимания), замотанный красным шарфом по самые глаза подросток со зрачками набекрень, и пара мужиков довольно затрапезного вида. Я плюхнулся на сиденье как раз за ними, с минуту поглядел в окно, а потом от скуки начал прислушиваться к текущей впереди беседе. Забавная это была пара: полный, лысый, как колено, дядечка интеллигентного вида и полупьяный гамадрил мерзкой наружности в ржавого цвета пиджаке. Дядечка увлеченно обрисовывал гамадрилу тонкости изготовления по-настоящему качественного самогона из проросшей пшеницы, особенно упирая на наличие глюкозы в ростках и необходимости «рубить хвосты». Гамадрил примерно раз в минуту вставлял краткие матерные замечания, сводившиеся к тому, что он поражен уровнем компетенции собеседника. За окном все еще проплывали густо заросшие зеленью заводские окраины, когда ситуация в автобусе изменилась. — На конечной садились, оплачиваем проезд, — пробубнил водитель. Голова у него поворачивалась плохо, но и мохнатый затылок под кепкой достаточно ясно показывал степень неудовольствия. Пассажиры инстинктивно замолчали и переглянулись, выискивая источник нарушения, так что быстренько оказалось, что это — тот самый подросток в шарфе. Он тупо глядел прямо перед собой и ни на что, казалось, не реагировал. — Парень, проезд платный, — сообщил на весь салон водитель, теряя терпение, но вставать не стал: с ногами у него, как у большинства в этой профессии, было не очень. Потом, судя по звуку, плюнул; автобус дернул задом и остановился. — Алё, в шарфе! Платим или выходим! — Я не оплачиваю проезд, — буркнул паренек, сводя глаза в кучку и выпрямившись на сиденье; мои надежды на спокойный рейс разбились в мелкие осколки, вроде фарфоровых, работы Кузнецова. — Имею право, я ветеран. — Ветеран чего? — с ухмылкой поинтересовался гамадрил, дополнив намечающуюся дискуссию. Он, скрипя, как ржавый механизм, поднялся, покачнулся в проходе, шатко шагнул в сторону. — Куликовской битвы? Шарф не обратил внимания, снова уйдя в себя и сгорбившись. Смеющийся гамадрил отступил вглубь салона. Водитель проворчал что-то про обнаглевшую молодежь, которая пользуется чужой добротой как не в себя, и снова тронул автобус. Очень кстати, хотя в суд я один черт теперь уже опоздал. Возобновились разговоры, малолетки сзади опять принялись наклеивать переводные картинки на розовую чешую своего ручного броненосца, а гамадрил так и решил больше не садиться. Он качался между сиденьями, фыркал, кряхтел, крякал и отхаркивался, а временами начинал бормотать что-то под нос осипшим голосом, но внимания на него уже никто не обращал. Автобус медленно перевалился через железнодорожную насыпь, проехал под мостом, миновал рынок и приближался к военному госпиталю, когда за поручень рядом со мной ухватилась рука в перчатке с обрезанными пальцами. Сам не знаю, что на меня накатило. Этот парень, ветеран Куликовской, был мне никто, на водителя и бесплатный проезд мне было чихать, а думать следовало бы о том, как получше оправдаться перед судьей. Но мысли в головах кружатся на своих переменчивых орбитах, которые имеют очень мало общего со здравым смыслом. Поэтому я тронул эту руку в перчатке, дождался, пока парень перевел на меня взгляд своих застывших глаз. — Извиняюсь, визиточку не вы обронили? Шарф медленно повернул голову, наклонил ее, заглянул под сиденье, где, точно, валялся белый кусочек картона. Помедлил еще пару секунд. — Не мое. Не ношу такое. И вышел. Над госпиталем, закрытым блоками белого железобетона, подымался горячий пар — надо полагать, начинались процедуры. Но мне оказалось достаточно того мгновения, когда пустой взгляд парня встретился с моим. Я прыгнул к нему в голову и за секунду увидел все, что нужно. Он и правда был ветераном. Ликвидатором последствий, как это официально называлось. Время от времени в Броварах, Белой Церкви и других городках вокруг зоны Фастовского артефакта начинало происходить нехорошее — попросту говоря, очередная сверхъестественная чертовщина. На ликвидацию отправляли обычно молодежь — считалось, что они меньше подвержены коррозии. Что артефакт их вроде как жалеет и прикладывает не в полную силу. Но даже этой силы хватало, чтобы ликвидаторы менялись навсегда и становились непригодны к дальнейшей социализации. В университете нам не говорили, что с ними происходит, и посмотреть