Ветер кружит листья

      Никогда в жизни Ио Номика так не уставал, как за последние дни. Сначала он сражался, а потом выносил раненных с поля боя и передавал их медикам. Будучи сенсором, Конор определял, в ком еще теплилась жизнь, а для кого все было кончено. Эта работа продолжилась и после Бесконечного Цукуёми, в котором сэнсэй видел Деревню Звездопада процветающей, а товарищей по команде живыми.       Все же пришлось выкроить несколько минут на отдых: Конор валился с ног от усталости. Кто-то сунул ему упаковку лапши, медсестры поделились кипятком — и вот сэнсэй, достав из внутреннего кармана походные палочки, примостившись на одном из пустых ящиков, готовился приступить к еде. Если бы перед его глазами не мелькали увиденные за последние три дня убитые и раненные, он чувствовал бы себя почти счастливым: война закончена, Мадара повержен и совсем скоро можно будет повидаться с Томико-сан.       Из палатки медиков вышел крупный молодой человек — шиноби Камня, с которым Конор находился в одном отряде. Его рука покоилась в лубках на перевязи — временная мера, чтобы не тратить чакру ирьенинов по пустякам.       — Ишикен-сан! — воскликнул Конор, приветливо улыбаясь. — Рад тебя видеть живым и практически невредимым, друг. Не составишь ли мне компанию?       Он протянул чашку с лапшой товарищу, но тот отрицательно покачал головой.       — Прости, не могу разделить с тобой обед. Из-за сотрясения меня все еще мутит. А ты ешь, не смущайся! Я видел, как ты без роздыха скакал туда-сюда с нашими ребятами.       Конор устало улыбнулся и снова взялся за палочки.       — Удивительно легко дышится после этого всеобщего гендзюцу, — наполнив широкую грудь воздухом и медленно выдохнув, заметил Ишикен. — Даже не верится, что мы остались живы, хотя такие сильные шиноби, как наш командир, пали, сражаясь.       — Что ты сказал, Ишикен-сан?! Я, кажется, отупел от усталости…       — Жалко нашего молодого Хьюга. Я видел издалека, как его пробило копьями того чудовищного Джуби: всю грудь разворотило. Да… Моя мать, пожалуй, упадет в обморок от счастья, когда я вернусь домой, а кого-то уже не дождутся, такая беда…       Конор не заметил, как чашка в его руке накренилась, а лапша вывалилась из нее и плюхнулась на траву. Сэнсэй вдруг сорвался с места и помчался прочь, оставив спальник, плащ и сумку лежать на земле, а товарища из Камня напрасно окликать его и удивляться.       Никогда еще Ио Номика не бегал так быстро, даже спасая собственную жизнь.              Примерно через полчаса Конор достиг места расположения той части войск, в которой служила Кенара. Когда Каге снова взяли под контроль Объединенную армию, для каждой дивизии был назначен пункт сбора, к которому постепенно сползались остатки батальонов. Покружив среди шиноби, Конор через некоторое время не без труда разыскал чакру Набу и бросился к нему с расспросами. Оказалось, что батальон Кенары расформирован, а ее шиноби направлены на выполнение различных задач. Взвод под личным командованием куноичи охранял повозки с раненными, которых перевозили в ближайшую больницу. Конор побежал в указанном направлении, воскрешая в памяти карту местности, сильно перекроенную за последние дни.       В пути сэнсэй передумал о многом и никак не мог унять то и дело охватывавшую его тело дрожь, как если бы его пронизывал ледяной ветер. Он не знал, когда догонит обоз, и ему не терпелось увидеть Кенару, так что полтора часа растянулись на целую вечность; но как только впереди промелькнуло серо-зеленое брезентовое покрытие и форма Объединенной армии, проведенное в дороге время показалось Конору мигом — отрезком, проглоченным залпом.       Кенара замыкала отряд. Сэнсэй окликнул ее и, догнав в пару длинных прыжков, тут же обнял. Слезы жгли ему глаза, но он успел поплакать в пути и теперь предстал перед ученицей в должном виде: мрачным, суровым и с сухим лицом. Точнее, так Конор представлял себя, на самом же деле выглядел как человек, чье сердце надрывается от жалости и любви.       Впрочем, Кенара не смотрела на него и не обнимала в ответ. Она ничего не чувствовала и, чтобы не потревожить ни одной печальной мысли в голове, ни о чем не думала, а только касалась лбом жесткого жилета учителя. Он пах кровью и потом.       Выпрямившись и подняв глаза, куноичи спросила:       — Ты что, дезертировал?       — Трудно сказать, — ответил Конор, вглядываясь в нее с тревогой. Она знала.       Кенара выглядела серьезной, как обычно. Усталость обострила ее черты и погасила взгляд — сэнсэю казалось, что он направлен куда-то внутрь. Куноичи не могла вновь и вновь не воскрешать в памяти то, что совсем недавно пережила под действием Цукуёми. Душа ее маялась, цепляясь за ложные воспоминания, с каждым часом все больше ускользавшие от нее, и не находила в них утешения. И все же Кенару неудержимо тянуло назад, в эфемерный мир, растаявший, как сон поутру — мир, где можно было найти хотя бы эхо Хьюга Неджи.       — Сэнсэй, ты должен вернуться. Не нужно беспокоиться за меня. — По глазам учителя, по нежности, с которой Конор оглаживал ее плечи, куноичи поняла, что он тоже знает.       — Не хочу оставлять тебя!..       — Как только немного освобожусь, я приеду в Звездопад, обещаю. Посмотрю на твоего ребенка. — Кенара слабо улыбнулась.       Конор схватил ученицу за ворот жилета и держал так какое-то время, не находя слов. Как расстаться с ней? Как ее отпустить?..       «Девочка моя, доченька…» — подумал он и, почувствовав, что на глаза наворачиваются слезы, быстро прижал Кенару к себе. В эту минуту ему казалось, что она в действительности его ребенок — ребенок, притворяющийся взрослым.       — Не надо, сэнсэй, не терзай себя. — Куноичи мягко, но решительно отстранилась. Нахмурившись, она добавила устало: — Мне пора: я отвечаю за обоз с раненными.       Глядя ей в след, Конор ощущал себя раздавленным собственной беспомощностью и впервые думал об отцовстве, как об источнике не только счастья, но и страданий, ведь родителю приходится наблюдать за тем, как его ребенок испытывает боль, и не всегда есть возможность ее облегчить.       Как сегодня.              Мир шиноби изменился. Началась новая, более мирная эпоха. Солнце дружбы и взаимопонимания, воплощением которого стал Узумаки Наруто, заливало великие страны своим золотым светом, излечивая нанесенные войной раны. Люди несли в сердцах воспоминания о том, как по-братски делили все тяготы и радости, вне зависимости от политических воззрений. Самых видных шиноби славили как героев, а тех, кто не дожил до победы, торжественно оплакивали и провожали в Чистый мир.       В конце Дня Памяти, когда жители Деревни, одетые в черное в знак траура, разбредались по домам под октябрьским дождем, Кенара под покровом сгущающихся сумерек пробиралась к плите с именем Хьюга Неджи. Увидев возле нее господина Хиаши и его дочерей, куноичи попятилась и под взглядом случайно обернувшейся Хинаты быстро скрылась в тени, неловко перебирая в руках промокшие и увядшие лилии. Оставив цветы у одной из новых плит с незнакомым именем, сунув руки в карманы и пониже надвинув капюшон, Кенара зашагала прочь.       «Разве у меня есть право?..»       Дома куноичи разулась, медленно стащила с себя куртку и обвела рассеянным взглядом пустую комнату, посередине которой одиноко стояли и жались друг к другу диван и круглый столик. На столе лежало вскрытое утром письмо от супругов Сэки: они не собирались возвращаться и желали продать дом.       Сняв черные брюки и рубашку, Кенара натянула пижаму и накинула халат. Ей хотелось пить, и она отправилась на кухню. Воду в стакан стоило налить быстро, не оборачиваясь к той стене, возле которой они когда-то пили чай. Снова подниматься по лестнице не хотелось, тело цепенело, так что Кенара прилегла на диван, подсознательно надеясь, что не в спальне и сны не станут ее тревожить.       Во входную дверь робко постучали. Куноичи не собиралась открывать, но стук повторялся снова и снова — пришлось подняться.       На пороге стояла Тен-Тен, с зонта ее лились целые потоки воды и казалось, что она сгибается под этой тяжестью.       — Я думала, что стоит побыть с тобой сегодня…       — Тен-Тен, мне не нужна помощь, — нахмурившись, устало ответила Кенара. — Прости, давай завтра увидимся.       — Мне нужна, — тихо сказала Тен-Тен, когда дверь плавно закрылась перед ее носом. Куноичи в растерянности обвела взглядом пустую улицу и медленно побрела под дождем, втягивая голову в плечи.       Кенара твердо решила никому больше не открывать, и, чтобы быть как можно дальше от входной двери, поднялась в комнату на втором этаже и легла там. Ее охватили слабость и дурнота, и сон был скорее похож на обморок.              В детской спаленке на кровати возле окна сидела девочка в синей пижаме, усыпанной крупными желтыми звездами, и вырезала маникюрными ножницами фигурки шиноби со страниц учебника по тактике. Пушистые пепельно-русые волосы были от самого лба заплетены в две тугие косички — хвосты дракона, — но даже это не могло их сдержать, и из прически выбивались волосинки, торчащие во все стороны подобно щетинкам гусеницы.       — Ой-ёй! — сказала девочка, нечаянно отрезав своему воину половину ноги.       Панель отодвинулась в сторону, и в комнату вошла молодая женщина. Ее лицо наводило на мысли о хорошенькой лисичке: лукавые раскосые глаза по цвету напоминали крупные капли воды на светло-сером шелке, щеки и подбородок украшали ямочки, тонкогубый рот улыбался. Волосы молодой женщины вились серебряными спиральками и, с трудом собранные в один пышный хвост, волнами спадали на лопатки.       — Чем ты тут занята, моя красавица?       — Мама, я кое-чем занята, — серьезно ответила девочка.       Сирин тихонько рассмеялась и присела на кровать дочери.       — Ого! Да это же учебник Нинаки! Зачем ты его разрезала?       — Я собираю армию шиноби. — «Ш» ей еще не удавалось произносить правильно, а вот «Р» получалась довольно четко.       — Для чего?       — Они должны завоевать ве-е-е-есь мир.       — Ничего себе амбиции у моей малышки, — усмехнулась Сирин. — Зачем же тебе весь мир?       — Чтобы быть главной и все-все было как я хочу.       — Это как же?       — Ну… не слушаться там, не ложиться спать.       — Что еще?       — Играть с оружием. Везде ходить. Носить грязную одежду!       