Дополнения и черновики к Небесному принцу

Манами падает на колени. Короткий удар не сопровождается болью — лишь легким шуршащим звуком, и ладони прикосновением опознают мягкую траву. Он медленно открывает глаза, убеждаясь, что под ним зеленое, но цвет тускнеет. Он знает, где растет такая трава — идеально ровная, идеальной высоты, чтобы обезопасить падение на нее настолько, насколько это возможно. Он узнал бы ее и через сто лет. Трава должна быть яркой, но она тускнеет, практически сливаясь с рукавом мантии. Манами приподнимает перед собой ладонь — она кажется ему неимоверно тяжелой — и понимает, что на квиддичной форме нет защиты. Нет и алмазных браслетов на запястьях, к которым он привык. Он дотрагивается до своего горла и обнаруживает его свободным. Но почему же тогда он такой тяжелый? Над квиддичным полем принято летать — Манами чувствует себя огромным камнем, который никогда не поднимется в воздух. Он пытается выпрямиться на ногах, пересиливая давящую гравитацию. Смотрит вперед и не видит ничего, кроме густого серого тумана, скрывающего границы поля. Манами оборачивается — сзади него разметка, светлеющая на траве длинной прямой полосой. Ее начало и конец теряются в том же тумане, и от этого охватывает паника. Это неправильное поле. На нем нет центрального круга — только линия, разделяющая пополам. Манами старается двинуться вдоль по этой линии, с трудом сделав первый шаг, и поднимает голову. Он должен видеть трибуны, хотя бы их очертания в тумане, но их нет. Это неправильное поле. Есть ли у него границы? Манами останавливается. Прикусывает губу и не чувствует боли. Я просто сплю. Он замечает это запоздало. Откуда-то, словно со всех сторон до него доносится едва слышная мелодия колыбельной. Она знакома ему, но он не может определить источник. Пожалуйста, проснись, — беззвучно проговаривает Манами и разворачивается. Он не знает, куда ему идти. Он не знает, что это за место. Пустое, одинокое и страшное. Музыка медленно затихает, и Манами цепляется за каждую ноту до последнего, боясь остаться в абсолютной тишине. Но тишина оказывается не самым ужасным. — Я хочу проснуться! — выкрикивает он, и голос отвечает ему: — Я хочу сыграть в вашей команде! Манами вздрагивает и невольно отшатывается назад, опуская взгляд и мотая головой. Его голос, искаженный возрастом, говорит, доносясь отовсюду и из ниоткуда одновременно: — Ловец. Я хочу быть ловцом! — Неплохо, — присоединяется другой голос, более низкий и мягкий. — Возможно, эта позиция подойдет тебе. — Где ты? — спрашивает Манами, прижимая сжатые кулаки к вискам. Голос извне начинает звучать и в его голове тоже: — О нет, мам, вратарь не получает очков, и это так скучно — постоянно висеть в одном месте. Самая крутая позиция в квиддиче — это, конечно же, ловец. Голос говорит: — Все, что мне нужно — это поймать золотой снитч и привести мою команду к победе. И я справлюсь с этим. Манами делает еще один шаг назад, словно так можно убежать, но ничего не меняется. Собственные слова, сказанные когда-то давно, оседают остаточным эхом на тусклой траве. — Я не смог справиться, — произносит Манами, и словно невидимая рука сдавливает его горло, мешает нормально дышать, как это бывает с приходом слез. — Я не смог. Свой-чужой голос замолкает усилием воли, но сменяется нарастающим шумом. Поднимая голову, Манами видит вверху, в тяжелых темных облаках, отсветы и вспышки. Он чувствует, к чему это приведет, и его охватывает новая волна ужаса, потому что это не просто шум. Это гул, в который сливаются голоса многих болельщиков в самые напряженные периоды игры. Только не это. Манами пытается поднять руки, чтобы зажать уши, но не успевает. Громкий звук свистка оглушает его, словно пытаясь взорвать мозг изнутри. — Вы видели это? — кричит диктор, комментирующий матч, и его голос, тоже пронзительно-громкий, объемный, прокатывается по полю волнами. — Сакамичи Онода поймал его! Он поймал снитч! Вот это да! Как красиво обошел! Он, несомненно, лучший ловец этого года! — Не надо. Я не хочу, — просит Манами, но не слышит сам себя. — Гриффиндор выиграл со счетом 260:250! Просто невероятное напряжение! Кубок теперь принадлежит им! Вы можете поверить в это? — Замолчи! — требует Манами, глядя в пустоту тумана и пытаясь перекричать голос. — Я не хочу вспоминать это! Это не важно! Я оставил это в прошлом! Я пережил