Пройдет и это

Жизнь скучна и с каждым годом все скучнее. Я знаю: от скуки разумные творят неразумности. Иногда даже — откровенно страшные вещи. Да, размеры кованых фаллосов, что я делаю то ли для утехи, то ли на потеху себе, откровенно ужасают. Боги — не боги, боги убоги, но это даже славно: проще представить их заурядными гигантами, творящими от скуки неразумности, смертными, как мы. Проще представить Абидона, творящего неразумности со мной. Во мне… Каждый из божеств есть в каждом из нас. Они — суть идея, вышколенная, доведенная до абсурда. Экстракт идейности, идентичный натуральным метаниям. Понимаю энгвитанцев: для них ведь эти боги уже существовали, в голове, а материальность — она для личного удобства. Должно быть, они отвечали духу времени... Должно быть, потому, что, молясь кому-то, говоря с кем-то, ты хочешь слышать ответ или хотя бы надеяться на него. Поводыри для смутных времен раздора. Но, может, стоило бы им оставаться лишь идеей? Ведь идея умрет с последним, следующим ей, а на любую материю, пусть и в ином Плане, найдется средство. Я бежал и бежал ото всех, избрал затворничество, подобно Мервальду, чтобы выпутаться из паутины, какой оплетают меня все страждущие связать наши судьбы, столкнуться со мной лбом и поглядеть, кто устоит и кто правее, и, из этого исходя, навязать решение. Но чем отчаяннее я бился, тем плотнее увязал. Может, вырваться старался слишком вяло? Я ватный, с ватных земель. Всегда ли мне так хотелось спать, будто заблудился в холоде, а потом занесло гробом-сугробом, и вроде согрелся? Со сном не побороться, только пытаться слюну пускать из сил последних да проверять, где верх, где низ, где я сам. Зимний Зверь к копытам все прибери, где я сам, если я — сплошное зеркало чужим гримасам? А паутину такой мошке, от которой каждый может отмахнуться, не порвать, дело известное. Нестранно, что сильнее только в ней увяз. Снова думаю о тех, в ком увязал, в ком застревал. Я хотел бы касаться Манехи и хотел бы касаться Сагани, но я им не интересен. Хотел учиться с Каной, за вином после лекций до срывающегося голоса обсуждать кантаты и судьбы славных королевств и империй, но нужное время прошло. Хотел бы остаться с Адариком, только вот как бы мы жили в мирные времена, в той же вате и смертельной тоске увядая, в какой я погряз? А как живем сейчас, по отдельности? Так же ли ему плохо, так же он нездоров? Хотел бы получить весточку от Айри, он говорил ведь на прощание, что найдет меня, коль окажусь в Дирвуде… Не то чтобы я поверил. Хотел бы не знать, что у брата с Илони уже четвертый народился, и мама радостно с ними возится, и в то же время рад знать. Не вернусь я, не вернусь, и всем от того лучше. Я желаю смерти Стоику и мечтаю ядовитым змеем обвить остатки его рассудка и ужалить в нужный момент, но, разумеется, не стану так делать. Он и без меня свихнется. Моя же роль здесь — следить, чтобы он никому не причинил зла. То же с Дьяволом. Пускай я постепенно зарабатываю себе славу, подобную Гальвино... Алот кажется себе очень умным, а мне — дурачком похлеще Эдера. Ужасающе смешной. Я никогда ему это не скажу, конечно. Но он умилителен и искренен в этом, и его тоже размазало колесами судьбы. Похлеще моего, наверное. А он справляется, идет дальше. Он молодец. И такой же временами ограниченный, как Эдер. Можно ли так зло отзываться о лучшем своем друге, единственном, кто нынче может заставить губы мои вверх поползти и даже смеяться неприкрыто? И все же мне кажется, тем, кто встретил меня на своем пути и стал мне близок — очень повезло. Тщеславие. Пускай. Какая разница, что я думаю о них, если все равно отдаю им всего себя без остатка, все равно дышу их проблемами, все равно слушаю внимательно. Не мне судить — говорю я им с заученной наивной улыбкой. И это — ложь. В итоге они тянутся к моим суждениям. Мне судить и мне рассудить, потому что больше судить не решится никто. А если решится, слишком для многих судить — равно убить. А давайте мы пойдем убивать направо и налево, да? А давайте не будем. Месть-месть-месть. Ребята, да вы не умеете мстить. Какой урок извлечет душа, если ее тут же отправляют кататься на Колесе? Убил и пошел: мерзко и мелко. Хочешь мстить — не надо убивать, тянуть на дыбе, пускать голым по главным улицам, лишать имущества и близких. Просто подтолкни разумного к его собственному разуму и дай ему захлебнуться в себе самом. Я-то знаю, ведь мщу себе в исступлении не первый год. Вся моя жизнь — это скука и одиночество. И, наверное, причина этого кроется во мне самом. Там, глубоко. Так не пора ли раскрыть сокрытое? Холодное лезвие рождает плеяду мурашек. Оно скользит по грудине и замирает. Слушаю сердце через рукоять. Как было бы просто, как хорошо. На миг. А потом — все сначала, все повторится: снова бежать из Белизны, снова чаять и маяться. Нет, главная проблема моей жизни — не скука и не одиночество. Предопределенность. Любую душу можно перековать в то, что захочешь, верно? Нет, конечно. Другим