Сирин рассмеялась.       — Почему грязную одежду?! Разве чистая не лучше?       — Если одежда грязная, значит все играли, радовались и никто их не ругал.       — Хм, в этом есть смысл. Однако учебник придется склеить. Знаешь, книги нельзя портить: над ними трудилось много людей. И потом, ты ведь не хочешь огорчить сестренку? Давай вырежем вместе армию из серебряной бумаги?       — Это будут лунные шиноби! — Девочка подскочила на месте.       — Да-да, лунные шиноби. — Сирин аккуратно забрала из рук дочери ножницы. Положив учебник и ворох бумажных фигурок на столик, куноичи обняла девочку и так замерла на несколько секунд. — Ты мой пушистый мотылек, маленькая Кенара…              На мир обрушилась тьма. Она несла тонны ледяной соленой воды и сметала все живое с лица земли. Два джонина Звездопада, отвечавшие за эвакуацию в прибрежном поселении, Сирин и Тэйкен Масари, оказались навсегда погребены под толщей океана.       Растерянная Инари, еще не до конца осознавшая потерю любимой сестры и дорогого зятя, пыталась успокоить капризного ребенка, который стоял в углу кровати, прижавшись спиной к стене, и отчаянно кричал. Эти крики сводили с ума и вытягивали жилы из бледной как смерть женщины. Она пыталась обнять, успокоить, взять на руки младшую племянницу, но получила пощечину. Инари звала девочку по имени, но не могла перекрыть громкость ее голоса. Отчаявшись, тетя выбежала из комнаты и захлопнула панель, будучи не в силах слушать крики. Сев на пол, обхватив голову, она разрыдалась.       Из темноты послышался робкий голос:       — Тетя… — Нинаки, девочка восьми лет и старшая из сестер, тихонько подошла, опустилась на колени и крепко обняла Инари, прижимаясь к ее юкате мокрым лицом.       За стеной кричала маленькая Кенара. Кричала без всяких причин. Тупой, раздражающий ребенок, которому понадобилось капризничать в такой неподходящий, тяжелый для всех момент! Через какое-то время девочка охрипла и издавала скорее звериное рычание, чем человеческую речь. По крайней мере, ее почти не было слышно.       Набравшись мужества, Инари заглянула в комнату и облегченно вздохнула: девочка лежала у стены, уткнувшись в нее лбом, и спала. Тетя постелила себе на полу и уснула, обнимая Нинаки.       Когда солнце начало заливать постель, маленькая Кенара проснулась. Инари приподнялась и потянулась к ней, но девочка, не обращая внимания на тетю и сестру, соскочила с постели, собрала некоторые вещички и ушла в сад. Выглянув в окно, Инари увидела, что ее племянница играет, как ни в чем не бывало, строя миниатюрный шалаш из травы и листьев для своих шиноби из серебряной бумаги.       С тех пор, глядя на равнодушное, хмурое лицо племянницы, тетя не раз задавалась вопросом, о чем она думает.       «Неужели забыла?..»              Кенара открыла глаза и обвела комнату взглядом. Куноичи было трудно понять, сколько прошло времени — казалось, что целая вечность. Мир потемнел из-за густой пелены туч, между небом и землей протянулись тяжелые струи дождя, где-то вдалеке глухо рокотал гром. Полумрак сглаживал очертания окружающих предметов, прохлада заставляла поежиться и плотнее укрыться. Часы показывали всего лишь восьмой час вечера.       Кенара села на постели и обхватила колени руками. Какие-то воспоминания теснились в ее голове и складывались в целые эпизоды.              Ей было двенадцать, стояли очень жаркие летние дни. Кенара ползала в гостиной по циновкам, собирая рассыпавшиеся камешки для аквариума. Забравшись под стол, она услышала, как хлопнула входная дверь: это вернулась домой Нинаки. Инари выскочила ей навстречу.       — Ну что?! Он?..       — Мертв, — хрипло ответила куноичи. — Он мертв, тетя! Мой Мичи умер… умер!       Нинаки разрыдалась, но вскоре затихла, уткнувшись тете в плечо.       — Это судьба. Дни Масари подходят к концу. Мичи был…       — Никто не сравнится с ним для меня! Я никогда не выйду замуж! Но есть ведь еще Кенара...       — Да, есть, — безучастно откликнулась Инари.       В тот вечер Кенара не видела ни сестры, ни тети. Перед сном она подошла к комнате Нинаки и простояла какое-то время перед закрытой дверью. Войти? Что сказать? Как вести себя? Кенара с силой стиснула пальцы, злясь и понукая себя, но не смогла решиться. Ничто на свете не могло заставить ее вторгнуться в чужой мир, прикоснуться к чужому горю без приглашения. Предпочитая в одиночестве переживать свои беды, Кенара и других представляла такими же.       Но почему в таком случае она сожалеет о том дне?..              В дверь постучали.       «Может, снова Тен-Тен?» — с надеждой подумала Кенара и выглянула в окно на втором этаже. Удивленная, куноичи кое-как поправила волосы, быстро ополоснула лицо и спустилась вниз, чтобы впустить Хьюга Хинату в дом.       — Привет, Кенара. Я…       — Пожалуйста, проходи. — Кенара забрала у сестры Неджи зонтик, отряхнула и аккуратно повесила ее плащ, пододвинула циновку, чтобы, разувшись, Хината ступила на сухое.       Куноичи опустились на диван. Хината не выпускала из рук какой-то бумажный сверток и набиралась решимости. Миссия ее была затруднительной, ведь не могла же она сказать: «я знаю, что ты была влюблена в Неджи, и он, возможно, принимал твои чувства». Нет, это ужасно бестактно!       — Сегодня время тянется бесконечно. — Промолвила Хината и, внезапно решившись, добавила смущенно: — Я знаю, что вы с братцем Неджи были друзьями… Он всегда приводил тебя в пример, и, думаю, он бы хотел… ему было бы приятно… Кенара, пожалуйста, возьми кое-что из его вещей!       Кенара, сдерживая дрожь в руках, приняла сверток. Осторожно развернув бумагу, она увидела альбом для акварельных рисунков. Тушью на обложке было выведено имя владельца: «Хьюга Неджи» — аккуратными и красивыми символами. Представляя, как Неджи серьезно и старательно выводит иероглифы, Кенара нежно провела по ним кончиками пальцев.       Хината, невольно прочитав на лице куноичи ее чувства, смутилась и отвела взгляд.       В альбоме почти все страницы были заняты рисунками. Неджи рисовал исключительно пейзажи: красота природы трогала его душу. Он подписывал свои работы. Хьюга нельзя было назвать настоящим художником, но в каждом его рисунке ощущалось дыхание жизни.       Трижды он изобразил свою поляну для тренировок, и все изображения отличались по настроению, которое передавали. На первом была изображена ранняя весна: прозрачно-голубое небо, влажная черная земля; где-то вдалеке, в тенях, можно было заметить островки еще не сошедшего снега, а на серебристо-кремового цвета ветвях — тонких, гибких — уже появились коричневатые почки. Кенаре показалось, что она чувствует прохладу и свежесть ранней весны, и ей вспомнилось, как они с Неджи сражались после ее путешествия в Страны Льда и Снега. Это была словно одна из картин ее памяти.       Второй раз Неджи изобразил поляну так, словно лежал на траве и смотрел вверх: это был кусочек ярко-синего неба в кольце плотной темно-зеленой листвы. Таким это место Кенара увидела впервые.       На третьем рисунке преобладали рдяно-золотые краски; осень сделала этот уголок леса похожим на тронный зал с высокими золочеными колоннами. Куноичи переворачивала один плотный лист за другим, и ей казалось, что в эти мгновения она смотрит на мир глазами Неджи.       Последний рисунок поразил ее в самое сердце: Кенара мгновенно узнала одну из улиц Деревни Звездопада, засаженную кленами. Здесь тоже царила осень. На переднем плане ветер подхватывал и носил по кругу красные звезды, не давая им упасть. По краю листа сбегала аккуратная подпись: «Ветер кружит листья». На этот раз Кенаре показалось, что это Неджи, работая над рисунком, смотрел на мир ее глазами.       В конце альбома между последним чистым листом и обложкой была заложена фотография Хьюга, и куноичи онемела, боясь прикоснуться к этому сокровищу. Наконец, вспомнив о Хинате и желая от всего сердца поблагодарить ее, Кенара подняла голову и увидела, что комната пуста.              Тен-Тен, придерживая на плечах одеяло, открыла дверь. На порог брызнули холодные капли. Под дождем стояла немного смущенная Кенара, с зонтом, но одетая легко, не по погоде, будто торопилась и натянула первое, что попалось под руку. Она ожидала холодного приема и готовилась просить прощения, но Тен-Тен усмехнулась, хотя глаза ее были красными.       — Все-таки пришла?       — Прости меня, Тен-Тен!..       — Конечно, мне придется тебя простить! Как на тебя обижаться, когда ты такая несчастная и бестолковая?! Заходи скорее в дом и иди греться.       — Да, я бестолковая, — согласилась Кенара, разуваясь. Она прошла в комнату и села рядом с Тен-Тен.       — Я тут совсем одна… — начала было та, но из глаз ее хлынули слезы и голос сорвался.       Кенара придвинулась и обняла подругу. Тен-Тен что-то говорила неразборчиво, плакала и прижималась к ней щекой, а потом неожиданно смолкла. Кенара гладила ее по руке, думая о своем.       — Прости меня, Тен-Тен. Вы так долго были вместе, ты знала его с самого детства, вы через многое прошли плечом к плечу… Это было крайне эгоистично, отвратительно с моей стороны сразу не понять твоего горя.       Тен-Тен ничего не ответила: она спала. Кенара осторожно перенесла голову подруги на одну из круглых подушечек, украшавших низкий диванчик, и достала из стенного шкафа футон. Одеялом она окутала Тен-Тен, а матрас расстелила на полу и села на него, опираясь спиной о сидение дивана.       Часы на стене показывали первый час ночи. Два, три часа. Дождь наконец прекратился. Кенара подошла к окну и коснулась рукой холодного стекла. Светло-серые капли собирались вместе и ручьями стекали вниз. Такого же цвета были ясные глаза ее мамы. Удивительно, что она вспомнила об этом через столько лет.              После окончания войны и возвращения в Деревню Листа Кенара еще несколько раз сталкивалась со странными приступами слабости, во время которых чакра ее мгновенно таяла, а тело переставало слушаться. Это беспокоило и бесконечно злило куноичи, а также заставляло избегать ответственных миссий. В конце концов ей пришлось обратиться за помощью к медикам, а когда те не помогли, взять недельный отпуск и отправиться в Каньон Южного ветра.       