Замок из света (в подступающей тьме)

Эх, жаль, что классики мало что понимали в делах сердечных. Нравится — останься, не нравится — уйди… Это решение для дебилов. А вот как быть, когда с ней трудно, но и без нее никак нельзя жить? На этот счет художественная мудрость веков не скажет нам ровным счетом ничего, что лишний раз доказывает — искусство имеет право на обман. Беда в том, что не оно одно. — О чем ты думаешь? — когда Кристи хорошо, она ничем не отличается от идеальной девушки — так же ластится и мурлычет на ушко. — О тебе, — соврал я. Отношения, целиком построенные на удобной лжи — самые прочные. — Так мило, — пробормотала она, тыкаясь носом мне в плечо. Дыхание щекотало грудь. Я чувствовал ее тепло под своими ладонями. От нее пахло мятой и ягодами. Зачем вообще Кристи наделили таким музыкальным телом, с какой целью? — И какая же я? — Горячая внутри. Как печка. По крайней мере, мне так кажется. Внутрь печки, сама понимаешь, я член не засовывал. — А серьезно? — Серьезно ты сочетаешь в себе лучшие качества маленького котенка и греческой статуи. С одной стороны, ты теплая и мурчишь. А с другой — ты гладкая и очень красивая. Кристи рассмеялась низким грудным смехом, от которого у меня мурашки пробежали по телу. Ее рука скользнула мне на бедро. Я прижал ее к себе, и мои губы встретились с ее. Жар распространялся по моему телу, а ласковые поцелуи Кристи таяли на подбородке. Мы целовались долго, но в какой-то момент девушка фыркнула и отстранилась. — Котенок и статуя, значит… А как личность я кто? Я вздохнул и сел на кровати. В голове высветилась еще одна проблема. — Как личность ты так себе человечек. Баян сегодня на поселке, не знаешь? — Почему ты думаешь, что я должна это знать? — Кристи насупилась, как мышь. — Ты же танцуешь там чуть ли не каждый вечер, мне говорили. — Я танцую везде! — настроение у нее снова поменялось. — Могу и пальчиками на твоем… Ее рука снова поползла под одеяло, но лимит морального разложения мы на сегодня уже выбрали без остатка. Я со вздохом, который был слышен за рекой, отвел умелую ладошку и принялся одеваться. Кристи скорчила рожицу. — Ну, вчера Баян еще точно здесь был, — она снова откинулась на подушки. — Сегодня не знаю, я не собиралась на «Подворье»… А ты что, в гости к нему надумал? — Ага, злодейские планы обсудить, — согласился я, застегивая рубашку. — С нашей слабо организованной, зато борзой преступностью. — Тогда тебе нужно презентабельно выглядеть, — решила девушка, осматривая меня с критическим выражением прекрасного личика. — А у тебя рубашка вчерашняя, рукава подкатаны, брюки мятые, а лицо опухшее и все в моей помаде. Добрыня тебя даже на порог к Баяну не пустит. — Сделаю что могу, — пообещал я. — Умоюсь. В ванной я долго лил холодную воду, пока газовый котел не подхватил искру и не дал тепла. А вот в голове искра все никак не появлялась. Одной рукой работаю с милицией, другой — с бандитами, потому что и одни платят, и другие, удивляя своей щедростью. Решаю их проблемы, а они в ответ дают денег, которые ничего не решают, но создают иллюзию комфорта. А теперь еще и Светозаров с непонятными барьерами в голове своей прекрасной дочурки, и чует моя задница, что ничем, кроме нанитов, которые придется покупать у Баяна, я эти барьеры не сокрушу. Да и с нанитами, собственно, никакой гарантии — так, очередная иллюзия. Я поплескал в лицо кипяточком, вытер распаренное лицо полотенцем, шершавым, словно солдатская ладонь. На подходе в спальню прислушался и услышал голоса. — …Я больше люблю его речи читать — настоящий античный детектив. Кто кого убил, отравил, задушил, и почему его за это нужно простить. Очень познавательно. В библиотеке мне еще Шекспира всучили в нагрузку, но толку — никакого: где у Цицерона говорится просто, понятно и точно, у Шекспира всего понамешано, как в оранжерее. — Поняла: мне не понравится ни один, ни другой. — Скорее всего. Я замер на пороге и непередаваемым взглядом окинул мирную картину: девчонки лежали в постели рядышком, круглая попка Кристины вальяжно оттопырилась в мою сторону, а загорелые бедра Лауры сверкали в закатном свете тяжелым бронзовым отблеском. Лаура задумчиво перебирала разметавшиеся пепельные волосы Кристи, а та нежилась и чуть ли не мурлыкала от удовольствия. Увидев меня, подружки как по команде замерли, а потом стали тихонько хихикать, прикрываясь ладошками. Подойдя к кровати, я присел на краешек и, взглянув в сторону девчат, осторожно спросил: — Чего это вы развеселились? Кристи делилась интимными подробностями наших непростых отношений? — Ты так надолго занял ванную, что я умерла со скуки, — капризно заявила Кристина. Она приоткрыла глаза, посмотрела на меня, улыбнулась и опять опустила ресницы, став похожей на сонную лисичку. — Хорошо хоть Лорка согласилась тебя подменить. — В каком, интересно, смысле? — Интеллектуальном, каком же еще. — Кристи задумчиво провела рукой по плечу подружки и улыбнулась, глядя мне в глаза. — Правда, получилось не очень: ты же у нас все-таки гений. — Как сказал классик: «Гений — это безумец, чье время пришло». — Это же ты сам вчера придумал, — укорила Лаура. Я галантно поклонился. — Спасибо! — Клим, ты за нанитами собрался к Баяну? — мгновенно