Замок из света (в подступающей тьме)

— Плохой знак, — сказал я, когда Лаура закончила расставлять чашки с чаем. В стеклянной гостевой вазочке призывно сверкали сахарным песком печенюшки под названием «Фабричные». Светозаров бросил размешивать в чае что-то невидимое и вопросительно приподнял брови. — Когда начальство, которое ты видел вчера вечером, на следующий день лично прибывает к тебе домой — это плохой знак, — пояснил я. — Тем более, что я твердо помню слова о том, что думать я могу сколько угодно, никакой спешки нет. — Я не соврал, — сказал зампред. Вряд ли ему пришлось спать этой ночью, глаза были красные и немного дурные. — На тот момент спешки действительно не было. — А сейчас? — Сейчас обстоятельства изменились. Светозаров задумчиво поглядел на девушек, тоже примостившихся за столом. Разнообразия ради, у Кристи было хорошее настроение, и она увлечено пихалась ногами под столом с Лаурой. Занятие это доставляло обеим заметное удовольствие, не говоря уже о том, что время от времени голые девичьи коленки невзначай касались меня, и удовольствие начинало делиться на троих. Однако, причина внимания к девушкам зампреда явно крылась в другом. Я горестно вздохнул. — Дорогие мои, мне нужно будет снова отлучиться. Судя по вот этому хмурому дядечке, могу задержаться. Также со мной может случиться всякое, поэтому, если я не вернусь до завтрашнего вечера… — Знаем-знаем, — перебила Кристи. — Куда отправляться, и что говорить… — Знаешь — так не болтай, — одернула ее Лаура, бросив быстрый взгляд на Светозарова. Тот притворился, что эти разговоры ему совершенно неинтересны. А может, и не притворялся вовсе. Кристи с видом пай-девочки потупилась, потом перегнулась через стол и с ангельским личиком прошептала мне на ухо — где они будут меня ждать, и что при этом наденут. А потом подумала секунду и добавила еще несколько фраз, от которых впору было покраснеть даже видавшей виды бандерше. Но я бандершей не был, поэтому сидел спокойно. — Ладно, — сказал Светозаров и поднялся. Совсем скверный признак: он ощутимо поспешал. То есть, еще ощутимее, чем вчера вечером. — Пора отправляться, Клим, и не волнуйся ты так. Мы ненадолго. В этот раз. Может, какие-то инструменты захвати? — Я вам что, фокусник, Космос Иваныч? — поинтересовался я больше по инерции, но в спальню все равно ушел. Потому что дома было приятно, даже когда пора было уходить. Дом был местом, куда хотелось возвращаться. Подошла неслышно Лаура, доверчиво опустила голову мне на грудь, а я ткнулся носом ей в макушку. От нее пахло потрясающей смесью детского шампуня и самой ясной девочковости, какую только можно представить. Это было настолько сильно, что мне тут же захотелось разных глупостей, и с каждой секундой все больше. — Ну вот, — сказала Лаура, когда тоже почувствовала размеры желаний. — Не сейчас, Клим. Тебе же уходить. — Вы только… — сказал я хрипло. Чертов альтруизм: заставляет в критические моменты думать не о себе, а о каких-то совершенно посторонних вещах и людях. — Да, в общем, фигня вопрос. Вернусь быстро: покажу там всем кузькину мать, чтоб враги бежали до горизонта, теряя тапки. Лаура улыбнулась. Она всегда умела улыбаться так, что не оставалось сомнений: эта бодрящаяся ахинея, которую я молол, имела все шансы превратиться в сермяжную правду. Ну, или по крайней мере она в это безоговорочно верила. Я вышел из дома, кивнул Бикфорду, помахал Изенгриму. Кот привычно меня проигнорировал. Чем-то он мне Кристи напоминает, даже не пойму, в чем сходство. Я забрался в «Чайку», посмотрел в стриженый затылок водителя. Слышал я, что в водители для должностных лиц набирают шизофреников с подавленной гамма-активностью мозга, но сам считал эту гипотезу маловероятной. Как же он рулить-то будет в таком состоянии? Рядом уселся Светозаров, машина мягко тронулась. — Про Диану сегодня спрашивал первый секретарь горкома, — обронил Космос Иванович. — Не то, чтобы спрашивал — поинтересовался между делом: как учится, все ли нравится, что на выпускной планируем. — Это называется «вежливость», — сообщил я. — Вы тоже попробуйте как-нибудь, вдруг понравится. — В общем-то, да, — согласился зампред. — Вот только я не говорил ему, что у меня есть дочь. — У секретарши попросил выяснить, мало ли… Человечность — это звучит гордо. А неплохой у нас поселок — особенно если смотреть из окна быстро едущей машины. Сплошная зелень, аккуратные шиферные крыши домиков, полная газификация, дороги ровные… — Вот это вряд ли, Клим, — покачал головой Светозаров. — Ты не знал, что ли? — Насчет чего? — В председатели и первые секретари партии всегда берут только законченных психопатов. Людей, физиологически неспособных к сопереживанию, улавливанию и интерпретации чужих эмоций. Они всегда рассудочны, объективны и неподкупны. Мозги, конечно, малость сдвигаются насчет отождествления интересов партии и собственных хотелок, но в остальном… — Не знал я этого, — сказал я тихо. — Не знал, Космос Иваныч. Так вам, получается, никогда выше зама не подняться? — Никогда. У меня, понимаешь ли, дети… — Светозаров извинительно улыбнулся. — Я для высшего руководства не подхожу по этому параметру. Мы помолчали. Не люблю эти личные моменты — с рабочего лада сбивают. Человек — это всегда лишь заказ, пока не начинаешь видеть в нем собрата по несчастью. — Ладно, — сказал я. — Вчера вы настаивали, чтобы я