Разбив лагерь на природе, Кенара каждый день, еще в потемках, начинала спускаться вниз по крутой скале на дно глубокого ущелья, прикрепляясь к каменной стене с помощью чакры. Она не использовала страховку и тщательно выискивала уступы, щели и трещины, которые могли бы спасти ей жизнь, когда чакра улетучится. Куноичи верила, что инстинкт самосохранения возобладает над необъяснимой слабостью раньше, чем ее тело разобьется о камни. Если же нет… ничего уже не будет иметь значения.       Приступ случился в один из мерзких дней, когда и дождь толком не шел, но все вокруг отсыревало. Доступ к чакре перекрылся — по внутреннему ощущению она рассеялась без следа, но на самом деле это было не так, — Кенара повисла над пропастью, вцепившись обеими руками в выемки в склоне и найдя надежную опору лишь для одной ноги. Было скользко… Дикий страх вместе с ощущением беспомощности обуял куноичи, но не сломил. Прильнув телом и лицом к влажному прохладному камню, Кенара постепенно возвращала власть над собой, медленно дыша и усилием воли заставляя себя успокоиться.       «Вот так, — сказала себе Кенара. — С каждым разом я буду справляться все лучше, а потом эта дурацкая слабость оставит меня навсегда!»       Вечером того же дня куноичи решила отыскать старого знакомого, обитавшего неподалеку. Спустившись в долину по ту сторону каньона и оказавшись на территории Страны Рек, она отыскала паучью нору. На этот раз проход был открыт, так что Кенара заглянула в него и позвала негромко:       — Траксу-сан, ты здесь?       Через какое-то время в темноте блеснули ониксово-черные глаза и проступили очертания большого паука печати.       — Добрый вечер, Масари Кенара. Позволь, я выберусь наружу, чтобы поприветствовать тебя.       Куноичи отступила. Траксу выполз из норы и поклонился с изяществом, которого трудно было ожидать от существа такого размера и строения. Его широкая плоская голова напоминала по форме панцирь краба; два основных глаза были похожи на еще не застывшие капли черной смолы; три дополнительные пары глаз казались частью узора на теле паука. Сочленения его мощных лап покрывали красноватые щетинки.       — Я не изменился, — словно угадав мысли Кенары, промолвил Траксу. — А вот ты выглядишь иначе.       — Разве?       — Как будто потеряла половину души. Прости, если я подобрал неудачное определение: иногда бывает трудно выражать мысли на человеческом языке.       — Потеряла половину души? Как ты красиво называешь такую мерзость как смерть. Два моих хороших друга погибли. Одну из них — Дэйку-сан — ты должен помнить.       — А… Да, благородное, мужественное сердце. Мне очень жаль.       — Я тренировалась в каньоне и решила навестить тебя.       — Наверное, ты голодна и замерзла? Можешь развести костер вот здесь, неподалеку от моего дома. Внутри тебе было бы душновато. Я с радостью проведу этот вечер с тобой, если пожелаешь.       — Спасибо, Траксу-сан.       Не один вечер своего недолгого отпуска Кенара провела в компании этого странного товарища, слушая его истории, совсем не похожие на человеческие. Траксу рассказывал о том опыте, который накопил за свою долгую жизнь: о том, чем отличаются друг от друга разные виды почв; как вешние воды поят землю и просачиваются далеко вниз — туда, где текут подземные реки; каких животных можно найти зимой под толстым слоем снега в их норах и как они спят. Траксу поведал о корнях сосны, которые пробиваются по ходам, проделанным другими, уже отжившими свое деревьями, на большую глубину, и о корнях ольхи, которым порой хватает скудного слоя почвы, чтобы укрепиться и жить. Подземное царство было богатым, а Траксу оказался замечательным рассказчиком.       Закаты сменялись рассветами, приятный голос паука плел бесконечную паутину историй и мир, окружавший Кенару и сузившийся до одной болезненной точки в ее сердце, снова начал расширяться и разворачиваться подобно полотну картины.       Так она исцелилась от своей странной слабости.              Войдя в цветочный магазин Яманака, Кенара сбросила капюшон. Ино вежливо, но без обычной улыбки, приветствовала ее.       — Привет, Ино. Мне нужно двенадцать белых лилий, самых красивых из тех, что есть.       — Белые лилии? — Ино вздохнула. — Еще пару недель назад их было не найти: лилии раскупили первыми. Потом закончились белые хризантемы и вообще белые цветы. Но сейчас… мы теперь заказываем много белых цветов — из тех, что не можем вырастить сами. Вот, возьми, эти — самые красивые. Нет! — Куноичи запнулась, и глаза ее против воли наполнились слезами. — Самые красивые я отложила для отца…       Кенара смущенно молчала, а когда хотела сказать, что ей жаль, Ино вдруг улыбнулась, сощурившись, и воскликнула деланно бодрым голосом:       — С тебя сто восемьдесят рё!       — Спасибо, Ино.       Расплатившись, Кенара опустила капюшон и вышла на улицу, расправляя зонтик и тщательно укрывая лилии от дождя. Ино смотрела ей вслед. Ей не нужно было гадать, кому Кенара понесла цветы.              «Сэнсэй! Мне поручена миссия на побережье. Возвращаться в Лист я планирую, сделав небольшой крюк, через Северный подгорный храм. Помнишь, ты писал, что его нужно проверить? Я буду ждать тебя в окрестностях храма через десять дней. Если не сможешь освободиться, отправь человека с запиской».              