это! Шум исчезает, и облака снова становятся просто серыми. Манами ожидающе замирает. Слышит насмешливое: — Ты уверен в этом? Тяжесть собственного тела внезапно ощущается сильнее — все мышцы напрягаются, и Манами с трудом удается устоять на ногах. — Просто посмотри на это, — говорит голос, словно слившийся воедино со всеми другими. Манами в ужасе опускает взгляд. Он чувствует странность: из его груди как будто что-то хочет выбраться, отделиться. Зеленая ткань натягивается, начиная походить на большую каплю. — Нет, нет, — шепчет Манами, пытаясь остановить это, но ладонь проходит сквозь образование и врезается в солнечное сплетение. Это противоестественно. Это невозможно. Какая мерзость. Сознание хаотично воспроизводит мысли, и у Манами кружится голова. В глазах темнеет, ему кажется, что сейчас все закончится, что он проснется, но он не просыпается. В какой-то момент он чувствует, как нечто отрывается от него, и с тем приходит легкость. Притяжение больше не стремится раздавить его, он снова может спокойно стоять на земле, но… Он открывает глаза, приходя в себя, и замечает перед собой то, что здорово выделяется среди окружения. Потому что оно красное. Потому что оно одето в квиддичную форму гриффиндорской команды. Манами задыхается, когда смотрит в знакомые глаза за стеклами круглых очков. Это нереально. — Сакамичи, — практически одними губами произносит Манами и делает два шага навстречу. Он тянет руку, надеясь коснуться предплечья, но пальцы не встречают преграды, снова проходят сквозь. Манами отнимает руку, разворачивая ладонь к себе, — видит красные ожоги на коже, но не чувствует боли. — Что ты делаешь, Сангаку? — спрашивает Онода, и Манами пятится назад от него. — Ты был настолько расстроен из-за одного проигрыша, что захотел причинить мне боль? — Нет, — говорит Манами, сталкиваясь с безэмоциональным, но острым взглядом. — Я не хотел, ты же знаешь. Это был не я! — Ты, — спокойно отвечает Онода. Манами снова чувствует вставший в горле ком. — Это был ты. Твоя часть. Твое второе Я, которое появилось, потому что ты хотел защитить себя. Потому что ты жаждал спасения и комфорта. — Нет! — повышает тон Манами, закрывая лицо руками и практически сгибаясь пополам. — Зачем ты говоришь мне это? Сакамичи. Зачем мучаешь меня? — Я — не он, — говорит голос Оноды, искажаясь чем-то чужеродным, незнакомым. Манами вскидывает голову, и красное пропадает. Вместо Оноды он видит собственное отражение в белой школьной рубашке и брюках. У отражения спокойное выражение лица и закатанные до локтей рукава. Манами видит браслеты и ошейник — прозрачные. Он видит себя, и это тоже неправильно. — Ты должен… — испуганно говорит он и снова делает шаг вперед. Отражение отступает назад, не позволяя приблизиться. (тебе страшно?) — Не уходи от меня, — почти в мольбе произносит Манами дрожащим голосом. Он поднимает руку, но отражение снова отдаляется. — Как я буду без тебя? Кто я вообще без тебя? (от чего ты убегаешь?) Отражение останавливается, принимая нейтральную позу — ноги вместе, руки по швам. Манами смотрит в свои собственные глаза — они слишком темные, черные, другие, но он ни на секунду не сомневается, что они его. Он не должен быть разделенным на части. — Почему ты молчишь? — тихо спрашивает он, но отражение не отвечает. Оно опускает голову, приподнимает перед собой руки, покрытые черными пятнами, и браслеты начинают изменяться, деформироваться. Они расширяются, пытаясь покрыть своей поверхностью и ладони тоже. Манами пугается этого и внезапно снова начинает слышать колыбельную. — Ты больше не сможешь защищать меня? — спрашивает Манами. Отражение отрицательно качает головой, словно с грустью, и его кожа на руках становится алмазной, заставляя пальцы застыть в одном положении. — Но ты останешься? — спрашивает Манами, слыша в своем голосе надежду и тоску. (ты все еще нужен мне) Он боится сдвинуться с места, боится снова спугнуть, но отражение вдруг приближается само. Еще секунда — и его руки обвивают шею Манами, а тело прижимается к его груди, обжигая. Так можно сгореть дотла, но Манами лишь закрывает глаза, не предпринимая ничего, чтобы спастись. Он ждет и ощущает, как собирается из двух частей в одну, впитывает в себя то, что должно быть внутри, становясь вновь таким тяжелым, но… целым. Музыка в его голове звучит все громче и наконец обрывается.