посерьезнела девушка. В ее взгляде появилась тень волнения. Кристи надула губки и отвернулась: краткий миг блаженства истаял и пропал. — Ты же обещал… мы ведь договаривались! — Такая обстановка, девчонки, — я сел на пуфик и принялся зашнуровывать ботинки. — Все это предприятие доверху набито говном и недосказанностями. Светозаров обмолвился, что заказ идет от первого секретаря республики, но ниточки тянутся выше. А если старики с самого верха обращаются к услугам провинциального взломщика, это значит, что он для них — разменная монета, от которой позже избавятся. А мне не хочется, чтобы от меня избавлялись. Я, знаешь ли, очень к себе привязан. Так что наниты нужны как воздух, и этот воздух есть только у Баяна. Так что нет у меня другого выхода, к сожалению. Нету. На душе сделалось гадко и пасмурно, и нарастала тупая боль, словно тянули больной зуб. Последние три месяца псу под хвост, а ведь не так и плохо было, по крайней мере не все время, и самое главное — я был собой, вечно недовольным, но настоящим, а не обдолбанным идиотом с улыбкой, которая не помещалась на лице. Но я привык доверять интуиции, а она даже не шептала, а буквально орала в мегафон, что своими силами, без нанитов, с этой задачей я не справлюсь. Поэтому… А вообще-то ничего нет хуже, чем принимать решение, в правильности которого не уверен — разве что только смерть от напалмовых ожогов, и то не факт. Вроде как самого себя перед фактом ставишь, и одновременно приводишь аргументы против этого решения. Таким манером и в психиатрию заехать недолго — а для ребят вроде меня это и без того дом родной. Сопровождаемый сердитым молчанием, я вышел из дома. Лаура за мной не пошла, потому что знала, что не переубедит, а Кристи — потому что намеревалась и дальше плыть по течению. А мои трудности — это мои трудности, а вовсе не ее. Удобная точка зрения, в чем-то даже завидная. Я выскочил из дома, кивнул Бикфорду, направился к калитке… и замер. У ворот стояла милицейская машина с мигающей банкой на крыше. Интересные дела. Я не спеша отпер калитку и перевел дух: машина приткнулась у наших ворот только потому, что у соседних стоял медицинский «рафик», и дюжие санитары ловко грузили в него носилки. Погодите-ка! Это за бабой Нюрой, что ли, приехали? Я подскочил к карете и наполовину облегченно, наполовину озадаченно выдохнул: грузили не бабку, а самого Василия, спакованного и перевязанного. И выглядел он, скажем прямо, не очень: безумные глаза, пена на губах, заострившиеся скулы и нос. Губы шевелились, что-то он очень хотел сказать — но сил уже не было. Сбоку вилась и причитала баба Нюра, демонстративно не обращая на меня внимания. Я бы на ее месте тоже не обратил: не справился, выходит, с заданием. Подвел человека. Я тихо отошел и направился дальше по своим делам. Можно было и на автобусе газануть, и даже на такси — богатые люди, можем позволить! — но я всегда любил ходить пешком. Да и на транспорте меня сегодня жизнь помотала. Погружающийся в сумерки поселок выглядел домашним и почти уютным. Вот будка справочной на углу квартала, красно-белая, с толстыми слоями краски, с покрытой сеткой трещин сенсорным экраном. Вот здание клуба чуть выше по улице, в сторону овощного магазина, что рядом с пятьдесят пятой школой, откуда доносится разудалой гул зарубежного евродэнса. А вот вдали торчит обшарпанное общежитие с оторванной дверью и вандалоустойчивым щитом «Добро пожаловать, товарищи!» на стене, где сквозь осыпающуюся штукатурку виднеются серые и влажные кирпичи. На железнодорожной станции с лязгом сопрягались грузовые составы, по громкой связи лениво флиртовали диспетчеры. В небе медленно ползли облака, пухлые и кудрявые, как Ленин в юности. Мирный осенний пейзаж: по-английски «застывшая жизнь». Хотелось курить, но свой «Космос» я благополучно оставил дома. Я пошарил в кармане ветровки — там оказалась мятая пачка дешевого «Пасифика». Господи, благослови зимбабвийских производителей табака! Я подымил, стоя на мостике, от которого начиналась дорога к заводу «Сувенир». Под мостиком медленно текла речка Хохлатка, узкая в этом месте, а на воротах ближних дворов неведомый художник оставил признаки своего существования: там были нарисованы три красно-сине-желтые рыбки в закрытом садке и два развеселых пупса — видимо, творец увлекался рыбалкой в свободное время. Странно, до чего мало творческих шедевров мы увидели после того, как отпала нужда в обязательном восьмичасовом рабочем дне. Казалось бы, сиди себе да придумывай гениальные песни да книги про пионеров-героев и подвиги полярных исследователей. Но ведь нет ничего, до сих пор на запасах пятидесятилетней давности выезжаем. Вот и думай теперь — то ли мы отстаем потому, что нашему сознанию требуется в чем-то нуждаться, то ли все наше творчество — это побочный эффект от преодоления трудностей. Я выкинул окурок в воду и побрел мимо завода. Чертовски здоровое здание, обложенное в декоративных целях зеленым ребристым стеклом, так что в закатных лучах блестело как сумасшедшее. Одно слово — сувенир. И вся эта махина работает для производства тонн папье-маше, вычурных колбочек и фляг, а также дурацких елочных игрушек, половина из которых все равно уйдет по левым