За ночь островки сухой травы и стволы деревьев покрыл иней. С восходом солнца он растаял, и остатки влаги переливались подобно россыпи мелких стеклянных бусин.       Кенара выпростала руку из спального мешка и подбросила хвороста в огонь. Местность была каменистая, и куноичи без труда удалось отыскать несколько булыжников, чтобы обложить ими костер. Вставать и выбираться на холод не хотелось, но мечта о горячем чае все-таки выманила куноичи наружу. Кенара размялась, попрыгала немного, чтобы разогнать кровь, умылась из ледяного, как дыхание смерти, ручья и поставила греться воду в специальном стаканчике возле огня. Сама она уселась рядом, набросив на плечи плащ.       Едва закипела вода, как неподалеку раздался возглас:       — Кенара! Эй, Кенара! — Конор в два прыжка оказался рядом. Он поднял ученицу за плечи и крепко ее обнял. — Мы не виделись целую вечность!       — Да нет, — ответила куноичи. — Пару месяцев от силы.       — Ты холоднее, чем это утро, — незло попенял учитель. — Выпью с тобой чая: всю ночь бежал, устал и замерз.       Кенара вновь опустилась на сложенный вчетверо спальник.       — Как же ты мог замерзнуть, если все время бежал?       — Ледяной ветер бил мне в лицо!.. Как там твоя миссия?       — Благополучно. Я возвращаюсь домой.       — Домой? — повторил Конор, печально улыбнувшись.       — Да. — Кенара так и не заметила, что назвала Деревню Листа домом.       Сэнсэй заварил чай и подал стакан куноичи, обернув его предварительно платком. Он сидел на свернутом спальнике и осторожно ее разглядывал. Кенара казалась почти прежней, только взрослее, но Конор все не решался завести речь о том, что его в действительности беспокоило.       — Ты обещала наведаться в Звездопад, — мягко напомнил он.       — Когда родится ребенок, я обязательно вас навещу.       — Это будет только в марте!       — Что ж ты думаешь, мне дадут третий отпуск за полгода?       «Третий отпуск? — подумал сэнсэй. — Где же ты была? Где искала утешения?»       Конор не мог задать эти вопросы вслух: зачем тревожить ее душу, если она кажется спокойной?       «Но… она всегда кажется спокойной».              Костер погас, дотлевали последние угли. Шиноби, допив чай, свернули лагерь и отправились в сторону храма. Старинный, сложенный из плит храм лепился к подножию горного кряжа. Теперь эти плиты были обрушены и заваливали вход. Оглядывая кряж и окрестные холмы, Кенара произнесла:       — Обрушение только здесь. Совсем не похоже на землетрясение.       Конор осмотрел руины и прошелся вдоль склона.       — Ты ничего не чувствуешь? — Куноичи указала на плиты. — По-моему, оттуда тянет смертью. Как будто кто-то очень сильный сгинул там.       — Ты права, и я тоже это ощущаю. Там действительно есть труп. Неужели у тебя проявляются способности сенсора?       — Нет, просто у смерти… особый шлейф.       — Ладно, давай попробуем пробраться через завал. Возможно, кто-то из монахов оказался замурован там. Какая это была бы ужасная смерть!       Совместными усилиями и при помощи техник стихии Земли шиноби разобрали завал, раздвинули плиты и открыли взору внутреннее помещение. Оказалось, что за плотным занавесом монахи скрывали естественную пещеру, уходящую вглубь горы. Проход в нее был широким — больше, чем в два человеческих роста — и наполовину заложен булыжниками, скрепленными цементом. Кладка не пострадала, а вот пещера была обрушена, видимо, уже давно, задолго до воздвижения храма; свободным оставался лишь небольшой участок перед входом.       Шиноби вошли в пещеру, освещая путь фонариками, и увидели тело, ради которого пришли сюда. Это был юноша лет девятнадцати на вид, красивый, как божество, с точеным телом и правильными чертами лица, покрытый тончайшей, прилегающей к коже пленкой. Эта пленка темного-серого цвета не скрывала мельчайших очертаний, но была твердой и сохраняла форму.       — В одежде монаха, — заметила Кенара и добавила с сожалением: — Совсем молодой.       — Он мертв: я не чувствую чакры. Почему-то его тело решили сохранить таким странным образом, как в капсуле. Я такого еще не видел. Хотел бы взглянуть на него, но, боюсь, если мы разрушим оболочку, тело начнет разлагаться.       — Его оставили здесь, как в склепе?       — Похоже на то. — Конор выпрямился и осветил фонариком пещеру.       В ее стенах были выдолблены отверстия, закрытые резными деревянными панелями, за которыми раньше, видимо, горели свечи.       — Посмотри. — Сэнсэй выдвинул одну из панелей и посветил сквозь нее. На противоположной стене возник узор из теней, похожих на причудливые паутинки.       — А здесь рисунки. — Кенара осветила другой участок стены.       — Это же сцены из той поэмы… как же она называлась?..       — Нохара и Зерет.       — А это, надо полагать, лунные шиноби? Смотри, серебристые фигурки и белые пауки. — Конор вставил панель на место и подошел, чтобы внимательнее рассмотреть изображение.       Кенара встала рядом с ним.       — С этой стороны диск луны, а с той — голубая земля. Похоже, когда горят свечи, тени образуют паутину, соединяющую Луну и Землю.       — Я и не знал, что храм посвящен основанию Звездопада: простых людей никогда не допускали в это помещение.       — И я не знала. Храм был разрушен после нападения на Деревню, возможно, в Ту Ночь. Однако АНБУ не побывали здесь, да и Хьюга ничего не знали о разрушении храма.       Конор подумал, что его ученица хорошо осведомлена о том, что известно Хьюга, но ответил только:       — Это неудивительно: он находится в уединенном месте, вдали от дорог и населенных пунктов, да и не представляет особого интереса.       — Все же это странный монах, столь красивый и юный. — Кенара вернулась к телу и еще раз внимательно осмотрела его. — Тут надпись в изголовье: «Спи, Митсу».       — Митсу? Это имя?       — Видимо, да. Мы и в самом деле в склепе.       Шиноби выбрались наружу и вновь закрыли плитами вход в храм.       Они прогулялись под ночным небом, усеянным звездами, обсуждая свои находки, а затем распрощались. Сэнсэй крепко обнял ученицу и быстро пошел прочь, постоянно оглядываясь. Куноичи смотрела на него, пока он не перешел на бег, а затем и сама прянула с места.              Стемнело рано, ветра не было и с небес летели крупные снежинки. Кенара возвращалась с кладбища домой по какой-то узкой улочке, привлекшей ее своим полумраком и отсутствием прохожих. На углу одного из одноэтажных строений из ниоткуда появился Руюга в черном полупальто, до самого рта замотанный в шарф; на его взлохмаченных волосах оседали хлопья снега. Руки в теплых кожаных перчатках вынырнули из карманов, и агент АНБУ выпрямился.       — Привет, Кенара. Что-то часто ты здесь бываешь, — заметил он нарочито небрежным тоном.       — Привет, Руюга. Ты это хочешь со мной обсудить?       — Нет. Я принес тебе печальное известие: Хьюга Дэйка мертва.       Кенара посмотрела, щурясь, наверх. Снежинки падали на лицо; казалось, что это сама куноичи несется куда-то в темно-синее небо, а снег — пролетающие мимо звезды.       — Я знаю это. Буду благодарна, если сообщишь подробности.       Руюга подошел ближе и остановился, небрежно опершись спиной о стену дома и снова спрятав руки в карманах. Куноичи показалось, что он ведет себя неестественно и лишь изображает равнодушие и уверенность в себе.       — На кладбище Звездопада она столкнулась с Якуши Кабуто и выследила его до пещеры над рекой. Там она попыталась заключить с ним сделку и обменять собственное тело на сведения о гибели вашей Деревни.       — Тело?       — Да. Для исследования ее уникальных способностей. Получив информацию, Дэйка-сан взорвала себя с помощью скрытых от глаз печатей.       — Черт! Дэйка, зачем?..       — Она надеялась задеть Кабуто, но этот гад — первоклассный ирьенин со способностью к регенерации клеток. Я должен был оставаться в укрытии, чтобы подслушать и передать тебе полученные сведения. — Руюга предпочел не уточнять, что лично заставил печати сдетонировать, да и какое это имело значение, если Дэйка-сэнсэй приказала ему?       «И ты не вмешался?! — с волнением подумала Кенара, едва удержавшись, чтобы не выпалить это вслух. — И меня не было с ней…»       — Что за сведения? — хмуро спросила она.       — Передаю слова Кабуто в точности: ему были знакомы люди, которые уничтожили Деревню Звездопада. Орочимару рассматривал их как кандидатов, строя планы нападения на Коноху почти четыре года тому назад. Он знал этих детишек довольно давно, но как-то обмолвился, что они не в его компетенции. Сейчас это уже не дети, а молодые люди примерно двадцати лет. Та троица — тройняшки — сами родом из Звездопада, жаждали пополнить ряды Акацки и продемонстрировать свою мощь. Младший поплатился за это жизнью. Кабуто неизвестно, где сейчас эти люди. С Акацки у них не сложилось.       Внимательно выслушав Руюгу, запомнив все от первого до последнего слова, Кенара опустила голову.       «Дэйка-сэмпай, зачем же ты поспешила? Мы могли бы вместе все это узнать… Неужели ты так оценила свою жизнь?»       Куноичи вспомнила их разговоры. Дэйка сказала тогда, что умерла бы, не раздумывая, знай она наверняка, что встретит любимых в Чистом мире. Поверила ли она в эту встречу или просто устала ждать?..       Смахнув рукой слезы, Кенара спросила твердым голосом:       — Это все?       Руюга невесело усмехнулся.       — Он назвал их имена: Тсурэн, Мирэн, Митсу.       Митсу… Услышав это имя, куноичи сумела сохранить прежнее выражение лица.       — Ясно, — спокойно сказала она. — Еще один вопрос, Руюга: как давно это случилось?       Он отвечал неохотно:       — В августе.       — Какого же черта ты ждал целых четыре месяца, чтобы прийти ко мне? Почему думал, что можешь решать, когда рассказать об этом?!       — Потому что мог. Я мог решать, Кенара.       Взгляд куноичи обжег агента АНБУ и все-таки заставил его отвести глаза.       — Кто еще об этом знает и кому ты намерен сообщить?       — Никто. Я и тебе не очень-то хотел сообщать.       — Почему?       — Потому что ты служишь Листу, а значит несвободна.       — За Лист радеешь? — зло усмехнулась Кенара, думая: «С чего я решила, что он будет на моей стороне?»       — За тебя: ты слишком слаба для такого противника, — произнес Руюга раздельно, словно давно вынашивал в мыслях эти слова. — И связана контрактом с Деревней.       Куноичи хмыкнула. Помолчав, она спросила:       — Скажи откровенно, ты следишь за мной?       Руюга смотрел на падающий снег.       — Если я буду следить за тобой по чьему-то приказу, то дам тебе знать. Но мы не друзья.       — Ясно. Спасибо за информацию.              Две фигуры в светло-серых плащах двигались по дороге, припорошенной снегом, и остановились на гребне невысокого холма.       — Там. — Рука Кенары указала на руины храма у подножия горного кряжа.       — Поторопимся, — коротко ответила Тен-Тен и спрыгнула вниз, мягко приземлившись на упругие ступни.       Куноичи пересекли небольшую равнину — благо снега было только по щиколотку — и приблизились к подгорному храму. Кенара расчистила вход, сдвигая плиты с помощью техники управления камнем.       Тело Митсу лежало так, как его оставили, надежно защищенное темной оболочкой от разрушения и повреждений. Тен-Тен опустилась на колени и развернула свиток.       — Посвети мне, я тут пару символов нарисую.       Когда куноичи закончила и сложила нужные печати, тело Митсу исчезло, а свиток оказался испещренным множеством знаков, сползающихся в единый узор.       — Круто! — восхитилась Кенара. — У меня бы не получилось.       — Обращайся. — Тен-Тен улыбнулась, щелкнув пальцами. — Ты уверена, что не хочешь рассказать мне, в чем дело?       — Я бы рассказала, но тебе придется доложить об этом Хокаге, и тогда мои планы пострадают. Речь о Звездопаде.       — Тогда мне и правда лучше не знать. Пусть это останется дружеской услугой. Но если тебе будет угрожать опасность, ты ведь скажешь мне?       — Пока мне ничего не угрожает. Пойдем отсюда. — Кенара поднялась и погасила фонарик.              Коридоры в Резиденции Хокаге были хорошо освещены, но тем гуще казался сумрак раннего зимнего вечера за широкими окнами. Кенара доложила господину Какаши, Шестому Хокаге, об окончании очередной миссии и теперь спускалась на этаж ниже. Дежурный чунин вежливо поздоровался с ней и двинулся дальше по коридору.       Куноичи заглянула в один из кабинетов, отведенных под хранение документации. Перед стеллажом с коробками и ворохом бумаг стоял Шикамару, перебирая какие-то папки. Он был здесь один.       — Привет, Шикамару. — Кенара вошла и плотно прикрыла за собой дверь.       — Так-так, — откликнулся джонин, — это что-то интересное…       Куноичи подошла ближе и положила на полку перед ним свиток.       — Здесь находится тело одного из отступников, напавших на Звездопад. Я хочу попросить тебя о помощи в извлечении из него информации, если это возможно. Яманака Ино — член твоей команды.       — Допустим. — Шикамару прищурился. — Но ты, видимо, собираешься проделать все это втайне?       — Да.       — И мы с Ино должны хранить твои секреты, в том числе от Шестого?       — Да.       Джонин хмыкнул.       — Сомнительное предприятие. Если ты влипнешь в неприятности — а я чувствую, что так и будет, — нас могут призвать к ответственности. И хоть ты, Кенара, лично у меня вызываешь некоторую симпатию, это чувство не настолько сильное, чтобы мотивировать к действию.       — Это тело заключено в оболочку, оберегающую от разложения. Я не знаю, сколько у нас будет времени, прежде чем оно разрушится. Не останется никаких следов проникновения в разум.       — В какой разум? Если это труп…       — Если его сохранили в момент смерти и мозг еще не погиб, есть шанс уловить эхо сознания…       Шикамару покачал головой.       — Мой ответ: нет, прости. Хочешь совета? Отправляйся к Какаши, а затем в АНБУ с этой штуковиной, пусть они извлекут все, что можно — если можно. Тогда будет ясно, как действовать дальше.       — Но это мое дело, а не Листа! Какаши сейчас связан, как ни один Хокаге до него — связан миром. Где бы ни оказались преступники, если они не на территории Страны Огня, Деревня дважды подумает, прежде чем вмешаться. Время будет упущено! Никто не заинтересован в этом больше меня…       — Все правильно: это твое дело.       Кенара хмуро смотрела в глаза Шикамару. Тот молчал, но взгляд не отводил.       — Деваться тебе некуда. И Лист ты не предашь. Мы оба понимаем, что не тебе диктовать условия, так что не требуй невозможного.       Куноичи опустила голову и несколько секунд молчала. Потом она беззвучно рассмеялась и подняла на собеседника глаза, которые из темно-синих сделались почти черными.       — Хорошо, Шикамару, твоя логика бьет мою. Второй раз я прошу тебя об услуге, не имея для этого оснований, и второй раз слышу в ответ: невозможно. — Кенара взяла с полки свиток и сунула его в руки джонину. — Забирай это в АНБУ. Я найду другой путь, даже если он будет пролегать вдали от Конохи.       — Эй, остынь! — бросил Шикамару вслед куноичи.       «Не надо было загонять ее в угол, — с досадой подумал он. — Такие вопросы должен решать Шестой, почему я вынужден выполнять его работу?»       Вздохнув про себя, Шикамару догнал Кенару и придержал ладонью дверь, которую она собиралась открыть.       — Спокойно, тигрица, — сказал он с усмешкой, — спрячь свои когти. Я передумал, я помогу тебе.