Звенья одной цепи

      Исписанные листы, местами помятые и грязные, до сих пор валяются на полу. Проникающий сквозь дыру под дверью холодный ветерок слегка треплет их уголки, а один отбрасывает подальше, к ногам стоящего врача. Много часов усердной работы, затраченных сил и нервных клеток пошли коту под хвост. Снова. Только на этот раз даже любопытный пациент не станет их читать. Для мусора лишь одна дорога — в утиль.       Долгое время Союз стоит в раздумьях, пока не чувствует, что к ноге что-то прибилось. Слегка мотнув головой, чтобы отогнать навязчивые мысли, он наклоняется и берёт часть рукописи в ладони и внимательно вчитывается в текст. Здесь почерк ведёт себя достаточно странно: от мелкого и аккуратного он переходит к крупному и размашистому.

День 22

      «Каждодневные отчёты постепенно начинают утомлять. Иногда даже похуже того, над кем я сейчас колдую, как чёртова волшебница. Изменилось ли его поведение? Да чёрта с два. Этот ублюдок продолжает портить жизнь окружающим и совокупляться с моими нервами самым непристойным образом. Действовать по принципу кнута и пряника невозможно. Его не взять дешёвыми трюками.       Раньше на день хватало лишь одной пачки, а теперь даже сигареты утрачивают свои «целительные» свойства — кури хоть три за раз — злость всё равно никуда не уйдёт. Удивлён своей выдержке. Старею, наверное. Положение ведь не обязывает заботиться о пациенте, так что выбить из него всю дурь было бы неплохо. Как в старые добрые.       Единственное, что я понял за это время, так это то, что словам нацистской псины — грош цена. Хотя, полагаю, об этом теперь знают все.       Я хотел… Рейх… Сам не могу понять, что происходит… Он не… Выход где-то рядом, да вот только я почему-то до сих пор топчусь на месте, как… Точно… Это…»       — Чёрт, — выронив лист, Союз начинает потирать виски, чувствуя неприятную боль, коей раньше не было. — Не помню, чтобы писал так… В этот день вообще записей быть не должно. Откуда тогда? Аргх.       Длинные холодные пальцы сжимают край халата, сильно сминая его. К горлу подступает неприятный горький ком, который заставляет врача постоянно сглатывать, чтобы избавить себя от нехватки кислорода. Сердце стучит в ушах. Оно подобно колоколу, что сообщает всему телу об опасности. Только вот… Какой именно?       Паршиво. Чувствовать себя невинной овечкой, загнанной в угол хищником, которого даже не можешь разглядеть — крайне неприятно. Это ощущение слабости выводит из себя и заставляет нервничать ещё сильнее.       Зажмурив один глаз и пошатнувшись, Союз находит опору в стене, возле которой лежит целая стопка листов, которые из-за неуклюжих движений разлетаются к шкафу и дивану. Теперь хозяину кабинета не до внутреннего убранства — изнутри его что-то пожирает. Сначала медленно, теперь ощутимо. До того сильно, что хочется разорвать грудную клетку и вырвать источник всех своих проблем прямиком из неё.       — Х-ха, — вырвался нервный смешок, смешанный с нотками страха и полного отчуждения. Руку он теперь переместил на грудь, чуть ли не срывая пуговицы с полуспущенного халата.  — Какого хрена?

***

      Как чувствует себя птица, незаслуженно загнанная в клетку? Которой притом ещё и обрубили крылья. Рейх уже не единожды задавался этим вопросом, но каждый раз ответом ему была тишина. Здесь нет того, с кем можно было бы поразмыслить на этот счёт, а вести диалог на данную тему с пленителем — глупо. Особенно если учесть, что Союз не очень-то любит отвечать на вопросы. Едва ли от него можно дождаться чего-то, кроме неумелого сарказма. Собственно, не поделом ли?       Слабо ухмыльнувшись, Рейх разминает шею и вновь опирается спиной о грязно-серую стену. Взгляд его недолго бродит по палате и натыкается лишь на кучку недавно разобранных документов. Сведения в них крайне занимательные, пусть местами для того, чтобы разобрать хоть слово, приходилось напрячь зрение и всматриваться в одну точку на измятом листе около минуты. Причём подобные скачки в почерке проходили уж слишком резко — доктор будто специально делал свою писанину местами нечитабельной.       Стук. Намерения сделать его тихим не увенчались успехом — железная дверь усилила звук многократно.       — Смотрю, ты всё ещё виляешь хвостом, как преданная псина. Видно, я всё же ошибся в тебе, — низкий голос выводит Рейха из мыслей и заставляет обратить внимание на выход.       Не сказать, что сам пациент рад приходу своего постоянного гостя. Настроение его стремительно уходит под самый плинтус на долгое время. Лицо искривляется в непонятной гримасе, а ладони, несмотря на стеснение в виде смирительной рубашки, стремятся сжаться в кулаки.       — Verschwindest. Ich sagte doch, du sollst nicht ohne Grund zu mir kriechen (исчезни. Я же говорил не ползти ко мне без особой причины), — буквально прорычал Рейх, острыми зубами со злости проводя по своим губам.       — Причина есть. Да и тебе стоит быть повежливее. Моё терпение и милосердие — не резиновые. Видишь ли, кое-что случилось. Вполне вероятно, что время скоро придёт.       Злость медленно сменяет удивление. Сначала Рейх начинает тихо посмеиваться, но встретив молчание, постепенно успокаивается и опускает едва различимое ругательство себе под нос. Это кое-что — первое, что заставляет его серьёзно нервничать с самого момента насильственного прибытия сюда.