внутрь тоже не давали. Пришлось заняться самообразованием и подсмотреть в замочную скважину. А внутри у парня не оказалось ровным счетом ничего. Ни серых лабиринтов, характерных для интеллектуалов, ни витых лестниц из зеленого бутылочного стекла, нередких у алкоголиков и забулдыг, ни длинных ангаров цвета хаки, которых мы часто подмечали у вояк, ни тесных каморок с дутыми стенами, как у шизофреников (самого нашего ходового подопытного материала). Просто огромный зал с колоннами снежно-белого цвета, залитый жемчужным свечением. Едва заметные бирюзовые полоски на полу и стенах — так обычно выглядят привитые с детства социальные нормы. И все. Словно все его сознание без остатка было огромным светящимся облаком. Никогда раньше такого не видел. *** — Свезло тебе! — Мартын, мой связной в этом царстве правосудия, приплясывал на месте, пока я шустрой рысью преодолевал последние метры до здания. — Назарий Антоныч — судья — тоже сегодня опоздал. Потому что на рыбалку ездил! Только-только вернулся с Хохлатки, переодевается сейчас… Так что ты успеваешь! Районный суд — он же дом бракосочетаний — был оформлен в модном последние лет двадцать флоральном стиле. Никаких весов Фемиды, никаких свадебных колец, только растительные мотивы, абстрактные барельефы человеческих лиц в окружении мягких округлых линий, сомкнутые руки, сомкнутые губы. — С какого фига он так далеко забрался-то? — подивился я, когда за нами закрылась тяжелая деревянная дверь с метровыми металлическими ручками. Надо понимать, что Заржавье расположено посреди бескрайней степи, и дерево в наших краях — признак шика. — Я рядом с Хохлаткой живу вообще-то, а добирался сюда чуть ли не час. — Это ты на Мокрой Хохлатке живешь, — Мартын потряс лысеющей головой и едва не уронил очки. Бородка «а-ля Ленин» встопорщилась и уставилась мне прямо в лицо. — А он ходил на Сухую. Знаешь озеро, где ремзавод? Он туда три раза в неделю ходит. Говорит, помогает сохранить трезвость ума. — Сомнительно насчет последнего, — пробормотал я, вламываясь сквозь последнюю дверь и окунаясь в атмосферу скверного табака, разведенного кофе и торжества справедливости. Народу собралось немного, человек шесть, от вида которых сложно было испытать радость; судебного, к примеру, исполнителя я знал хорошо, редкой мерзотности гнида. Потолок в зале суда был подвесной, из какого-то нового эластичного материала темно-зеленого цвета, который словно бы постоянно находился в движении. Фактически все выглядело так, будто заседание проходило на дне пруда, а вверху медленно колыхалась спокойная водная гладь. Смотрелось это неожиданно красиво. — Встать, суд идет! В президиум поднялся пожилой дядечка, заросший не слишком аккуратной седой щетиной, в очках с толстыми стеклами и внезапно стильном костюме-тройке. Подмышкой у него находилась тонкая картонная папка на завязочках, а на правом запястье посверкивало два браслета-диагноста, зеленый и белый. Первый показывал, что состояние здоровья у судьи не вызывает опасений, а второй — что он находится в ровном расположении духа, не предвзят и не испытывает к присутствующим негативных эмоций. — Сесть, суд пришел, — пробурчал дядечка в пожелтевший от времени пластмассовый микрофон, и все уселись. — Рассматривается дело семнадцать-ноль-девять, ответчик — Клим Ру… Я покорно ждал. — Ружеков, — прочитал судья. — Ружеков-Рогожеров. Правильно? — Там же написано. — Не дерзи суду… — Судья покашлял и разом ополовинил стоящий рядом стакан воды. Ох, прав я был, не за трезвость он на рыбалке боролся. — …значит, проживающий по адресу Дагестанская 22, Заржавье, почтовый индекс… Это где такая Дагестанская? — На Карантинном поселке. — Был я там как-то, жуткая дыра… Проживающий по указанному адресу в частном доме совместно с Кристиной Спеллман и Лаурой Пламер… что за имена-то такие? — Человек имеет право выбрать себе любое. — «Человек»… — громким шепотом заржал и захрюкал судебный исполнитель. Лошадиная морда затряслась, как театральная маска из папье-маше. — Рот закрой, Петросян, — посоветовал я. — Муха залетит. — Давайте не отвлекаться, — сказал судья. — Мы же не капиталисты здесь до вечера сидеть. Полный рабочий день — пережиток эксплуататоров. Раньше начнем, раньше закончим. Он откашлялся и зашуршал картоном из папки. — Дело о наследовании квартиры Хельги Князевой