залез в голову вашей любимой дочурке. По десятикратной ставке. Первому секретарю, я так понимаю, нужно то же самое, только взломщики у него свои, политически надежные, проверенные партией. — Так и есть. И наверняка класс у них повыше твоего. Вцепятся — в покое не оставят. Так что ставка будет пятикратной, и это окончательно. — На тех ребят кто работает? Прибалты? — Думаю, да. — Тогда в чем проблема? Пусть себе пашут, а вы еще и сэкономите. Мне не помешают деньги, конечно, но впутываться в конкуренцию между партией и правительством вообще неохота. Светозаров сморщился, будто сожрал таз лимонов без сахара. — То, что Диана видела… что она слышала… по всей вероятности, крайне важно. И крайне опасно. Я не хочу, чтобы в этом копались посторонние. Тут у меня в голове вообще все запуталось. — Так, Космос Иваныч. Давайте уже прямо: что там с вашей уважаемой дочуркой случилось. Все эти многозначительные намеки и пугалки ни черта не намекают, да и с испугом тоже что-то не выходит. Давайте начистоту. Светозаров вздохнул, с сомнением глянул в квадратный затылок водителя — и заговорил. Кратко и быстро. *** Три дня назад он и его ненаглядная Дианочка отправились на столичную дачу предсовмина УССР Витольда Фокина на шашлыки. Там же, среди прочих, был и внук Фокина Артур. Вечеринка удалась на славу, гости — среди которых было много серьезных людей — повеселились и употребили немалое количество горячительного. Ближе к полуночи детей отправили спать, а серьезные люди начали вести свои разговоры… — Вы там были? — глупо поинтересовался я. Светозарова в ночную компанию, конечно, не пригласили. Кто он такой? Жалкий заместитель председателя исполкома второго города в республике. Нет, там беседовали люди поважнее. Из Москвы, Риги, Минска, Алма-Аты… — Глупое название «Алма-Ата», — сказал вдруг Космос Иваныч. — Правильнее было бы «Алматы». Это как наше Заржавье назвать Заржском каким-нибудь. Вроде и есть созвучие, но по сути — бессмыслица. — Вы продолжайте, пожалуйста, — сказал я. Зампред кашлянул. Очень ему не хотелось продолжать. Но не продолжать было еще хуже. Важные люди начали обсуждать свои дела. Зачем-то им понадобилось это делать глубокой ночью на даче под Круковом. А Диане и Артуру пришло в голову, что подслушать эти беседы будет отличной идеей. Дальше история становилась совсем туманной. Ребята подкрались достаточно близко, чтобы стать свидетелями разговора. И услышали что-то. Что-то настолько важное, что, когда факт утечки выяснился, важных людей натурально затрясло. — Их поймали? — Нет, — покачал головой Светозаров. — Если бы так, мы бы сейчас не разговаривали. Нам бы не дали даже покинуть Круков. Нет, не поймали. Артур, дурачок, заикнулся потом перед дедом… Возможно, ему просто стерли личность — это был бы идеальный вариант. Но если его память считана, и органам известно, что Диана была с ним… — То есть пока это не известно? — Не известно наверняка. Мы под подозрением. Но со дня на день вопрос будет решен. Если бы дочь кого-то из моих подчиненных… Лично я бы, конечно, поступил иначе, но эти, ты же помнишь... — Психопаты, я понял. Но зачем вы так хотите узнать, что именно Диана подслушала? Как я понимаю, это совершенно секретная информация, гостайна. Зачем вам в списки смертников? — Для шантажа, — охотно объяснил Космос Иванович. — Мое молчание в обмен на неприкосновенность. Про меня много чего известно, но все знают, что своего слова я не нарушаю. А решат ухайдокать — в европейской прессе всплывут материалы дачных переговоров, и тогда их чертова феодальная демократия получит на руки такой козырь… — Да у них и так вроде козырей по горло, — сказал я. Машина уже подъезжала к центру города: времени на разговоры оставалось мало. — Наш родимый тоталитаризм в тех краях не в почете. Светозаров хмыкнул. — Эх, Клим, Клим… Ты видел, что творится в Европе? Бывал там? — Не сложилось как-то. Я, понимаете, невыездной специалист. Форму подписывал, тринадцать-бэ. — Ну, а я бывал, неоднократно. Там ад, веришь мне, Клим? — Космос Иванович! Вы же зампред исполкома, член партии с семьдесят шестого года, кандидат в Политбюро, городская легенда, лучший из лучших! Да ни единому слову! — И когда газеты пишут про «пост-средневековье», тоже не веришь? — Тоже. Это же просто иносказание. Пост-средневековье — это капитализм, чего тут думать-то? Светозаров что-то хотел ответить, но раздумал. Машина остановилась. Я дернул ручку и вывалился наружу — во двор многоэтажки, где развратно цвели пионы, по стенам карабкался дикий виноград, и пахло то ли квасом, то ли свежесваренным вареньем. Там, внутри, мирно текла жизнь, и красота ее была от того еще важнее и понятней. Небо над головой было так залито солнцем, что почти светилось — и оставалось непонятным, откуда берется в таком тусклом мире эта ослепительная белизна. — Погодите! Это же не исполком! — А ты наблюдателен, взломщик, — зампред тоже хлопнул дверью. — Во-о-он там на четвертом этаже моя квартира. — У меня еще один вопрос, — сказал я, когда мы уже стояли в бесшумно поднимающемся лифте. — Какие у меня будут гарантии? Если дело так серьезно, как мы понимаем из вновь открывшихся обстоятельств, то деньги уже не очень канают. Мертвым людям они почему-то не интересны. — Будешь хорошо работать — постараюсь распространить неприкосновенность и на тебя тоже. Поздно трепыхаться, Клим. Мы