документам в Китай и Вьетнам в виде «советских счастливых артефактов». Баян не зря свой хлеб жует. Баян у нас бандит. Как ни странно, обещанное наступление коммунизма не исцелило общество и не уничтожило преступность — как обычно и бывает с пустыми обещаниями. Организованной преступность становится тогда, когда человеку нужно решить проблему, а законные пути не дают такой возможности. Впрочем, мое знакомство с авторитетным главой преступности на поселке случилось по другому поводу. Лет пять назад, сразу после четвертого курса, нелегкая занесла меня на Цыганский холм — гиблое место, это вам любой понимающий человек скажет. Смуглая золотозубая шпана даже по нашим меркам была отмороженной на всю ее дурную башку, и шуток не понимала. Но я тогда считал себя достаточно резким, и шутить с ними не планировал. Двадцать один год, в таком возрасте необдуманные шаги — самая работающая стратегия. А улыбчивая девчонка, что жила на улице Дальней, определенно стоила риска. В общем, увидев перегораживающие улицу силуэты впереди, я тогда не особенно напрягся. В институте нам как раз читали тему «Коллективный взлом подсознательного», практические занятия тоже уже были, так что эксперимент in vivo казался более чем желательным. Но разговора не получилось: ребята были разгоряченные после сладкого домашнего вина, и желали не дискуссий, а драки, поэтому пропустили традиционный первый пункт — залупание, на который я делал особенную ставку. Пришлось импровизировать. Первого я приложил самым бесхитростным приемом под названием «Молот» — сильный и точный удар по сознанию, выключающий носителя минут на двадцать. Второму достался «Серп» — внезапная паническая атака, которая на пьяное сознание легло неожиданно хорошо. Прием «Звезда» — дезориентация — для третьего прошел не так гладко, он закружил по улице, бессистемно махая граблями и подвывая от ужаса, и один их этих махов прилетел аккурат мне в челюсть. В общем, до девушки в тот вечер я так и не дошел, а вместо этого познакомился с Баяном, что, по сути, оказалось намного полезнее. Да, были времена. Расчувствовавшись на предмет ностальгии, я даже не заметил, что и в печальном настоящем наметилось некоторое дежавю: дорога к сверкающим высотам преступности снова оказалась заблокирована. Их снова было трое — все рослые, но разные, как грибы: первый — длинный, костистый, лопоухий; второй — коренастый, кряжистый, белобрысый; третий и вовсе чернявый, кавказский, накачанный, как культурист. За широкими спинами шпаны белели тополя, похожие на батоны душистого хлеба — там была свобода. — Салют, бвана! — неожиданно высоким голосом проблеял лопоухий. У нас днями крутили в клубе фильмы про жертв колониализма в Африке, наверное, он оттуда набрался словечек. — Зачем ходишь по наша улица? Мало-мало опасно здесь. Зашибут. — Я к Баяну, пацаны, — миролюбиво сказал я. Начался разговор, а это значит, что я уже победил. Даже если эти олухи решат подраться, они уснут раньше, чем начнут движение. И сон этот не будет приятным. — Имею к нему разговор. Белобрысый невзначай вытащил из кармана раскладной самозатачивающийся нож с рукояткой в виде египетской мумии и принялся развлекаться, выщелкивая туда-обратно по оселку узкое лезвие. — Умный бвана! — одобрительно протянул лопоухий. — Пойдём тогда в сторонку, мы тебе правильную дорогу покажем, и проведем по ней ну просто абсолютно бесплатно. А на того парня, что нож точит, ты не обращай внимания, он просто точильщик. — Я знаю дорогу. А если бы и не знал, все равно был дошел — музыка с «Подворья» ревет на два квартала. Соседи не жалуются? — Они съехали, — хмыкнул чернявый. — Хрен знает почему, район-то хороший. — Да, загадка. — Я наконец поймал взгляды всех троих. — Знаете, ребята, загадку про яблоки? Есть три человека и два яблока. Задача — поделить яблоки поровну. Как это сделать? Глаза у троицы остекленели. То есть стали еще тупее, чем раньше. — Ну… э-э-э… — белобрысый даже про заточку позабыл. — Ну так… щас, момент… подумать надо… — Чего тут думать! — вмешался лопоухий. — Зарезать одного, да и все! И получится два яблока на двоих! — Не, — заспорил чернявый. — Я думаю, так: надо яблоки порезать пополам, и раздать всем троим по половинке. — Так это… четвертая половинка же останется! — В задаче ничего не было про остатки, сказано: поровну. Вот тебе и поровну, условия выполнены! — А я говорю — зарезать! Я оставил их препираться над поисками правильного ответа и пошел себе дальше, благо, что на меня парни внимания не обращали. Сам я был без понятия насчет того, как правильно, но душа не принимала кровопролитного варианта. Дорога мягко пошла в гору. Раньше тут жили цыгане, потом их прогнали, заселили работяг с завода, а потом дело в свои руки взяла частная инициатива и некрупные бандиты. И зажили красиво. Со двора — широкого, опрятного, залитого бетоном — рубило басами европейское техно: то ли «Howage Kyss», то ли «Night Out Bang». Мельтешили разноцветные огни, звенел женский смех, тянуло вкусной едой и противно воняло шмалью. Вообще я заметил, что вокруг стало как-то чересчур много наркоты. Ладно, наниты, которые абы кто не купит, а даже если и купит, то не разберется, как употреблять. Ладно, чуйка, которая