упомянутому Климу Ружекову. А также Рогожерову. Все вроде бы ясно… но у суда имеется, тем не менее, один вопрос. Гражданин Ружеков… Ваша тетя, получается, умерла? Лицо обожгло близким огнем, но огонь был старым, и мое лицо к нему давно привыкло. Привыкло, стянулось от жара, потеряло чувствительность и точно знало, как реагировать. — Это дурацкий вопрос, у вас в руках свидетельство о смерти. — В нем-то, собственно, и дело. — Я думал, дело в наследовании квартиры. — Эти вопросы связаны. Вы предоставили свидетельство о смерти… — И завещание. Этого что, мало? Как еще доказать, что человек умер? Судья развел морщинистыми руками. — Как насчет мнемосвидетельства? В девяти случаях из десяти наследники прилагают именно его. Быстро, эффективно и никаких вопросов. Конечно, можно обойтись и без… — Тетя так и сделала. Не разрешила считывать свою память. По личным причинам. — Кто-нибудь может подтвердить факт отказа? — А у нее были другие родственники, кроме меня? — Мне все-таки кажется, что правильно было бы «Палмер», — громком шепотом сказал в сторону исполнитель. — Лаура Палмер, как в фильме. Судья вяло отмахнулся. — Хм-хм… Гражданин Ружеков… Клим. У тебя же психологическое образование? Как у меня тут написано… «Прикладная психология и ударная психотерапия». Это значит… — Ну да, взломщик. Обучили, на благо нашей социалистической родине. — Жаргонные термины мы употреблять сейчас не будем… Ты понимаешь, что следует из твоей специализации? — Что я мог внушить тете переписать завещание на меня? Теоретически мог бы, наверное. Но не внушал. Кстати, если уж на то пошло, что в этом случае могло помешать мне сварганить и мнемосвидетельство? — Этого мы никогда не узнаем. Ладно, Клим. Суд удаляется на совещание. Имей в виду, что совещание может длиться не один час. — А если, скажем, у ответчика запланированы на сегодня другие дела, в какие сроки суд рекомендовал бы оному снова предстать перед собой? — Суд… — задумался на секунду Назарий Антоныч, — рекомендовал бы подтягиваться ближе к завтрашнему полудню — тогда решение уже однозначно будет готово. Но он также предостерегает ответчика от повторного опоздания. В этом случае решение может быть существенно скорректировано. И не в пользу ответчика. Все, суд ушел, следующее заседание через три часа — потому что обед. И не здесь, а дома, а дом у меня далеко. *** После полуосвещенных прокуренных залов и каменного модернизма, сквер снаружи показался мне облегчением. Запах листьев и сырой земли — что-то в этом все же есть непередаваемо успокаивающее. Еще бы птички пели… Но с птицами, к сожалению, не сложилось — в наличии были только синтетические и оттого молчаливые экземпляры, они аккуратными рядками сидели на ветвях и смотрели по сторонам маленькими глазками, в которых проскакивали синие фотографические отблески. Настоящих истребили еще в пятидесятых, слишком уж много заразы они переносили. С крысами и некоторыми насекомыми приключилась та же фигня, но их мне было ничуть не жаль. Птицы — другое дело. Птиц я любил. Мысль почему-то зацепилась за слова судьи насчет Карантинки — до чего, дескать, неприглядное и страшное место. Не то, чтобы это было гнусной ложью, а на деле мы жили в райских заводях, но само замечание вдруг прорвалось сквозь броню безразличия и ужалило в то место, где когда-то жила ностальгия. Наверное, это связано с тем, что мы любим или ненавидим не сами места или людей, а лишь связанные с ними воспоминания. Поэтому в личных отношениях вообще очень вредно искать логику, а объективность там даже не ночевала. Я как раз собирался поразмыслить над этой глубокой теорией, но тут рядом затормозила милицейская «подлодка», в просторечии известная как ГАЗ-3102, с гербом Заржавья — скалящим зубы казаком с саблями в обеих руках, вписанным в шестерню. Из окошка выглянуло прямоугольное лицо лейтенанта Осипа Довлатова по прозвищу Грузия. — Гамарджоба, дорогой, — сказал он, весело глядя на меня улыбчивыми голубыми глазами. — Хорошая у тебя жизнь! Середина рабочего дня, а ты по городу гуляешь. А дома еще и две девки ждут. Карп Млинар, сидящий за рулем, мелко захихикал. Был он длинный, лысеющий, с вытянутой крысиной мордочкой и мерзкой привычкой прицокивать языком в разговоре. К Осипу я относился скорее уважительно, ценя его за лютую отмороженность и мощное чувство