теперь в одной лодке. Дверь в квартиру уже оказалась открыта — а непростой домик-то, раз такое доверие к окружающим. Коммунизм в отдельно взятом дворе! — и нас там встречали. Высокая, нестарая еще женщина с интеллигентным лицом и тщательно уложенной прической лучезарно улыбнулась: — Здравствуйте, гости дорогие! Это была жена Космоса Ивановича, Линда. Полгода назад преподавала в университете, может, и до сих пор там. Умная женщина, раньше такого уровня театральности она себе не позволяла. Эко их припекло-то. — Здрасьте, — сказал я, одним глазом глядя на Светозарова. Тот сделал воодушевленное лицо. — Мы тут с Климом собираемся обговорить одно дело чрезвычайной важности… — И слышать не хочу! — махнула рукой Линда. Спектакль продолжался на том же среднем уровне. — Прошу на кухню, для начала перекусить! Я собрался было из вредности отказаться — и посмотреть, как они будут выпутываться из этой ситуации — но потом вспомнил про пустой холодильник дома и отказываться раздумал. Кухня порадовала наличием еще горячих солоноватых лепешек, покрытых какой-то зеленой пастой с растительным вкусом и бутербродами с вроде бы сырным салатом, который у нас всегда называли еврейским. Промочить горло после закусок предложили горячим черным чаем с легким ароматом апельсинов. — Вкусно, — сообщил я, одобрительно облизываясь. — Дефицит! Небось простые трудящиеся про такие блюда только сны видят. — Да это же обыкновенный моретум и итальянская фокачча с соусом песто, — улыбнулась Линда, но Светозаров ее ошибку повторять не стал. — Наверняка видят. Предложил бы тебе пиво вместо чая, но знаю, что ты наше местное пиво не пьешь, брезгуешь. Предпочитаешь прибалтийское. — На нашем пивзаводе номер два, — сказал я вежливо, — только в прошлом году отучили работяг ссать в готовый продукт. И то, судя по замерам этого года, отучили далеко не всех. А латыши меру знают, мочатся только в то, что на экспорт. Потому-то я и заручился поддержкой тамошних товарищей, которые присылают мне товар с внутреннего рынка. Линда, сохраняя на лице гостеприимную улыбку, вышла. Она не одобряла моего словарного запаса. Светозаров заметно расслабился. — Это еще что! — сообщил он мне, откусив от последней фокаччи. — Вот с месяц назад случай был. Передовики наши, комсомольцы, ездили в Минск на конференцию в целях укрепления дружбы народов. На ужине заказали повару драников, вошли во вкус. Потом целую ночь пьянствовали в ресторане и сожрали всю картошку в гостинице. Всю! В центре Белоруссии больше нет картофеля! Чрезвычайная ситуация! — Тамошний председатель вылетал на поля? Обеспечил столицу урожаем? — Куда, он малахольный. Запросили у нас братскую помощь. Тремя самолетами вывозили продукт. Я покивал, хотя история, скорее всего, была байкой. Но расслабленную атмосферу создала, тут Светозаров был мастер. — Ладно, Космос Иваныч, побаловал ты меня вкуснятиной, историями развлек. Давай уже к делам нашим скорбным. — В кабинет? — подобрался зампред. — У простых работяг, вроде меня, кабинетов отродясь не водилось. Так что, конечно, в кабинет! Всегда хотел посмотреть, на что они похожи. — Сейчас. Диана! — закричал он громко. — Ко мне в комнату подойди, пожалуйста! — А не хочу! — раздался звонкий голос из глубин квартиры. — Тут по телевизору интересную передачу показывают! Про муравьев и гриб-паразит, актуальное! Светозаров замолчал и пошевелил губами. Видно было, что миллионным городом у него руководить получается заметно лучше, чем собственной дочерью. — Клим… э… — Да все путем, Космос Иваныч, — успокоил я его. — Я и в девичьих спальнях тоже давно не бывал. С интересом посмотрю, что там и как. *** В общем-то, смотреть оказалось особенно не на что. Ну, большая комната, ну, окна в пол, ну, вид на проспект. Общие тона — синеватые, холодные. Не знаю, кто им посоветовал комнату для девушки так обставить, но был это явно враг народа. Сама же девушка валялась на широкой кровати у окна и поглядывала одним глазом на экран телевизора, где медленно происходило что-то малоаппетитное из жизни паразитов. Из одежды на ней была только какая-то легкомысленная маечка и короткие шортики — то ли разновидность пижамы, то ли просто такая одежда у них дома была принята. Приятная она была, ничего не скажешь. — Доча… — с легким осуждением сказал Светозаров. — Что ж ты не переоделась? Я говорил, что у нас будет гость… — Ты не говорил, что надо переодеваться, — безмятежно сообщила Диана. Не похоже, чтобы она была под стимуляторами: зрачки на идеально красивом личике имели нормальный размер, нарушения в речи тоже не проскакивали. Просто юная нахалка: никакого сходства с пай-девочкой, которой она представала вчера в горкоме. — Нормально, — сказал я, присаживаясь на кровать. — Форма одежды роли не играет. Это просто неофициальный визит консультирующего специалиста. — Видишь? — Диана широко и торжествующе улыбнулась, сложив длинные ноги в моей непосредственной близости. Ноги были настолько гладкие, что в них, кажется, даже что-то отражалось. — Специалист тоже не возражает. Светозаров вздохнул. — Клим, ты… сразу будешь приступать? — Вы же видели меня в работе. Сначала опрос, затем первичная пальпация сознания, потом инфильтрация. Если хотите, можете пока оставаться, страшного ничего не будет. Диана фыркнула. Не боялась она никакой инфильтрации, не осознавала своего положения. Зампред болезненно