Звенья одной цепи

      Сквозь открытое окно в светлый кабинет проникает несильный ветер, обдувая спину Союза. Он не обращает на стихию никакого внимания, полностью сосредоточенный на своём пусть не любимом, но важном деле — переписи папки Рейха от «А» до «Я». Прежний плод кропотливой работы доктора беспощадно растоптан им же. Пусть практически не специально, на нервах, но он прошёлся по прежде чистым листам не единожды, пока решал важный для самого себя вопрос: что вообще для него есть жизнь того, кто не ценит ничью чужую? От приходящих в голову мыслей становилось тошно. Впервые за долгое время он чувствовал себя растерянным, отчаянно пытаясь при этом отыскать где-то там, в глубине подсознания, ответ на, казалось бы, простой вопрос. Это было похоже на поток смолы, что медленно стекает по гладким стенам, оставляя после себя заметные следы. Вязкий, противный и такой же чёрный, какой кажется душа бывшего врага. Если она, конечно, уже не иссохла.       Он заканчивает свою мысль где-то посередине тридцатого листа, который незамедлительно откладывает в сторону и откидывается на спинку кресла, усиленно моргая и потирая виски. Излишняя сосредоточенность на чём-то одном, скорее всего, приведёт к головной боли. Что и произошло сейчас. Привычное чувство. Гадкое, но привычное.       Всего за несколько секунд прежде спокойный, ветер усиливается в разы. Влетая потоками через окно, он поднимает в воздух заново написанную работу и разбрасывает по полу возле стола. Тихо выругавшись себе под нос, СССР встаёт с места и резким движением обрывает столь неприятный контакт с улицей.       Два коротких стука прерывают тишину, прежде нарушаемую лишь частым дыханием напряжённого врача. Он ничего не говорит, пока звук не повторяется. Действует на нервы. Практически также, как и неоправданное ничем существование Рейха, за выходки которого приходится составлять целую книгу его приключений и причин возникновения желания их совершать.       — Не заперто! — сухо, наконец отдалившись от своей минутной опоры, произносит Союз. Он с недовольным видом принимает то же самое положение, в котором находился всё утро. — Когда-нибудь я сверну тебе шею, Рейх.       Усмехнувшись собственным отнюдь совсем не радостным мыслям, врач окинул взглядом тихо вошедшего гостя. Всегда собранный, всё такой же серьёзный и невозмутимый, Великобритания входит, но останавливается сразу после того, как чувствует, что к ноге что-то прилипло. Листок. Тот самый, тридцатый. Теперь на нём красуется большой отпечаток обуви.       — I see you're back to work. And it still flows in an endless stream? (Смотрю, ты снова весь в работе. А она всё льётся нескончаемым потоком?)       Губы гостя растянулись в улыбке, хотя больше это выражение всё же напоминало усмешку. Глаза метнулись по столу к полу, где рукописные труды доктора небрежно ложились друг на друга или вовсе были где-нибудь в углу, помятые и теперь уж ненужные. Аккуратность всегда и везде может привиться со временем, так что эта часть работы после точно отправится в утиль.       — I have long wanted to discuss one issue with the Reich, but there is not much time, so we will not be able to drink tea together before this (давно хотел обсудить с Рейхом один вопрос, однако времени не так много, так что вместе выпить чаю перед этим мы не сможем), — пришедший виновато пожимает плечами и разворачивается к двери, выкидывая уже грязный листок, который случайно попался под ноги, в мусорное ведро, стоящее возле двери у кресла.       — Рад, что тебе некогда, — складывая локти на стол, а пальцы в замок, Союз опирается о сооружённую опору подбородком, продолжая буравить взглядом спину Великобритании.       С одной стороны — СССР был даже рад тому, что пришедший явно не вовремя, Великобритания также быстро ретируется. Но с другой… Режим инкогнито на тот самый важный разговор резал по горлу сильнее любого ножа. Нет. Это не было любопытством. Простое опасение или даже паранойя — как угодно — не давали покоя измученному мозгу. А он, как известно, в стрессовых ситуациях способен выдавать такие мысли, которым позавидует писатель-фэнтезист.       Дверь захлопнулась с обратной стороны, скрывая за собой незваного гостя. Этот нарушитель спокойствия подкинул ещё несколько переменных в длинное уравнение, делая их самыми сложными во всей строке букв и цифр. И чем больше времени в бездействии проходило — тем длиннее казалось это уравнение.

***

      Теперь пребывание в четырёх стенах хоть как-то скрасилось работой Союза. Пусть язык его был сложным, а некоторые предложения оскорбительными, Рейх всё равно с интересом вникал в каждое из них. Где-то волнистый почерк переходил на более лёгкий, воздушный — там чернила плохо легли на бумагу. В какие-то моменты Союз полностью описывал ситуацию, даже самые мелкие детали, которые казались незначительными и ненужными для того, чтобы помнить и даже записывать их. Подмечая особенности поведения своего пациента, доктор не скупился на выражения, наверняка запрещённые в врачебной этике. Впрочем, наверняка он делал эти заметки лишь для себя. Это объясняет излишнюю своевольность.       Очередную помятую страницу пришлось долго приводить в подходящее состояние для чтения. Руки заняты, а значит работать придётся либо головой, либо ногами.       Скрежет железных дверей, уже приевшийся и изрядно доставший своей довольно частой периодичностью, сулил приход либо снова чем-то недовольного врача, либо кого-то ещё. Даже несмотря на предупреждение СССР, Рейх сильно удивился приходу Великобритании, заинтересованно смотрящего несколько секунд на папку, а уже после на самого обитателя палаты.       Столько теорий заговора, столько мыслей о простой ликвидации врага, который, находясь здесь, под присмотром, ни на что не способен физически. Неужели «уважаемый» попросил аудиенции только ради того, чтобы почесать языком? Абсурдная ситуация.       — You have something that belongs to me (у тебя есть кое-что, принадлежащее мне), — он проговорил это спокойно, слегка сужая взгляд.       Рейх же, безучастно пожав плечами, тихо усмехнулся и поднялся с места, осторожно дёрнув руками, дабы показать гостю свою ограниченность в действиях.       — Siehst du, alles, was ich hier habe, kann an den Fingern einer Hand gezählt werden (видишь ли: всё, что я имею здесь, можно пересчитать по пальцам одной руки). Körper, imaginäre Freiheit und Wille (тело, мнимая свобода и воля).