юмора, а вот Карпа недолюбливал за нервную натуру, склонность к вранью и общую прилипчивость. — Хорошая, — соврал я. — А ты, если бы школу закончил, мог бы такую же прожить. — У нас в Грузии это не принято, — сообщил лейтенант. — После восьмого класса ты просто забираешь диплом из шкафа и начинаешь работать помощником директора. Спроси почему. — Почему сразу помощником директора, Осип? — угодливо спросил Карп. — Потому что директор — это всегда либо твой отец, либо его брат, либо дядя, в редких случаях. Как не помочь родственнику? Никаким грузином Осип, конечно, не был, просто после училища прослужил по распределению что-то около года в Тбилиси. Закончив ржать, лейтенант взглянул на меня уже без улыбки. — Садись в машину, Клим. — До чего дошел прогресс, — сказал я. — До невиданных чудес. Милиция бомбит, честных граждан развозят по домам по первому требованию. Совсем вам мало платят, да? — Совсем, но речь не об этом. Народной милиции требуются твои экспертные знания по одному интересному вопросу. — В смысле? — В коромысле, — охотно пояснил Осип. — У нас в морге под отделением труп лежит, совсем свежий. Дана сказала, можно попробовать покопаться у него в башке. Мы как раз на поселок ехали — а тут на ловца и зверь бежит. — Да идите вы. На фиг надо, опять я ни хрена из нее не достану, кроме плохого сна в течение недели и нарушений перистальтики. — Не ной, взломщик, — отрезал Осип. — Мы ж не бесплатно. Все будет оплачено: через кассу, в течение пары дней. Независимо от результата. Я вспомнил насчет отсутствия денег плюс утренний разговор с девчонками. Без звука влез на заднее сиденье и мрачно уставился вперед, в светлое будущее. Мы познакомились года три назад, когда Осип, лейтенант тогда еще постовой службы, со своим напарником, сержантом Лапкиным, приняли меня у стоматологической клиники. После анестезии, как известно, машиной управлять запрещается, иначе можно заехать прямиком в морг. Но в морге лейтенант меня видеть тогда не хотел, его интересовала более приземленная материя — возможность срубить палку, то есть записать себе в актив раскрытое правонарушение. Правда, он не учел (потому что не знал), что взломщик даже под анестезией остается взломщиком, и способность откупорить чужое сознание и напустить туда разных интересных существ сохраняет стопроцентно. В общем, зря они меня тогда тормознули. — Апчхи! — прервал воспоминания Осип. Он яростно шевелил носом и строил такие страшные гримасы, что будь я собой трехлетней давности, наверняка сознался бы даже в убийстве Хрущева. — Будь здоров. — Спасибо большое. Чуть не умер. Аллергия, ее мать. — Он вытащил из кармана форменных брюк огромный серый платок и взял нижнюю «до». — Как в отделении дела, Осип? — поинтересовался я больше из вежливости. Лейтенант убрал платок на место и помотал головой. — Да чего-то в последнее время довольно тухло. Надо мне, наверное, тоже на вольные хлеба податься, а то капитан совсем хер на нас ложит, трахает без гондонов и смазки. — Агнесса сделала операцию? — Не, я образно… Но если и сделает, то многие вздохнут спокойно. «Тащкапитан, я не могу исполнять свои обязанности, вы меня в жопу пялите! Разбудите, как все закончится». Качество сна, кстати, улучшилось бы радикально. — Она просто хочет, чтобы мы лучше работали, Грузия, — Карп вписал «волгу» в поворот, проскочил узкий и изогнутый «тещин язык», обогнал очередную колымагу и завернул на Круговую, откуда до отделения оставалось ехать пару минут. Было видно, что он гордится своими водительскими навыками. Я заключил это по горделиво выпяченному подбородку, плавно переходящему во впалую грудь. — Может и так, — согласился Осип, поводя могучими плечами. — А может, просто уволят всех к херам скоро. Все равно какую-то парашу в рапортах пишем. — Так не пишите, — предложил я. — А куда деваться, мы ж как есть все описываем, жизненно. А жизнь — сплошная параша. «Подлодка», взвизгнув, как школьница, остановилась у входа в корпус. Что люблю в нашей стране — все нужное сразу рядом! И отделение, и морг в подвале, и паспортный стол в десяти метрах, и столовка — в двадцати. А через дорогу располагался еще и районный вытрезвитель, на пороге которого как раз сидела компания алкашей и во все горло распевала песню мушкетеров: «Пока-пока-покачивая…» — Климчик, заскочи с Карпом сначала