наморщил лицо. — Я лучше пойду. В вашем деле никогда не знаешь, когда… словом, когда начинается скверное. Диана, дочка, слушай Клима. Он знает, что делает. — Ага, — ангельским голосом пропела нахалка, и дверь за Светозаровым закрылась. — Так, — сказал я, собирая мысли в кучку. Что-то часто меня начали использовать по прямому назначению на общественных началах. Только сегодня уже два раза, это третий. Пора прекращать этот произвол. — Давай по-быстрому. Раньше сядем, раньше выйдем. — Я думала, ты скажешь «раньше ляжем», — сказала Диана, посверкивая серыми глазищами. — В книжках пишут, что у взломщиков всегда эротическая фиксация, как у психбольных. Гиперсексуальность. — Бывает и такое, но речь не об этом. Для начала несколько базовых вопросов. Постарайся расслабиться и отвечать первое, что придет в голову. Тебя зовут Диана Светозарова? — Да. — Девочка веселилась. — А иногда я и сама прихожу. — Учишься в одиннадцатом классе средней школы? — Пытаюсь. Очень уж эта школа средняя — никакого интереса. — Твоим первым половым партнером был Артур Фокин? Диану немного проняло — улыбка поблекла, глаза скользнули в сторону. — Да нет, мы… мы вообще… А! Нет! — Твой ответ: «нет, не первым», или «нет, не был»? — Понимай как хочешь, — она снова улыбалась. — Обязательно. Ты проходила операцию по косметическому улучшению внешности? — Нет. — Коррекцию биологического пола? — Нет! — Странно, это многое бы объяснило… Подвергалась воздействию гипноза, суггестии, любому виду психического программирования? — Нет, конечно. Папа говорит, что такие штуки изнашивают психику. — Диана поерзала на кровати и заложила руки за голову. — Очень умный человек твой папа, — сказал я. В общих чертах все было ясно, можно приступать. — Последний вопрос: Космос Иванович говорит, что о событиях того вечера ты рассказала в очень общих чертах. Никаких подробностей о разговоре, вокруг которого все и крутится. Ты сознательно что-то скрыла, или причина в другом? — В другом, конечно, — девушка рассеянно запустила пятерню в волосы. — Просто я… сама точно не могу вспомнить, что произошло, и папе поэтому не смогла рассказать. Это… знаешь, похоже на сон, который пытаешься вспомнить наутро. Чем больше стараешься, тем больше все разваливается в голове — какие-то куски, образы… Это как смотреть на густой туман, плывущий над рекой. Сначала я различаю отдельные предметы, но скоро они превращаются в темное расплывчатое пятно, и все вокруг меня — просто пятна. Понимаешь, что это значит? — Понимаю. Это значит, что у тебя в голове сидит защитная программа, которая перемешивает воспоминания каждый раз, когда ты пытаешься получить к ним доступ. Видимо, проникла через аудиоканал. Видел уже такие. Правда, лично дела не имел. Неудивительно, что Космос Иваныч всполошился. — Как это? — Диана села на кровати, скрестив ноги. — Программы, которые проникают в мозг через голос? Как такое возможно? — А то, что по всей стране после лета наступает весна, и снимают по шесть урожаев в год, тебя, значит, не смущает? Фастовские чудеса, Диана. Но у них своя цена, и для тебя она — вот такая. Кстати, эта программа еще и повышает твое либидо. Все эти заигрывания, скрещенные ножки, пальчики в волосах… Маневр отвлечения. Хорошо придумано, творчески. Девушка охнула и замолчала, даже глазами перестала стрелять, чего я, в общем-то, и добивался. Продолжил негромким проникновенным голосом: — Ладно-ладно, это не так страшно. Сейчас мы переходим к собственно процедуре. «Пальпация» — это дословно ощупывание. Но пальпация сознания больше похожа на беглый медицинский осмотр с наметкой будущих методов лечения. Так что щупать я тебя не буду, и не мечтай. Промолчала. И не хихикнула даже. Отлично. — Сейчас мне от тебя понадобятся две вещи: во-первых, снова лечь на кровать и максимально расслабиться. А во-вторых… — Это уже две вещи, — пробормотала Диана, исполняя просьбу. Двигалась она чуть заторможенно. Легкая цель, неудивительно, что вербальная программа проникла в нее так быстро, что девушка и сама этого не заметила. — Лечь и расслабиться. — Совершенно точно, две. Ты все правильно подмечаешь. А теперь прозвучит еще и третья просьба — дополнительная. Где две, там и третья, верно? Так вот, третья просьба — и тебе ее будет легче всего исполнить, потому что ты уже сделала то, что я просил, ты легла на спину, руки вдоль тела, плечи расслаблены, они словно утопают в кровати, никакого напряжения, все хорошо… — я легко коснулся девушки. Полный порядок, она уже «плывет». И чего Светозаров паниковал? Идеальный пациент. — Все хорошо… — подтвердила Диана. Глаза у нее закрывались. Я наклонился и чуть коснулся губами гладкого лба. Пахло от нее фантастически: косметическим кремом и ароматом далеких лугов, ландыша и мяты. И никаких разлагающихся трупов с рекламными зомби. Деньги, опять же… Ну, поехали. — А теперь попробуй вспомнить тот вечер на даче, — попросил я. — Никаких усилий, просто покажи. Просто дай мне доступ, и я все увижу сам. Тебе ничего не нужно делать. Расслабься и дай картинку. Три… два… один. Я сделал восемь глубоких вдохов-выдохов по методу Вима Хофа — гипервентиляция облегчает погружение — а потом задержал дыхание и шустро, как олимпийский прыгун с вышки, нырнул в приветливо распахнутый разум Дианы Светозаровой. *** Шариться в чьей-то памяти — с одной стороны, интереснее и проще, чем бродить