дана возможность прожить самые разные жизни в самых разных местах, но, конечно же, не мне, только не мне. Коли родился на Земле, то в ее снегах и окажешься спустя оборот, как истово в Зверя ни верь. Что бы ни происходило дальше, моя повесть кончится там и там же начнется. Повесть… Вспоминается один пространный разговор с другом-Эдером, когда я подловить его хотел, а он житейски умно и так просто ответил. — Ты умеешь читать и писать на нескольких языках. Как кажется тебе, достаточно ли этого, чтобы отличить хорошую поэму от плохой? — спросил его. — Нет. Но этого достаточно, чтобы написать свою. И хорошую или плохую — неважно: каждый может написать хоть одну интересную, если станет писать о себе. Возьми любого, даже старого пьяного фермера из Позолоченной Долины… Правда, и писать он вряд ли умеет. Но расскажет — будь здоров. Нет, он не дурак. Совсем не дурак. Ну то есть — как и каждый из нас — в чем-то своем. Интересно вот, считаются ли Пробужденные за две истории? А за двух дураков? Вместо того, чтобы пронзить брюхо, лезвие подцепляет твердый сосок, обрисовывает отметины уродливой матери на теле, пупок… Развлечься с собой сейчас? Вымоет это горечь и соль недозволенных да невыплаканных слез изнутри, или станет лишь горше? Есть Колесо, нет его — мы все живем в страхе смерти. И поступки свои совершаем, чтобы как-то с этим страхом бороться. Стать славным, достопамятным, глифом, выбитым на столпах вечности, запечатленным в памяти поколений — вот надежда на бессмертие. Но если бы бессмертие было возможно, физическое и интеллектуальное, — это стало бы настоящим концом концов. Не было бы никакого смысла развиваться и расти, можно бы было просто плыть по течению, смотреть по сторонам с любопытством и бездумно, и именно поэтому у Колеса есть циклы. Смешно, насколько это походит на меня. Я живу так, словно уже бессмертен таким калеченым бессмертием. Или же во мне просто нет страха смерти, вожделение ее одно? Я живу как бог, не являясь им. А боги — боги не меняются, и этим, не искусственностью, они убоги. И я. И, пожалуй, Алот прав в своей неистовой обсессии — изничтожить Свинцовый ключ и любые упоминания о нем, как прежде сами они уничтожали знания о прошлом. Лучшая месть Таосу — забвение. И я должен бы был радоваться, должен бы был ненавидеть Таоса за все его деяния, но все, что я чувствую — жалость к нему и сочувствие. Был ли он сам рад дару Воедики? Намеренно ли он ослепил себя, намеренно ли упоенно нес миру ее волю, только бы не останавливаться, только бы не думать и не чувствовать, и не вопить от того, как оно, там, внутри? А как относился к тому, что, исполняя ее волю, следовал заодно и законам сохранения Абидона, и загадочному пути Ваэля? Я многое хотел бы спросить у него сейчас, когда перестал быть столь пылким и аффективным. Во мне вообще нет больше ничего яркого. Даже ненависть моя к матери божественной поистрепалась. Жива еще, конечно, да дырява и штопана-перештопана, что роба паломническая. Познав суть богов и переболев душевным потрясением, я с интересом читал книги о них и слушал проповеди, сопоставляя с тем, что узнал в личных беседах-испытаниях. И вот занимательная штука: белыми нитками ведь иное шито. Взять тот же сказ об убийстве физического воплощения Абидона Ондрой. В разговоре боги обмолвились, что конструкты-Безглазые схожи с конструктом-Абидоном, по образу и подобию его созданы. Да вот незадача: и сама Ондра, и книга Руки Абидона говорят о том, что существовали Безглазые еще до того, как перешли в подчинение Ондре. Тогда, когда Абидон ходил по Эоре среди нас и не успел еще перековать себя в полуголема с помощью Магран. Можно было бы подумать, что уже тогда Абидон был не гигантом из плоти и крови, а конструктом, но опять не сходится: скелет того, что якобы было им, раскинулся в снегах близ храма Ондры, да и сама она сказала: «его воля стала железной задолго до того, как железным стало его тело». А можно подумать еще проще: Ондра никогда не убивала Абидона. Это — ее ложные воспоминания, написанные энгвитанскими авторами и вложенные вместе с олицетворяющими ее идеями. Ложные воспоминания, вытесывающие личность. И, выходит, виновата ли она в том, что ее такой сделали энгвитанцы: шлюхой злой и истеричной, лицемерной и неумолимой, за омовение памяти, за стирание камней в песок отвечающей? О, как она, мать обмана, обманута сама. Вру я, что ненависть поутихла: до сих пор от этого смеяться хочется, булькая темной желчью. Жаль только, не знает она о природе своей. Нет. Довольно. Довольно черной желчи и черного огня. Нельзя и дальше сиднем сидеть. Надо дело найти. Ну, может, не такое «великое», как Таос себе изыскал. Так, поскромнее. Научиться хоть шкатулки музыкальные делать; можно что из напевов Каны увековечить. Чем не дело, верно? А еще, может, стоит попробовать быть хоть однажды честным со всеми? Вдруг понравится. Да. Стоит наверное. Но это я конечно отложу на потом, а сначала мастера по шкатулкам бы найти.