в дежурку, оформите финансовую часть, — попросил лейтенант, с трудом выбираясь на свежий воздух. Он все же был чертовски здоровым. — Я вас сразу внизу подожду, там прохладненько. Мы протопали мимо больших пластмассовых щитов с надписями: «Наша гордость» и «Разыскиваются!» на входе, толкнули турникет и оказались внутри. В контрольно-пропускной капсуле сидел незнакомый дежурный и вовсю смотрел на портативном телевизоре старый концерт Майкла Джексона, где тот скользил по сцене среди ликующих толп в блестящем костюме космонавта. Карп затряс головой, захихикал и снова принялся цыкать зубом: — Эх, был же я молод, был здоров, и за мной так же девушки ухлестывали… И визжали ровно так же, что удивительно. — Верю тебе сразу, Карп, — согласился я. — Вон ты какой молодец. В следующие десять минут дежурный был оторван от экрана, посвящен в необходимость оформить оплату за грядущие услуги квалифицированного специалиста и удостоен чести этого самого специалиста лицезреть. Концерт ушел в прошлое, на выключенный телевизор был водружен работающий от случая к случаю сканер, я поставил подбородок на подставку и дал возможность умной венгерской технике считать свою радужку. После этого был составлен и подписан акт, куда, после некоторого колебания, я вписал стоимость по полуторному тарифу (за повышенную сложность) и размашисто расписался. Вот и все: средства нормально пожить ближайший месяц у меня, можно сказать, уже есть. Окончательный вердикт, понятно, вынесет только бухгалтерия, но в тамошней способности принимать правильные решения я не сомневался. Теперь осталось только посмотреть: за что мне, собственно, готовы платить деньги. Осип слова не сдержал: с сигаретой в зубах дожидался нас снаружи, с обратной стороны здания, где и был устроен вход в морг. Очень правильное решение: гражданам, которые приходят в милицию решать свои мелкие житейские проблемы, необязательно видеть, как выглядят проблемы по-настоящему серьезные. — Курить — здоровью вредить, — сообщил я ему, глядя на спускающиеся в подвал ступеньки. Там было, отсюда чувствовалось, влажно, холодно и не очень приятно. — Хочешь, отобью охоту? Чисто по дружбе, за смешные деньги. — Иди ты в жопу, Клим, — лейтенант выплюнул сигарету. Через пятнадцать минут слюна на ней высохнет, и сигарета разложится на уголь и целлюлозу. — Я и так не пью и не нюхаю. Дай хоть покурить спокойно. Он поморщился и шагнул по ступенькам. Я понял, что Осипу тоже морг нравится не очень сильно. Впрочем, дело, возможно, было в местном судмедэксперте, Дане Рубиной. — О-па, — равнодушным тоном удивился я, оказавшись внутри и окунувшись в морозную свежесть и запах мертвечины, — а что это у вас тут на столе, прямо на входе? Неужели отрезанный член? — Нормальная тема, — среагировал лейтенант, вглядываясь. Видимости отчаянно не хватало, дурацкие сороковаттки давали света только для того, чтобы не упасть мордой вперед, и не больше. — Дана, я смотрю, свои игрушки разбрасывает уже где ни попадя. — А, нет, ошибся. Это, похоже, просто кусок мозговой ткани. Височная доля. — Ну, ты даешь! — захихикал Карп. — Член с мозгом перепутать! — И очень даже просто, — сказал Осип. — Я так женился однажды. Мы оказались в приемной. Особой жести здесь покамест не наблюдалось — просто белый потресканный кафель на стенах, крашеный стратегически бордовой эмалью пол, фигурные дырки вытяжной вентиляции под потолком — непривычно много, но это и понятно. Пустые прозекторские столы. Запах формалина и разложения. Холодно. Все как в прошлый раз. — Эгегей, — сказал я. — Есть кто? Покажите хотя бы, где труп, с которым надо душевно поговорить? И желательно, чтобы он был в приличном виде, а то у меня нервы слабые. В соседней комнате кто-то громко повалил стул, судя по звуку. Карп отступил ко входной двери, а Осип медленно повел рукой к кобуре. Восставшие мертвецы хотя и перестали быть ненаучной фантастикой, но оживали все-таки нечасто — пару раз в год, и довольно малыми стаями, так что устойчивый протокол ликвидации доблестные органы пока не выработали. Но десяток безмозглых трупов посреди морга — это десяток безмозглых трупов. — А что стоило поставить дверь потолще, — пробормотал Грузия и сказал уже громко: — Дана, обзовись, не то шмальну! — Ты придурок, — в дверной проем вплыл белый халат, надетый на эксперта. Дане