по зараженным закоулкам мозгов психбольных. Тебе известна цель, плюс всегда есть сюжет, по которому легко находить связанные элементы. Например, память о насилии всегда будет в красных или багровых тонах, сексуальные переживания — теплого золотистого оттенка, а тревога или страх подсвечиваются синим. С другой стороны, в памяти всегда полно подсознательных полутонов, которые все запутывают, а еще есть фильтры внимания, фокусирующиеся на двух-трех важных для пациента «якорях» и напрочь игнорирующих все остальное. Если смотреть воспоминания школьника о первом уроке, то будет казаться, что в мире нет ничего, кроме учительницы, доски и учебников. Но и со взрослыми тоже бывает ничуть не лучше, только якоря у них другие. Диана не пыталась мне помешать и добросовестно вспоминала все возможное из того злополучного вечера, поэтому погружение протекало быстро и плавно. Представьте себе, что вам нужно переплыть бассейн под водой. Не так уж сложно, хотя и ощущается некоторый дискомфорт. Вот это было точь-в-точь оно. Я вынырнул и огляделся. Вокруг бушевала разноцветная ночь. Да, именно бушевала и именно разноцветная. Память подростков работает как мультфильмы Давида Черкасского – это тот дядечка, что делал «Остров сокровищ», «Приключения капитана Врунгеля» и «Бегущего по стене комара». Постоянная смена ракурсов, прерывистое повествование – ну, и буйство красок тоже. Оказалось, что я сижу в шевелящихся ярко-зеленых кустах у бирюзового бассейна, по которому бежала морская рябь и то и дело срывались барашки пены. Вверху ярче солнца горели крупные, с рублевую монету, звезды, и скалился щербатой ухмылкой убывающий месяц. Слышались пронзительные крики чаек, звон комаров и пощелкивание остывающих сосен. Пахло двусмысленным сочетанием ночного сада, хвои и малины — вместе со вкусом летней ночи и сдержанного опьянения. В иссиня-черном небе то и дело вспыхивали облачка с чьими-то репликами, которые старались перекрыть друг друга: одни гласили, что надо идти «через тридцать лет в южные просторы», другие требовали «остаться с красными галстуками на какое-то время» или даже «сразиться с камчадалами», третьи же утверждали, что построить позорно отдалившийся коммунизм можно только одним способом — стреляя в далекие звезды из парабеллума. Во всем этом не было никакого смысла. Мимо мелькнули две тени, переливающиеся золотом и отблесками плещущейся вокруг акварельной пасты: они хихикали, держались за руки и говорили шепотом: — …Расскажет, как он завалил в Беловежской пуще самого старого медведя, и все будут за это пить из бараньих рогов и вполголоса петь старый гимн — забавно, хоть я уже и миллион раз это слышал… — Артурио, а вдруг там что-то секретное, а мы вроде как подслушиваем? — Секретные вещи обсуждают в секретных местах. В бункерах там разных, под землей, где даже окон нет, и нельзя лазером считать. Я фильм видел. Тут они только пьют. Первый раз, что ли? И тут случилось странное. Едва я собрался продвинуться вслед за довольными тенями (понятно было, что это и есть Диана с юным Артурчиком), как на пути выросло неожиданное препятствие. Оно имело вид и внешность низенького плюгавого мужчины в старом желтом плаще и поношенной шляпе с обвисшими полями. — Постойте, молодой человек, — бойко воскликнул незнакомец, задирая ко мне лицо. Он был небрит, зелен, изможден и весел. — Вам не нужно туда! — А? — среагировал я. Ничего умнее придумать не удалось, но это было объяснимо. Воспоминания по самой сути своей не способны воспринимать и реагировать на внешних наблюдателей. Это еще невероятней, чем автор, вылезающий из книги и напрямую ведущий беседы с читателем. Автор хотя бы теоретически знает, что его книги будет кто-то читать. А здесь… Да кто вообще такой этот мужичонка? Подсознание девушки? Комплексы? Ни черта не сходится. — Пройдемте, говорю, — незнакомец ухватил меня за руку и уверенно потащил прочь от огней дачи, прочь от теней Дианы и Артура. — Что вы за детьми надумали подглядывать, стыдоба! Давайте, давайте, вот сюда. Под ногами шуршала купюрами и звенела колокольчиками трава, рассыпаясь на хрустальные капли: воспоминания девушки больше не могли поддерживать сцену, которой в ней не могло быть; и тут мне стало все понятно. — Апельсин, — облегченно сказал я. Мужчина быстро, по-собачьи, вскинул голову ухом вверх: — Чего говорите? — Пошел вон, говорю, — объяснил я, видя, как вокруг светлеет. Стоп-слово сработало безотказно, сеанс завершался. Я пришел в себя у кровати Дианы. Девушка по-прежнему глубоко и ровно дышала во сне, а в дверях стоял Светозаров. Не смог отказать себе в наблюдении, конечно. — Есть что рассказать? — без обиняков спросил он. — По глазам вижу, что есть. Проходи в кабинет. *** — Интересно, что это соус песто такой, про который Линда Геннадьевна говорила, — задумчиво уронил я в пространство. — Интересный вкус, мне понравился. — Измельченный базилик и оливковое масло, — откликнулся Светозаров. — И еще орешки какие-то, кажется. Давай, Клим, не томи. Ты вошел успешно, значит, что-то все-таки увидел. — Почти ничего. Это же пальпирование, осмотр и первичная оценка объема работ. Ночь, дача, и эти двое архаровцев, пробирающиеся туда с мотивом подслушать. А потом… Космос Иваныч заметно напрягся. — Запустилась сторожевая программа. Выглядела как человек, старательно препятствующий наблюдению. Заговаривала, уводила