широким и не слишком контролируемым потоком заходит из Средней Азии. Но ведь и таблеточки из загнивающей Европы уже не дефицит, плюс какие-то резинки, пастилки и чуть ли не жевательный табак фабричной фасовки — дожили. Факт в том, что у людей стало меньше забот и тревог и больше свободного времени, но созидательным трудом и творчеством, как завещали классики марксизма, занялись далеко не все. Большинству пришлась по душе перспектива бесконечного развлечения. Я прошел по танцующему двору, настойчиво хмурясь: нужный мне человек отдыхал в дальней беседке у небольшого рукотворного прудика. Отдых заключался в просиживании штанов за массивным деревянным столом «под старину» и возне с тяжелым рыцарским шлемом в попытках поддеть здоровенной отверткой ржавое забрало. — Сломаешь же, — сказал я, входя. Баян поднял на меня задумчивый взгляд. Он был средних лет, очень полный, седой, с круглым добрым лицом и тонкими очками на приплющенном носу. Лет десять назад он потерял обе ноги в страшной автомобильной аварии; врачи пришили новые, но из-за спешки взяли не лучший вариант — тонкие и худые костыли от парня, который накануне разбился на мотоцикле. Ноги прижились, работали сносно, но выглядело это всегда странно и немного пугающе: крупный корпус отставного майора ВДВ (и чемпиона полка по боксу), стоящий на двух подпорках, наподобие раздобревшего аиста. Баян, конечно, знал об этом эффекте и предпочитал ходить поменьше. — Какие люди, — с мягкой улыбкой сказал Баян, откладывая инструмент. — Зер гертер хер Климентиус! Присаживайся, дорогой, рад тебя видеть. Он на секунду мигнул, словно хотел добавить что-то еще, но удержался. Во дворе гремели танцы и вращались девчонки в коротеньких платьицах. Музыка гудела так громко, что у меня вибрировали джинсы. Я присел за стол, и возникший из ниоткуда Добрыня — смазливый светловолосый паренек, выполняющий здесь роль адъютанта — тут же задернул полупрозрачную занавеску, создав нам иллюзию уединенности. Баян продолжал помалкивать, с добродушным лицом рассматривая исцарапанный шлем: то так его повернет, то эдак. В приглушенном мелькании светомузыки головной убор казался пришельцем из других времен, только не из прошлого, а из будущего — когда такие штуки будут надевать на себя космонавты, отправляясь в лунные экспедиции. Я чертыхнулся про себя. Баян явно пытался действовать мне на нервы, пока я пытался действовать на нервы ему. Мысль простая: раз я пришел сам, в одиночестве, и без приглашения, значит, у меня проблемы. В общем, судя по всему, отставной военный и недолгий сиделец понимал в психологии куда больше обученного специалиста, поэтому оный специалист перестал играть в молчанку, откашлялся и начал разговор. — С обновкой! Стол какой шикарный себе сварганил — прямо рыцарский, как в былые времена. Того и гляди, наприглашаешь за него благородных рыцарей да поведешь в славный поход на юга рубить головы сарацинам. А у нас с ними нынче дружба, и ничего рубить не разрешается, так что будь осторожен. — Стол-то новый, — лицемерно вздохнул Баян, — а бутылки коньяка на нем как не было, так и нет… Я против воли фыркнул, в который раз подумав, что из экс-майора получился бы отменный взломщик. — Совесть есть у тебя, дон Баяно? Я к тебе, можно сказать, пришел за душевным разговором, а ты его начинаешь с вымогательства. Знаешь, как иногда хорошо с человеком поговорить о том, о чем больше не с кем? Так вот я и есть тот самый человек, очень приятно. А если до коньяка есть охота, сгоняй вон Добрыню за бутылкой, он с нее один фиг днями не слазит. Баян ухмыльнулся, но развивать тему не стал. Подошла девушка, вроде как заказ у меня принять. Есть не хотелось, пить, в общем, тоже пока не стоило, так что заказал чего-то слабоалкогольного и кисломолочного, вроде йогурта со слабым градусом. Через минуту девушка уже вернулась с высоким стаканом. Юбочка у нее задралась, и Баян не упустил момента скосить глаза на загорелую попку. Девушка же, кажется, и не заметила ничего, подарила мне дежурную улыбку и упорхнула. Я сделал глоток и закашлялся, отдуваясь. Вкус у напитка отдаленно напоминал сбитень с какими-то фруктовыми добавками — смесь алкоголя с компотом из лепестков розы и сока, сваренного на меду. Баян глядел на мою реакцию и усмехался как ни в чем не бывало. — Уф-ф, — прокашлялся я наконец. — Чего они мне тут намешали, отравители? — Это мой фирменный кефир. Жена готовит. — Тогда бы и назвал напиток соответствующе. «Баяногурт», скажем. «Глинтвейн "Советский"», или «Пунш Радонежский». Поставлял бы к лучшим столам Заржавья. Баян покачал головой. — Выглядит как кефир, пахнет и на вкус как кефир — значит, кефир. — Я такое только про уток знаю, — сообщил я, делая новый глоток, и вдруг заметил, что давешняя официантка глядит на меня из-за занавески, но не с эротическим вниманием, а скорее — с пониманием и сочувственным интересом, и меня почему-то это обидело. — Есть у меня к тебе большой душевный вопрос, — сказал я Баяну. — Или даже скорее просьба. Требуются мне наниты, причем по возможности быстрее. — О как, — собеседник мой никак не среагировал, даже притворяться не стал, что удивлен. А говорили, что ты завязал. Врали, выходит? Или ты держался, а потом