было лет тридцать, она была среднего роста, с вьющимися, как проволока, пепельными волосами, холодными серыми, самую малость косящими глазами и крючковатым носом. А еще она задумчиво жевала что-то темно-красное, зачерпывая извазюканной рукой прямо из целлофанового пакета. — Чего ругаешься? — обиделся лейтенант. — Вот в Грузии со мной намного уважительнее разговаривали. — Просил обозваться — обзываюсь. — Она перевела взгляд на меня. — Привет, Клим. Давно тебя не было. А по твоей просьбе — увы. — А? — Насчет приличного вида у жмурика. Точнее, жмурихи. Автомобильная авария — так что по факту имеем типичную мутиляшку. — Это из английского «mutilation», — влез позабытый всеми Карп. — Изуродованный труп, получается. — Ага, — сказал я. Дана Карпа проигнорировала. — Сильно плохо выглядит? И зачем вообще тогда я? Я думал, тут загадочная смерть третьего секретаря горкома от избытка мышьяка в организме — с таким я еще могу работать. А если каждую аварию проверять… — Это не каждая, — отрезала девушка. — Машина слетела с дамбы, а там как раз пятая больница рядом — медики воткнули в башку зарядку, так что мозг спасли. Женщина была за рулем, но пассажирская дверца распахнута. Надо выяснить, кто был с ней в машине, и побыстрее — батарейка в зарядке кончается, осталось часа полтора, самое большее. — Дотошная ты, — сказал Осип с уважением. Дана протянула ему пакет с черешнями. — Будешь? — Лейтенант скривился. — Вот еще. Это ж полезное. Я глубоко выдохнул. — Давайте посмотрим на пострадавшую. Пострадавшая лежала, натурально, в соседней комнате. Это над ее трупом, надо думать, Дана плевалась косточками в пакет. А единственным, что не давало этому измученному телу быть окончательно причисленным к категории трупов, была штука, торчащая в данный момент у него из черепа — зарядное устройство, предотвращающее (точнее, оттягивающее) неизбежную смерть мозга. Скверное зрелище. Жертвы автокатастроф вообще редко выглядят хорошо, но тут ускорение и гравитация оттоптались на когда-то, видимо, миловидной женщине по полной. Собственно, даже тот факт, что это женщина, был неочевиден, и только из слов Даны я понял это точно. Ну, еще платье было сильной подсказкой. Изломанные, деформированные плечи, красно-белое месиво из плоти и обломков костей на месте ног, желтушная кожа, порванная и разрезанная листовой сталью автомобиля… вырезали ее с водительского места нещадно. И как апофеоз торжества смерти над всем сущим — наискось торчащая из нижней челюсти ребристая трубка зарядного устройства. Трубка чуть вибрировала и низко гудела. И правда, батарейка садится. — Сурово, — проговорил я. Показалось, что в этом холодном, влажном воздухе остро не хватает чего-то. Человеческого слова. Дыхания. Жизни. — Да это херня, — Дана прикончила черешню и вытерла руки простыней со стола. — Вот пару дней назад заправка взорвалась, тут недалеко, на Шевчике. Погибло три человека, одного при этом разорвало пополам. И вот эта половинка перелетела через забор, упала на рейсовый автобус, пробила крышу и свалилась в салон. Водитель как раз приступал к обеду. — Компота, видимо, он так и не дождался. — Лицо медленно затвердевало в суровой гримасе, хоть скульптуру с меня лепи. Отставить желание поговорить. Все желания — туда же. Начинается работа, в которой придется очень тщательно фильтровать слова. Правильно собранная фраза может вытащить весь разговор. А может и испортить его навсегда. — Помощь нужна будет, Клим? — лейтенант шагнул ко мне и вынул из внутреннего кармана кривые ножницы Купера. — С чем это? — Руки вскрывать. — Окстись, болезный, — я закатал рукав и продемонстрировал отсутствие порезов. — Я завязал с этой дрянью. Уже четвертый месяц пошел, не слыхал, что ли? — Думал, болтают. — Осип заложил руки за спину. — Зря ты так. У нас в Грузии наниты употребляются исключительно широко. — Справлюсь. Только сегодня утром вытащил из человека ментовирус. Точнее, не вытащил, а выжег. — Ну-ну. Ты это, не перенапрягайся. Вам это вредно, сердце может отказать. А также геморрой и импотенция. Нам на инструктажах рассказывали. — В Грузии? — Да везде. Пятнадцать республик — пятнадцать дружных сестер, как в песнях поют. Ладно, сам значит сам, а я пойду тогда гуся придушу. Лейтенант утопал, забрав с собой Карпа — видимо, гусей было много, целая стая. Организм