в сторону, чуть ли не моральный кодекс строителя цитировала. — И ты… — Вышел. Ну, Космос Иванович! Я про такие системы только слышал один раз в жизни, и даже не на обучении. Это военные технологии, я понятия не имею, что с ними делать и как управляться! Дипломатам такое вроде бы ставят, спецкурьерам, разведчикам… Черт его знает, какие тут меры противодействия придумать, и можно ли вообще этот заслон обойти без разрушения… Я осекся. Светозаров медленно кивнул. — Люблю я тебя Клим за доброту твою, за гуманизм… — Нет во мне никакого гуманизма. И, упаси боже, доброты. — Это тебе так кажется. Самый главный вопрос: ты не отказываешься? Теперь, увидев проблему, оценив ее масштаб… Я подозревал, что все будет непросто, потому и решил обратиться к лучшему взломщику в республике. — Грубая лесть всегда работает, — согласился я. — Вот только по финансовому вопросу… Половину вперед. Зампред не удивился. Выдвинул ящик стола, пошуршал там, достал конверт. Извлек оттуда пачку красно-желтых сотенных — новых, с огромным гербом и портретом Ильича — отделил часть и положил передо мной. Тысяча рублей! И это при том, что на три сотни можно безбедно прожить месяц — ну, ладно, я видел, как Кристи закупается, пускай даже на четыреста — это долгие недели спокойной жизни. А еще ведь Осип мне что-то должен, да и к Коту Баяну не худо бы заскочить, что-то он такое настойчиво предлагал… Живем, ребята, взаправду живем! — Я придумаю, Космос Иваныч, — сказал я уверенным голосом. Тут главное себя убедить, после этого можно шпарить как по писаному. — Найду подход к этой чертовой программе. Не закончила еще школу та комсомолка, что родит шифровальщика, который сможет что-то от меня утаить! — Надеюсь, что нет, — согласился Светозаров. — Ты… вот еще что, Клим: больше сюда не приходи. — Быстро наши отношения закончились, товарищ заместитель председателя. Поматросили, значит, и бросили — разве этому нас учит кодекс строителя коммунизма? — Чему учит кодекс, я помню лучше тебя, но сессии лучше проводить не у меня дома. Я снял квартиру на Зеленом Яру, встречаться будете там. Завтра Диана после школы поедет сразу туда, так что готовься. Адрес: Куйбышева сорок, квартира два. Второй этаж. — Хорошее место, — согласился я. — В Заводском районе воздух нынче приятный. И Капустяное кладбище рядом — далеко везти не придется, если вдруг что. Слежку, значит, подозреваете? — За тобой — вряд ли. За моим домом — вполне возможно. Перестраховываюсь. Подкормленный денежкой, мозг завелся с полуборота, как мотоцикл «Ява». Могли ли за домом следить прямо сейчас? Почему бы и нет, если в дело включились ребята из горкома партии. Кого они могли рекрутировать под свои нужды? Милицию вряд ли, там та еще бюрократия, а вот гэбэшников — очень даже просто, одна порода. В любом случае, выходить из дому придется осторожно, с оглядкой на возможность наблюдения. Что бы эдакого придумать? Выскочить в окно? Переодеться женщиной? Устроить пьяный дебош? Или… — У вас дом государственный или кооперативный? — Два года назад оформили самоуправление, — с легкой гордостью сообщил зампред. — В соответствии с провозглашенным курсом на частную инициативу. Теперь у нас и управдом свой, и мастера, и сантехники… — Управдом — вы? — Нет, я заместитель. Ты в своем уме, Клим? Мне еще только отоплением в доме заведовать не хватало, других забот нет. — Будут. Мне нужны ключи от подвала. Подсобка ваших сантехников-мастеров ведь там? В общем, Светозаров мою идею ухватил на лету и проникся. Через двадцать минут я вывалился из подъезда, одетый в ярко-желтый рабочий комбинезон электрика, продолжая дискуссию, начатую (по мнению постороннего наблюдателя) давным-давно в его темных и загадочных недрах. — Гражданочка, — махал руками я, энергично налегая на фрикативное «г», — ну, не знаю я, когда включат. Я свое дело сделал: поставил втулку, подтянул и проверил. Должно работать! Если что, оставляйте заявку — приеду снова! Из подъезда мне неразборчиво, но визгливо отвечала невидимая Линда — это уже была личная инициатива Светозарова. Бытовые скандалы — мощная штука; их все ненавидят и стараются игнорировать. Гипотетический шпик вполне мог поступить так же. Хотя я и сомневался, что он тут вообще был. Комбинезон я снял и сложил под условленный куст в соседнем дворе, через полчасика его заберут. Огляделся. Да нет, обычный двор, чистенький, мало чем отличающийся от светозаровского. Все же показуха у нас не в ходу. Люди-то видят. Вышел через арку на проспект, перешел на другую сторону, сел в троллейбус — последние гроши на билетик от сердца оторвал. Потому что есть мнение, что водитель без понимания отнесся бы к просьбе разменять сто рублей по пять копеек. Не до конца у нас в обществе еще изжита классовая неприязнь. Но неприязнь неприязнью, а что делать со сторожевой программой в беленькой головке юной Дианы? Перед Светозаровым я мог строить из себя лихого парня со стальными извилинами, но правда в том, что с защитой такого уровня я не сталкивался никогда, даже когда работал на полную исполкомовскую ставку под нанитами. И немногочисленные коллеги тоже ни о чем подобном не рассказывали. Даже учителя в… Хм! А ведь учителя, пожалуй, могут кое-что знать. Точнее, один конкретный учитель, зато именно тот, с которым я не разосрался насмерть, не побил все горшки в свое время. Старый Пантелей! Далековато он