слетел, поддался пагубной привычке? — Ни так, ни эдак, — решил я не крутить. — Просто жизнь так повернулась, что мне, пожалуй, без них никак не обойтись сейчас. Нужно попользоваться. А после этого — снова брошу. У меня сила воли нечеловеческая. — Ты прав, конечно, — согласился Баян, — бросить вредную привычку легко — я сам сколько раз так делал. Ему принесли еду: на металлическом подносе по широкому листу салата были в беспорядке раскиданы какие-то ракушки размером с половину ладони, от которых шел крепкий чесночный дух. В полумраке двора опознать их не было никакой возможности. — Улитки это, — пояснил бандит, беря в руки столовый прибор, похожий на гибрид сверла и ложки. — Наши, местные, колированные. Попробовал не так давно и, знаешь, понравилось. Тебе не предлагаю, ибо жаден я по натуре. Но заказать можешь. — Обойдусь, — сказал я. — Если уж жрать что-то с чесноком, то я предпочту нормальное мясо, а не этих… головоногих. Баян ловко ввинтил сверло в ракушку и вытащил наружу уже облепленное какой-то белой массой. Запах чеснока усилился. Отправив в рот порцию, мой собеседник пояснил: — Сюда еще уксус положен, но я предпочитаю без… Улитка сама по себе безвкусная почти, чистый протеин. Как и авокадо, например. Но с приправами получается интересно. — Толку-то есть безвкусную хрень, — сказал я. Настроение у меня продолжало портиться: Баян никак не ответил на просьбу насчет нанитов, а это значило, что ему она не понравилась, и выгоды в благотворительности он для себя не видит. — Я, как полагается пролетарию, за нормальную еду. — Э, не скажи. Тут проглядывает немалый философский смысл, — Баян опустошил еще одну раковину, неторопливо прожевал, глядя в потолок. — Эти улитки мне сильно напоминают нашу жизнь, серую, как штаны пожарного. Она тоже может быть такой же безвкусной и полной белка; но специи к ней мы добавляем самостоятельно. Он вскинул на широкий лоб брови. — Возьми вот хоть меня десятилетней давности… Кто я был? Примерный товарищ капитан, месяцами моя фотокарточка на доске почета висела. Ни единого выговора, сплошные благодарности, премии и почетные грамоты. А потом что? Авария, операция, увольнение по собственному — а на самом деле по настойчивой рекомендации сверху… а на мое место потом этого взяли, молодого, как его… однофамильца генерала из прокуратуры. Старосельский, или что-то такое. — Точно однофамильца? — Конечно. Иначе это получается кумовство, а у нас в Союзе такого нет. Изжито полностью. Но я про другое хотел сказать — жизнь-то, пожалуй, куда интереснее стала! Каждый день новые знакомства, заковыристые проблемы, нестандартные пути их решения. Нестандартные — ключевое слово, Клим. В рутине мозг устает и тупеет. А когда каждый день ставит тебе новую планку, начинаешь, во-первых, умнеть, а во-вторых, ценить даже самые маленькие радости. — Например, улиток, — сказал я. — И официанток в микро-юбочках. Но улиток все-таки больше, судя по животу. — По моему животу, — сказал Баян, — может показаться, что официанток после коитуса я тоже сжираю, но это обман зрения, и только. Сквозь веселящуюся толпу протолкался Добрыня, что-то шепнул Баяну. Тот прищурил на секунду глаза, словно принимая ценный комплимент. — Давайте, заносите его в пристройку. Все хорошо прошло? — Без минусов, — ответил Добрыня уже в голос, разогнувшись. Ухмылка у него на лице была напрочь непотребная. — Умеешь ты все подгадывать, шеф. — Умею, — согласился Баян уже серьезно. — Базар-вокзал сократи. Подшефный испарился. Музыка тоже притихла как-то разом, танцующие быстро, но целеустремленно куда-то утекли, будто вода из ванны, когда вытаскиваешь затычку на цепи. Лицо бандита снова сделалось умиротворенным. — Очень вовремя ты зашел, — повторил он, — как пошептал кто. И до чего славно для всех складывается, главное… Я вообще-то не собирался тебе давать наниты, Клим. Дорогие они, а ты человек тяжелый, и договариваться с тобой себе дороже. Но есть решение. Ты оказываешь мне небольшую услугу — а я проявляю неожиданную щедрость. — Опять взломать кого-то? — Ну просто мысли мои читаешь, Клим! Но мои мысли читать не надо. Точнее, не так: надо читать не мои мысли. Уяснил? — В прозрачности. Но есть небольшая поправка. В последнее время квалификация меня начала подводить. Могу запороть человечка. Баян прищурился, словно кот. — Так потому я и упомянул о щедрости. Бахнешь нанитов прямо сейчас, сделаешь дело, а то, что останется после операции — заберешь для своих нужд. Сглазил, называется. Только подумал, что ничего не выйдет и придется искать другие пути, как события понеслись вскачь, и пускать наниты по венам и нейронам придется прямо сейчас. Не то чтобы меня это пугало: в прошлом году многократно вспоротые руки были для меня не исключением, а правилом. Но и некоторое волнение присутствовало: вроде как давно вышедший в тираж пловец мандражирует на вышке перед прыжком, подсознательно боясь слажать, хотя и понимает, что слажать не выйдет. Мастерство не пропьешь. Я нахмурился. — Неприятно может быть: я ножниц с собой не взял. Понятия не имел, что понадобятся. А столовым ножом резать руку — так себе удовольствие. — О чем разговор, уважаемый специалист? — Баян приятно улыбнулся. — У нас есть кислота.