готовился, рассчитывая будущий прыжок в чужой умирающий мозг, и иногда словно пробуксовывал, выдавая в эфир ахинею. Дана никуда уходить не стала, она уже присутствовала на моих сеансах и знала, что не помешает. — Она верующая была, — донесся до меня голос словно из другого измерения. Мой взгляд застыл на распахнутых глазах (одном глазе, второй был покрыт коркой крови и, возможно, не только ей). Там что-то было. Что-то внутри, за пленкой небытия, накрепко затягивающей все еще человеческое, слишком человеческое. — На теле крестик был, а в бардачке нашли Библию. — Религия — опиум, — сказал я бездумно, и это, как другие слова в предыдущие сеансы (разные, каждый раз разные, вот в чем беда), стало спусковым крючком, катализатором, запустившим процесс. Триггером, если говорить научно. «О-пи-ум-м-м….» Ум-м-м-м-м-м… Я притронулся к желтому воску ее лба и провалился внутрь мертвой женщины. *** Внутренний мир трупов, в которых я был раньше, выглядел примерно одинаково. Зарядка, в общем-то, не делает ничего сверхъестественного, только насыщает мозг минимумом кислорода, да еще теребит его слабым постоянным током. В этих условиях все, на что хватает измученных клеток, это осознать себя в виде какой-то каморки три на два, заваленной рухлядью, с дрожащей человеческой фигуркой, которая плохо понимает, что происходит, и еще хуже дает пояснения по делу. Во всяком случае, так было в прошлые разы, когда я занимался некромантией. А теперь… Сначала вокруг была полная тьма, но стоило мне об этом подумать, она словно разъехалась в стороны, отступив и истаяв. Я стоял на мосту посреди огромного каменного храма, синеватые своды которого уходили высоко вверх и терялись в полумраке, а бурые стены были так далеки, что при взгляде на них слегка искажалась перспектива. А мост… впрочем, возможно, это была платформа вроде алтаря, только очень большая, сбитая из огромных серых каменных блоков и булыжников поменьше. Разбавляли эту гигантоманию только песочного цвета колонны, украшенные резьбой и орнаментом. На колоннах что-то неразборчиво сияло — то ли факелы, то ли другие светильники. И пустота. Ни души вокруг, только слабые отзвуки, вроде движения на периферии глаза, когда неугомонный мозг сам генерирует данные. Вот черт, а имя-то я забыл спросить… Имя мне не понадобилось. Раздалось громкое, будто затрудненное дыхание, сдавленное всхлипывание, и над мостом, где я стоял, появился ребенок. Это была девочка лет двенадцати, лежащая на спине, окутанная целых облаком светлых, как бы выбеленных волос. Вот только росту в девочке было метров пять, а в воздухе ее поддерживало множество длинных узловатых рук, вылезающих из-под моста. Лицо девочки было плотно замотано белым платком, так что разглядеть черты было невозможно. Она парила в воздухе, как человекоподобный воздушный шар, все еще продолжая хныкать. — Грех… — услышал я среди рыданий. — Везде грех. И как мне к ней обращаться, елы-палы? И как распутывать этот явно искаженный, но точно сформировавшийся клубок? Сообщить, что это ни разу не Царство Небесное? Представиться архангелом Гавриилом? Твою мать, Осип, куда ты меня втянул? Я сглотнул и сделал шаг вперед. Будем прямолинейны. Иногда старые методы — самые верные. — Кто был… — мой голос показался тихим на фоне развернувшийся впереди стереофонии. Я откашлялся и сделал несколько глубоких вдохов-выдохов. — Кто был с тобой в машине? Ни малейшей реакции. Мне послышался слабый звук трения. Поразмыслив, я сообразил, что это трутся друг о друга многочисленные руки — на расстоянии чисто паучьи лапы. Отвратительно. — Я не хотела так… — донесся слабый голос. — Но один большой грех лучше многих малых. Нет, так не пойдет. Расшифровывать эту белиберду — спасибо, я лучше зайду попозже. — Кто еще был в машине? — никакого ответа, неподвижная фигура продолжила медленное вращение в воздухе на своих суставчатых опорах. — С кем ты была в машине? — белое полотно, закрывающее лицо, вздрогнуло. Это дыхание, или она пытается что-то сказать? Свет в зале мигнул и задрожал. Я вдруг понял, что орнамент на колоннах складывается в лица — по одному на каждой. Лица были бородатые, насупленные — напрочь недружелюбные. — И так было плохо, и так. Я просила батюшку, но он не хотел отпускать… — прошелестело в воздухе, словно тихая пыль укладывалась на пол. Что за