живет, правда, сегодня уже не успеть… Ну, значит, завтра с утреца. Так оно даже лучше выйдет: домик у него в потрясающе красивых местах, жена молодая накормит вкусно, плюс сегодня можно будет лечь пораньше, а то что-то набегался за день, как конь педальный… И вот как раз раздумывая о красивых и полезных вещах, одновременно глядя на проплывающие за окном пейзажи и морщась от копошащейся в носу аллергии, я ощутил, что совсем рядом творится кое-что примечательное. На сиденье передо мной, напрочь игнорируя окружающих, увлеченно целовались школьницы. Кстати, вовсе не потому, что на дворе, считай, двадцать первый век, и вовсю полыхает Вторая сексуальная революция. Просто еще в восьмидесятых, когда в Союзе стали широко доступны модификации тела и прочие чудеса пластической хирургии, многие обнаружили, что хрупким беззащитным девочкам куда проще живется на свете — вокруг тебя все вечно носятся, и ничего не надо делать. Так что последующий бум операций по перемене пола и гендерный дисбаланс был неизбежен — почему сейчас, в конце девяностых, на одного мужчину и приходилось шесть-семь «женщин». Наверняка классики марксизма сказали бы по этому поводу что-нибудь гневно-обличающее: что в стране победившего социализма полам должно быть предоставлено равноправие, и с женщин никто не снимал святую обязанность трудиться, или еще что-то. Но люди ленивы, и решают все так, как удобно лично им. А классики один черт давно померли. — Я сейчас чихну, не пугайтесь, — сказал я громко. Девушки чуть напряглись, но свое занятие не прекратили. Я уткнулся подбородком в грудь и постарался сделать свое «апчхи!» максимально приличным. Получилось так себе. — Сказали, что просто чихнете — а сами будто ракету запустили, — пробормотала, не оборачиваясь, правая девчонка с огненно-рыжими волосами. Плечи левой дрогнули от едва сдерживаемого смешка. Они все еще сидели заметно ближе друг к другу, чем понравилось бы людям старой закалки. Счастье, что поблизости от них таковых не наблюдалось, а во мне вид соприкасающихся девичьих коленок будил не самые плохие воспоминания. Надо бы, как приду домой, их освежить… — Забейте, девчонки, — сказал я самым молодежным голосом, на который был способен. — Я не буду спрашивать, почему вы не на уроках. И не в биологическом кружке пришиваете змеям лягушачьи лапки. Развлекайтесь себе. Левая девушка, блондинка с длиннейшими косами, улыбнулась, поправляя юбочку. — Уроки, между прочим, уже кончились, — мягким голосом сказала она, поворачивая ко мне точеный профиль. — У нас сегодня было восемь, потому что короткий день. Я чертыхнулся, глядя на табло на универмаге «Украина». А ведь и верно — уже пятый час. С этим поздно садящимся солнцем ни черта невозможно понять, сколько на дворе времени. Хуже только летом — когда темнеет в двенадцать, а рассветает в два. Натурально с ума можно сойти. — Был неправ, — признал я. — Принял вас за коварных прогульщиц, но теперь вижу, что ошибался. Вы пример сознательной молодежи, беззаветно верной делу Ленина и Сверхразума. Что в принципе одно и то же. — А может, у вас сигаретка тогда найдется? — обнаглела рыжая, развернувшись уже полностью. Загорелую левую руку она положила на спинку сиденья, и тонкие пальчики задумчиво перебирали косы блондинки. — В порядке извинений-то? На расстегнутой рубашечке у нее сикось-накось был приколот трапециевидный комсомольский значок с зорким профилем Ильича, выкрашенным в радужные цвета и выглядящим сейчас удивительно нелепо. Я понял, что слишком долго смотрю на чужую грудь, и могу быть неправильно истолкован. — А не рано ли вам курить, акселератки? Ты какой класс закончила, пятый? — Да щас, — хихикнула рыжая. — Я уже в восьмом так-то! — Аля, что ты начинаешь, — заикнулась было ее подруга, но тут же стихла. Сразу стало ясно, кто в этой паре «парень». — Я — последняя буква в алфавите, — нравоучительно сказал я. — Слышала такую мудрость веков? Рыжая ухмыльнулась еще шире. — Про мудрость слышала. А про алфавит — пока нет. Мы его еще не проходили. — Узнаю легендарное советское образование — компетентность, эрудиция, актуальность! Тебе сколько лет, пятнадцать? — Около того, — кивнула девушка. — Ну и что, что я не в курсах, где какая буква в алфавите? Я хотя бы знаю, что они там есть — это уже много. Рыжая, в сущности, была не так уж и не права: вот пойдет она на завод работать, или летчицей в военное училище, или доктором в поликлинику — и зачем ей там знать порядок букв? И приду я к ней на прием с жалобами на боли в печени, а она мне пропишет какие-нибудь чудодейственные бактерии, о которых я даже не слыхал; ну, и кто принесет по факту большую пользу Родине-матери? Ворчливый и недовольный я с прекрасным знанием букв и едва подавленной зависимостью от нанитов, или эта финтифлюшка, томно касающаяся губ своей нежной подруги? В очередной раз задумавшись, я едва не проехал промежуточную остановку — это была Анголенко, где меня нынешним утром подобрал безжалостный Осип. С чертыханиями я выпрыгнул из троллейбуса и тут же поцепился на удачно подошедшую «двойку». На этот раз внутрь набилась целая толпа народу, что избавило меня от необходимости вести душеспасительные беседы с юными развратными нахалками, а еще по радио Егор Летов играл новую песню, которая вышла уже после его операции — «В этот раз я с тобой», и я малость пришел в себя. Дома было для