***

На зеленом диване в задней комнате лежал человечек с пустым лицом. Застывшие серые глаза смотрели в никуда. — Все это время я думал о благотворительной бригаде, где струится гелием моя жена, — доверительно сообщил он мне. Шумно притопавший за мной Баян засмеялся и подмигнул: — Мы ему вкололи скополамин. Чтобы не дергался особо. Не помешает, что он в состоянии грогги? — Даже лучше, — сказал я. — Если после моего вмешательства этот парень окончательно поедет кукухой, никто не заметит разницы. — Все это, конечно, порождает герметичность сжиженных воробьёв, — донеслось с дивана. Я глубоко вздохнул и принялся расстегивать манжеты на безнадежно измятой рубашке. Слащавый Добрыня заботливо поднес в стеклянном шприце смесь, которую мы на жаргоне называли «санькой»: салициловая кислота и коллаген. Кислота растворяет верхний слой кожи, а коллаген не дает ей слишком сильно разливаться. В образовавшееся отверстие запускают наниты, которые через нервные окончания довольно быстро добираются до мозга и начинают свою интересную, хоть и омерзительную работу. Правда, окружающие обычно считают, что омерзительной работой занимаюсь как раз я. Не знаю, мне тут сложно определиться. Я отобрал у Никиты шприц и сам привычно капнул на локтевой сгиб. Раз Миссисипи — два Миссисипи — три Миссисипи. Подождать, пока кислота разъест кожу. Еще раз Миссисипи — два Миссисипи — три Миссисипи. Ну, еще четвертый можно, чтобы вместе получилось семь. Семь — хорошее число, а взломщики — самые суеверные люди в мире. А еще у нас всех есть ОКР. Кислота сработала быстро, обнажила красные блестящие ткани, но коллоидный раствор еще не успел загустеть, так что имело смысл поторапливаться. Я взял второй шприц, на этот раз похожий на пластмассовый тюбик с толстой тупой иглой, прыснул чуточку в воздух, не удержался и глянул на свет. Показалось, что в жидкости внутри плавали маленькие золотые пылинки, но это, скорее всего, было иллюзией. Поморщился, воткнул иглу в сгиб и медленно сдавил тюбик. Эффект от инъекции — он больше на самовнушение походит. Иногда жар ощущается, как после глюконата кальция, иногда головокружение. Порой и вовсе галлюцинации приходят, потому-то взломщиков в такие моменты стараются оставлять в одиночестве. Это, в общем-то, еще и от качества зависит, от насыщенности раствора. Но у Баяна препарат был первоклассный — я едва успел сесть рядом с бредящим человеком на диване, положил руку ему на лоб, и на меня тут же накатило. Почти как если ты сонный устроился в теплой постели и мгновенно отрубился. Вот бы каждый раз так. Подглядывать за чужой памятью — это обычно нетрудно (за исключением случаев, когда ты впутываешься в интриги республиканского, а то и всесоюзного уровня). Сложнее — подменять воспоминания. Индуцированная ложная память, вот как это называется. Допустим, нужно, чтобы вам простили долг. Вскрываешь чужую голову, и после недолгого блуждания выбираешь подходящий отрезок — например, вечерний просмотр телевизора. Это рутинное времяпровождение, так что внимание персонажа будет рассеянным. Теперь — и это очень важно! — подсаживаем ложную информацию. Сухие строчки кода, как в ЭВМ. «В дверь стучат, ты идешь открывать — а это твой должник. Он отдает деньги и радуется, что успел вовремя. Ты одобрительно усмехаешься и возвращаешься к просмотру телепередачи». Дело в том, что мозгу все равно, имеет ли он дело с реальными событиями, с воспоминаниями о них, с тем, что ему кажется, или с тем, что он сам сейчас придумает: главное, чтобы он сам считал всю эту информацию достоверной. Тему эту придумал еще Иван Сеченов в каком-то затертом году, нам в институте рассказывали. Но фокус здесь в чем? В том, что слова — это, скажем так, цифровая, а не аналоговая передача, я вкладываю в сознание информацию, а не образы. Человеческий мозг просто недостаточно силен для формирования убедительной картинки, хотя она, конечно, сработала бы лучше. Но если не наглеть и добавлять не слишком много данных, то такая имитации памяти ничем не хуже обыкновенных воспоминания. Любитель и не отличит. В общем, если вдруг у вас о каком-то важном событии в голове только пару строчек, вроде: «я пошел, она сказала», это, возможно, повод задуматься — не поработал ли здесь взломщик. То, что, ласково моргая, попросил меня сделать Баян, называлось на сленге красиво — «сглаживание». У него с деловым партнером по опасному ремеслу вышло разногласие по одному щекотливому вопросу, каковое следовало немедленно исправить. А поскольку путешествия во времени пока недоступны даже для гениальных советских ученых, многократно усиленных мощью Артефакта, выход напрашивается сам собой — событие нужно подкорректировать в памяти собеседника, изъяв оттуда наиболее острые моменты. …Я открыл глаза внутри чужих воспоминаний и снова обнаружил себя в ресторане, только уже другом. Место было живописным: среди пурпурных кустов буржуазных бугенвиллей, в окружении старинной керамики и прочих излишеств, присущих восточному дизайну. Стены были обиты плотным вишневым бархатом, на полу лежал не паркет, но густая ворсовая циновка, а под потолком синели трепещущие на ветру шелковые флаги. Здесь царил нежный аромат трав, виноградных листьев, изысканной