бессвязный бред? Я пригляделся к девочке. А, черт! Ведь руки, держащие ее на весу — мужские! Все кирпичики стали на место. Идиотина, тебе только с морскими свинками работать! — Я готов! — громко объявил я в темную пустоту, где кружились и порхали мертвые синеватые огоньки. — Факты установлены, вытаскивайте меня отсюда! Осип, ёкарный бабай, ты там по полчаса в туалет ходишь?.. …И пришел в себя уже снаружи. Осип держал меня за плечи, заглядывая в лицо, как заботливая мамаша. Щека болела, привкус во рту был помойный. Дана помахивала раскрытой ладонью и задумчиво смотрела на меня. — Довлатов, это ты в помещении навонял? — прохрипел я. — Дышать нечем. Лейтенант на секунду задумался. — Не могу сказать, что прямо навонял, но что-то из меня точно вышло. Потому что ты сам виноват, дергался тут на столе, как больной, слюни пускал. Да уж, с нанитами всегда проще получалось. Напрасно ты от них отказался. — Здоровее буду, — сказал я и сполз со стола. — Кстати, дело можете закрывать. Это самоубийство. — Нормально, — проворчал Осип с облегченным видом. Еще бы, иначе ему пришлось бы мотаться по городу, искать концы, опрашивать родственников. А так все просто: нарушитель уже найден и обезврежен. — Давай подробности. — В машине с ней, как я понимаю, сидел любовник. Сама она была женщина религиозная и замужняя — вот и кольцо на пальце — так что прелюбодеяние висело на совести тяжким грехом. И чтобы решить этот вопрос, она решилась на другой грех, еще больший, зато последний — самоубийство. Нырнула с дамбы. А любовник, видимо, выпрыгнул. Можно его отследить, в той же пятой больнице есть травмпункт, кто-то наверняка обращался с характерными травмами… — Да на фиг кому это надо, — сказал Осип. — Выдадим супругу тело, расскажем, что не справилась с управлением, да и все. Дело закрыто. Люблю такие хэппи-энды. — Ненавижу суицидников, — вдруг с чувством сказала Дана. — И себя не любят, и другим проблем добавляют. С месяц назад тоже был случай. На Бабурке какая-то поэтесса-неудачница решила уйти из жизни красиво. То ли стихи ее никому не нравились, то ли горячую воду в кране отключили. — Веские причины, в общем, — вставил Осип. Он уже, видно, знал эту историю. — Надела белое платье, сделала завивку, надушилась, приладила на шею петлю — да и шагнула из окна. Все как в ее любимых романах. Вот только в туалет забыла сходить предварительно — так что ее соседям снизу очень не понравилось, что у них в окне болтаются заляпанные дерьмом ноги. — У меня так друг умер, — сообщил лейтенант, глядя в потолок. — Ковырялся в носу карандашом, случайно коснулся мозга и все, лег спать навсегда. Тела так и не нашли, кстати. Так я заключение, значит, составляю, Дан? Судмедэксперт медленно кивнула. Я в последний раз поглядел на мертвую женщину — спокойная протоплазма, ничего больше. А ведь совсем недавно… — Красивая она была. Там, внутри. В своей голове. Дана подняла на меня взгляд. — Красота меня не возбуждает, Клим. Красота — субъективная хрень, то она есть, то и след давно простыл… А возбуждают меня руки. Чужие или свои — это уж как получится. *** — Деньги я тебе завезу, наверное, завтра, — сказал Осип, когда «подлодка» завернула с Экскаваторной ко мне на Дагестанскую. — Или ты сам подъедешь, фиг ли. Я тебя вон, уже и так довез бесплатно, трутня. А у нас в отделении всегда весело. Заезжай, правда. — Это конечно, — сказал я. Старые воспоминания возвращались, стуча каблучками и суча ножками. — Всегда можно и покурить, и выпить, и занюхать. — Да ты что, Клим, я и не нюхал-то никогда, это же вредно. Вот по вене — другое дело. — Повяжут тебя когда-нибудь, — сказал я, глядя вбок. Машина, переваливаясь, как утка, медленно ползла по улице. — И чего ты кокаин свой не пользуешь табельный? Осип поморщился. — Мне его запах не нравится. Он тормознул непривычно резко, дернул лицом. — Чувствую, Клим, твой день еще только начинается, — процедил он, глядя на стоящую у калитки «Чайку». — Счастливо тебе, а с деньгами потом разберемся. Свои люди все же. Я вылез из машины, аккуратно притворил дверцу. — А как же, Осип. Уж точно не чужие. Из «Чайки» неспешно выбрался Светозаров. — Неудобно, конечно, так настойчиво навязывать свое общество, — сказал он без тени неудобства. — Но придется. Я к тебе нынче в гости, Клим. Имеется разговор. И опять, и снова. ***