разнообразия спокойно. Лаура сидела в кресле на веранде и читала «Индейца озера Хоакина» Руис де ла Серны в глянцевой обложке. У нее было лицо счастливого ребенка, и не только от мастерства писателя — рядом дремал, поглядывая вокруг зеленым глазом, кот Изенгрим. Я его никогда на кресло не пускал, но Лаура, добрая душа, считала, что если хорошо ей, то и другим тоже должно быть. — Хлопкоробы-рекордсмены шлют озерным индейцам пламенный привет, — сказал я, присаживаясь перед девушкой на корточки. — И смиренно просят пожрать. Изенгрим понял по выражению моего лица, что его присутствие тут сомнительно, не спеша поднялся, выгнул спину и надменно покинул сцену. Лаура улыбнулась. Пока меня не было, она переоделась в костюм горничной, который мне всегда нравился — темно-синее платье с кружевной оторочкой и белым передничком, белые же чулки выше колена, темно-лиловый обруч в волосах и такого же цвета мягкий ошейничек. — Светозаров тебя не покормил? — Линда какие-то булки с соусом давала — ни о чем, одна изжога от них. Плюс сил много потратил. Покорми любимого мужа, умоляю! — Насчет мужа — это ты погорячился, — она встала, пару секунд дала мне полюбоваться загорелыми бедрами в непосредственной близости, и отошла к плите. — Хотя в остальном недалек от истины. Вот, держи. Я пригляделся к тарелке, заполненной подозрительным варевом светло-зеленого цвета, и навострил вилку. — У, да это же мой любимый плов… мокрый, липкий и без мяса, точно по техзаданию. — Это ризотто… — попыталась оправдаться девушка. — А я сказал плов. Не мешай мне находить реальные недостатки в высосанных из пальца ситуациях. Я углубился в процесс питания, а Лаура беспокойно ходила за спиной и явственно переживала за свои кулинарные способности. — Очень вкусно, — я отставил пустую тарелку. — Несмотря на то, что никакой это, конечно, не плов. Больше похоже на итальянское ризотто. А ты думала, я совсем тут валенок безграмотный? Я еврейский салат от моретума отличаю на раз… Кристи опять сбежала? Девушка поджала губы. — Она в комнате. Что-то ей там от тебя нужно было, кажется. — Деньги, — определил я, не задумываясь. — Они ей постоянно нужны. И на что тратит, казалось бы, в магазинах одна и та же фигня продается… Спасибо тебе, мала́я. Без тебя я бы тут с этой психической наверняка свихнулся. Я привлек ее к себе и уткнулся лбом в прикрытую передником грудь, а она в это время гладила меня по затылку. Двадцать секунд абсолютного блаженства. — Иди уж… — вздохнула Лаура, и я с сожалением отстранился. — Психическая заждалась. — Кристи! — гаркнул я, входя. В кухне ее не было, в зале тоже. — Ты там заснула, что ли? Тут старший по званию пришел. Твой босс, как говорят капиталисты! — Сейчас, — донеслось из спальни. — Я иду. — Что ты мямлишь? — настроение у меня радикально улучшилось. — Ты же человек — будь этим горда и членораздельна. Учись внятно выражать свои мысли и чувства! — А что человек? Чуть что — сразу человек. Звучит как наезд. — Ты и наездов-то… — на этом моменте у меня закончились слова, потому что девушка, наконец, появилась в поле зрения. На ней была белоснежная рубашка, похожая на форменную школьную, коротенькая плиссированная юбочка и модные чешские кроссовки, которые я подарил ей месяца три назад. Ни под рубашкой, ни под юбочкой со всей очевидностью не было больше ничего. На бледном личике играла хитрая улыбка. — Что ты говоришь, босс? — Кристи прошлась язычком по губам и послала такой шлюшный взгляд из-под длинных ресниц, что между ушами у меня словно разорвалась термобарическая бомба. — Ты вроде бы утром ругался, что я ничего не делаю по дому. Я пришла извиниться. — Елки зеленые, Кристи… — прохрипел я. — Что ж ты делаешь? Она медленно подошла к кровати, улеглась на спину, расстегнула рубашку и подняла стройные ножки в воздух. Я увидел в ее глазах какое-то исступленное веселье. — Пытаюсь искупить свою вину, конечно. А может, ты не этого хотел? Тогда можно я оближу свою вину? Пососу свою вину? Или еще что-нибудь придумаю? У меня сейчас настроение такое — то ли шутить, то ли трахаться, даже не знаю, что выбрать… — Считаю, двух мнений здесь быть не может, — сказал я. Член стоял ровнее, чем Пизанская башня. Наверное, это и была упомянутая Дианой гиперсексуальность с эротической фиксацией. Плевать. Я в два прыжка настиг ее и прижал к кровати, навалившись всем телом. Кристина вскрикнула — и без всяких усилий избавилась от своей шелковой рубашечки, а через секунду ее умелые ручки скользнули вниз, нетерпеливо и нежно, обжигая и лаская, к моему животу. Она вся была как купальщик, уже почувствовавший приятную прохладу воды: готовой и желающей наслаждаться. До чего же она была красива в эти секунды — маленькая, как подросток, с нежной кожей, которая светилась под моими ладонями, с рассыпанными по влажным плечам блестящими пепельными волосами… Ее упругое тело, податливое, теплое и притягивающее к себе, пьянило и соблазняло. Фея из давней детской сказки, или Медея, колхидская ведьма — здесь, совсем рядом… И пусть она бывала жестока и зла, но это случалось в другие времена, но сейчас подо мной сладко стонала юная русалка, которая хотела лишь одного. Того же, что и я. Я был болен ею, и не было сил сопротивляться. Может быть, я преувеличивал силу страсти, и Кристи принадлежала мне лишь на время, на минуты… Но это были только мои минуты — и ее. ***