кухни и благовоний. Знакомое место, вообще-то, «Ключи от Гаруды» — я мимо него проходил сколько раз, облизываясь на предмет зайти и устроить приятный вечер своим девчонкам. Ну вот, зашел, называется. За соседним столиком, в кимоно цвета мокрой зари, восседал не кто иной, как Баян Иванович, лицом ко мне, а спиной, видимо, расположился клиент. На столе стояло метрового диаметра блюдо с объеденными костями, по которым с шипением плясали красные полоски огня, и бокалы, на четверть полные вина. Я принюхался: домашнее, хорошее. Лицо у Баяна было нейтрально-скучное, что было равноценно недовольной гримасе, а седоватый собеседник что-то ему настойчиво втолковывал: — Дорогой, ты понимай правильно: я же не отказываюсь от вопроса, я только за то, чтобы перенести. Такое время, понимаешь, неудачный промежуток… — Промежуток знаешь где бывает? — без улыбки поинтересовался Баян. — Знаешь. И вот именно туда отправится этот проект, если мы его не сделаем буквально завтра-послезавтра. Я тебя не узнаю, Эльдар — нельзя так перекрашиваться прямо на полпути. Не по-товарищески это. Клиент всплеснул руками. — Ты меня трусом хочешь назвать? Баян, уважаемый, не надо так. Ты хорошо планируешь, да, но у тебя есть информация на местах, в поле, будем так говорить. А мне человечки докладывают, что и менты, и гэбэшники сейчас на ушах стоят, нервные все — у них там какой-то очередной вирус сбежал, ищут, рогом землю роют… Зачем мы будем и им, и себе настроение портить, клянусь честное слово? — Отмазки это все. Они всегда на ушах и всегда роют, когда начальство приезжает. Наоборот, сейчас самое время, что ты как баран упрямый заладил одно и то же! Седоватый Эльдар откинулся на спинку стула. — Как ты сказал? Бараном ты меня назвал, я верно услышал? — Брат, послушай… — Нет, я буду говорить сейчас! Ты слишком далеко начал заходить, брат! Раньше ты себе такого не позволял! И теперь… Я крутанул в воздухе быстрый жест, и происходящее замерло. Дальше смотреть не имело смысла, и так все понятно. Точка конфликта прошла буквально только что, значит, имело смысл отмотать чуть назад до точки бифуркации, когда Баян еще не сказал роковой фразы, и происходящее можно было «сгладить» безболезненно. Секунд на двадцать назад, наверно? — …самое время, что ты как баран упрямый… Рано, еще на десять секунд назад. — Да они каждый раз на ушах, когда начальство… Еще двадцать секунд. Клиент не помнит реплики наизусть, поэтому при повторе они меняются. Нечеткие формулировки — это хороший признак: вытереть их потом будет легче. — Не узнаю тебя, Эльдар — нехорошо переобуваться на полпути. Стоп. Нельзя стереть весь конфликт целиком. Клиент будет чувствовать, что испытал сильный эмоциональный дискомфорт, но не сможет вспомнить, в чем тот заключался. Это будет подозрительно выглядеть, на таком можно легко засыпаться. Для правдоподобия оставлю только самый зачаток ссоры, а окончание смягчу. Пускай Баян признает, что был неправ, и эта история завершится простой дружеской попойкой: примитивные решения всегда выручают, многажды проверено. Черт, как же хорошо работается под нанитами! Вечно не могу отделаться от ощущения, что вовсе не я придумываю эти сложные комбинации и изящные решения, а кто-то другой водит моими неуклюжими руками, превращая то, что могло бы стать лоботомией, в произведение искусства. Я отмотал местное время еще на пять секунд назад, похлопал седоватого Эльдара по плечу его хорошо сшитого пиджака и негромко проговорил ему на ухо: — И тогда Баян сказал тебе, что соскакивать с темы не по-товарищески, но ты напомнил о своих источниках в органах, которые говорят, что надо переждать эти неспокойные времена. Вы немного поспорили, но потом старый друг согласился, что ты прав. Вы помирились и на радостях прикончили еще столько домашнего вина, что остаток вечера ты даже не можешь припомнить. Он совершенно испарился из твоей памяти, но явно все закончилось хорошо. Понимаешь, Эльдар? — А… Да… — вяло пробормотал клиент. Ответы немного запаздывали, но это обычное дело при «смягчении». Переписывать память — это вам не жук начихал, но я чувствовал, что проблем здесь не будет: я ведь не давал ему противоречивые вводные, не заставлял совершать нехарактерные поступки. Всего лишь напомнил о том, на что Эльдар и сам готов был согласиться. Теперь молодцы Баяна отвезут его домой, а завтра они с отставным майором снова проснутся лучшими друзьями. Хорошая дружба — хрупкая штука: она порой тоже нуждается в корректировке. Седой на миг уронил голову на грудь и тут же снова вскинулся. — Да, — уже тверже подтвердил он. — Все правильно. Хорошо посидели, даже не помню, чем там все закончилось… Мир вокруг меня застыл, подрагивая в смазанных красно-зеленых тонах, будто стоящая на паузе сцена с видеокассеты. Что случилось? Нет, только не это… Не помню, чем все закончилось. Закончилось? Не помню? «Не помню»? Это был якорь, и, уцепившись за него, мое тупое подсознание принялось подтягиваться, перебирая мокрую цепь покрытыми водорослями руками. Это было серебристое отражение в мутной ртути зеркала, и кто-то внутри меня без выражения уставился в него пустыми глазницами. Это был австралийский бумеранг, покрытый черными письменами, навязчиво стучащий по тупой бестолковке невнимательного взломщика. В профессиональном сленге такое носило военное название «рикошет». Правда не помню? О, черт, нет… Завертелись в пластилиновом смерче и исчезли ресторан, пруд, камыш и утки. В уши, быстро приближаясь, словно электричка, ворвались лай собак и игривый девичий шепот. Тихий вечер расцвел яркими красками весеннего дня. Это больше не были воспоминания лежащего на зеленом диване Эльдара. Я окунулся в собственную память. В тот самый день, что больше всего хотел забыть. …Я хлопнул в ладоши и широким жестом фокусника усадил девушку к себе на колени. В голове было легко, будто от травки: весь мир казался светлым, солнечным, почти прозрачным и абсолютно понятным, как детская сказка в ТЮЗе, когда смотришь ее взрослым. Так работают наниты: мозг, не находя для себя достойной задачи, будто крутится на холостых оборотах, обрабатывая вдесятеро больше информации, чем обычно. Ткнувшись носом в платиново-белые волосы, которые пахли ванилью, я закрыл глаза и прошептал заговорщицким тоном: — А ты знала, что у взломщиков из-за всей той фигни, что нам накрутили в башку, всегда повышенное либидо? Кристи засмеялась. — Я люблю, когда повышенное! У меня только от мысли об этом… — она показала пальчиком, где и что у нее происходит. Я ухмыльнулся, не раскрывая глаз: в черепе у меня все равно горели две крохотные золотые звезды, впитывая весь посылаемый природой свет. Они видели и идеальные губки Кристи, ощущали, как расчетливо ерзала на мне ее круглая попка… и услышали далекий скрип открывающейся входной двери. Черт. До чего же несвоевременный момент. И что ей стоило прийти минут через сорок? — Климка, ты… хорошо, что дома, — раздались шаркающие шаги, и в комнату вошла, держась за стену, тетя Хельга. Выглядела она неважно: глаза запали, вокруг них были словно нарисованы черные круги, поредевшие волосы казались в беспорядке. Еще она сильно похудела, даже если сравнивать с прошлым месяцем, а если подумать о более далеком прошлом… Словно вспышка перед глазами встал засыпанный песком берег озера, длинные ветки плакучих ив, черный остов сгоревшей церкви и уходящая вдаль бетонированная дорожка, на которой ЕЁ НЕ БЫЛО… Красный прилив, мерцающее небо, наступающая тьма, ласковая, словно руки матери… Фигня. Думать о прошлом — не круто. — Конечно, хорошо, — согласился я. В голове звенело, как при высоком давлении, но чувствовал я себя — лучше не бывает. — Главное преимущество отдыха дома: никуда не нужно идти потом. Разве что в кровать упасть. Коллективно. Кристи снова залилась пьяным смехом. — Климчик, ты такой клевый! Суперзвезда просто! — Нет, я… Клим, нужно серьезно поговорить. — Такое впечатление, что слова тете давались с трудом. — Я ходила вчера в больницу на анализы, сегодня пришли результаты… Я зевнул. Разговоры о здоровье — самая нудная тема. Хуже нее только разговоры о будущем. «Клим, шел бы ты работать официально — куда годится надомничать?» Бесит. — Чего сказали? — Говорят, все будет хорошо, — сказала тетя Хельга напряженным голосом. — Но я не знаю, мне кажется, они что-то не договаривают… — Глупости, — сказал я уверенно. — Наша медицина — самая медицинская в мире, это всем известно. Ясно даже и ежу. — Медицина медицинит-медицинит, да не вымедицинит, — сказала Кристи трезвым голосом. — Климчик, я хочу гулять! Давай пойдем в клуб! И даже Лаврюню захватим, если хочешь — я видела, как ты на нее смотрел! — Я хочу сделать мнемосвидетельство, — проговорила тетя. — По поводу завещания. Чтобы ни у кого не было сомнений, если вдруг… если что-нибудь случится. — Да что может случиться? — я на секунду отвлекся от пальпации коленок Кристи. Вполне медицинское занятие, кого угодно спросите. — Все ж нормально будет, теть Хель, раз в больнице говорят… но вообще я не против, хотите — делайте. Раз вам так спокойнее. Истинно глаголю, никакого вреда от этого не будет, кроме пользы! — Ты и Неоновую Библию знаешь! — восхитилась девушка. — Положительно, ты мой герой! — Пожалуйста, давай прямо завтра, Климка, — попросила тетя Хельга. Взгляд у нее был совершенно умоляющий. — Не забудь только, очень прошу. Встретимся завтра утром под вашим институтом — так, наверно, быстрее будет? — Ну… — завтра в институт я не собирался. С другой стороны, с научным руководителем давно надо было посоветоваться — как быть, когда диссер писать вроде как надо, но совершенно не хочется. — Ладно, давай завтра, чего уж там. Тетя Хельга слабо улыбнулась. Это была ее победа. То есть ей тогда так казалось. Назавтра в институт я не поехал: Кристи захотела по магазинам, диссертация один черт была отложена на неопределенный срок, а Баян щедро поделился новой разновидностью нанитов — из Армении завезли какие-то новые, мандаринового цвета, с очень сильным эффектом и мягким приходом. Секс под этим делом был просто невероятным. Тетя прожила еще четыре дня. Ураганная форма рака, одно из множества новых заболеваний, которое мы подцепили от Артефакта — наряду со всеми замечательными чудесами и новыми способностями. Врачи видели рост опухолей, но могли только колоть физраствор и обезболивающее — так что тетя была в сознании до последних минут. В отличие от меня.

***